Нуменорская гниль

Пламя пляшет в безумии, ограниченном его проклятой болезненно-больной Песней и несгибаемой жесткой Волей, бросает алые отблески на согбенные тела, облаченные в расшитые золотом — золотом, золотом! — одежды служителей. Высокопарные речи и надменные взоры придворных изменчиво затихли давно, сменившись дрожью благоговейного ужаса во мраке, таящемся меж высоких мраморных колонн. Нет, не таящемся — расползающемся и властвующим. Здесь, в Черном Храме, нет власти земного Короля, и даже сам Тар-Фаразон это чувствует и принимает, ломая снова и снова свою гордыню. Пламя беснуется в клетке черного железа, в воплощении Песни, в воплощении рамок преданности, хранимой тысячи лет. — Великий Вала… Шепот змеиный, хрипящий изломанно, исходит будто не из размыкающихся окрашенных алым губ — а отовсюду разом, шелестит в подолах нуменорских дам, вздымает края тяжелых плащей лордов, и всех бросает в озноб жара. Жара бескрайней жажды, любви, верности… Страха. Для них — только страха. Жрец, высокий, одетый лишь в золото украшений и багрянец брызг, черноту угольную ритуального узора на теле, берет в руки кинжал. — Взгляни на тех, кто зовет тебя, услышь голоса тех, кто не оставил своей веры тебе… — Услышь нас, о Мелькор, владыка Ночи!.. — разбитый нестройный хор шепотков порывом гнилостного смрада проносится по залу храма, но не может вползти на ступени постамента. Пламя пляшет в безумстве, и жрец смотрит на смертных, распластывающихся перед возвышением. Отвращение к ним и к тому, как ему приходится забирать власть над ними, пронимает до самой фэа, он чувствует запах разложения — не Искажения, а мертвого и гниющего трупа — от их душ и помыслов. Он бы принес всех их в жертву — но они не стоят ни ломаного гроша. Но зато тот, кто молча бьется в цепях у ног величественной статуи его Владыки — пахнет фимиамом и сталью, доблестью и силой. Пахнет светом… отчаявшимся и отчаянным. Языка он уже лишен, ни к чему во время литургии лишние слова. Чистый крик, идущий из самого сердца адана, ценнее слов. — Мой Вала, мой Мрак, мой Владыка, мой Повелитель… я еще здесь, посмотри, услышь этот хор вожделеющих голосов — они славят тебя!.. они молят тебя — услышь и награди их… Кровавыми ручьями по нагой спине стекают сияющие пряди. Он чувствует единственный взгляд, направленный ему в спину — о, он знает, кто смотрит на него. Отвратительно. Мерзко. Это невероятное кощунство — так прямо и требовательно забирать у Бога его служителя. Даже если ты великий диктатор и провозглашенный силой своей король. Но все желания исполнятся. Все до единого… Все до единого — кроме его желания. На него еще нужно время. Но он молит Великого, повторяя безумно и бесконечно под шум барабанного боя. «Вернись ко мне». Однажды эта толпа и ее коронованный выблядок распахнут Врата Ночи — и он протянет ладони к Мраку за ними. Он позовет — и наконец-то ему ответят. К барабанному гулу прибавляется хриплый изломанный вой, трескучий, как пламя, болезненный, как кровящая рана. Пламя разлетается по залу, сжигая одежды и не трогая тел, плавя золото и не оставляя ожогов. Пламя ему подчинено и покорно. Бьющееся в ногах статуи тело замирает, когда он подходит ближе. Ложится рядом, укладывая голову на хрупкое плечо. Этот почти что мальчик, юный Верный, был слишком неосторожен, слишком беспечен. Обнаженное тело жреца пылает огнем, и золотые глаза с узкой прорезью зрачка завораживают незакрытое сознание. — А чего хочешь ты? Попроси у Владыки милости — даже обманутые могут признать ошибки, совершенные обманувшими их богами, — и тебе он подарит милость. Когтистая ладонь, невероятно прекрасная в своей не-человечности, как весь жрец, весь майа — скользит по бледной коже, вспарывая ее до алого мяса в раскрывающихся рваных ранах. И мальчишка кричит, но тут же замолкает. Смотрит темными от боли и ненависти глазами на рыжее чудовище. «Убить тебя». Он не первый, и жрец хохочет, распластывая его по полу, почти ложась тяжестью плиты могильной поверх… но пальцы его скользят по замкам, вкладывают в дрожащие руки ритуальный кинжал, и окрашенные алой краской губы накрывают окрашенные кровью, передавая выдох и толику Силы. — О. Пожалуйста. Ты можешь попробовать… ведь сегодня Он исполняет любые желания. Он дает возможности. Продолжая кривить тонкие губы в ухмылке, жрец поднимается на ноги, помогает встать и мальчишке. Взгляд его скользит безразлично по беснующейся в припадке исступленного сладострастия толпе внизу. Он натыкается, как на копье, на алчущий его взгляд темных глаз Тар-Фаразона, облизывается, медленно кивая, но руки его скользят по рукам безъязыкого юноши. Сжимают ладони, заставляя крепче взяться за рукоять кижала. — Давай, малыш. Острие утыкается под ребра, и он прижимается спиной к коленям статуи, закрывая глаза и блаженно горько улыбаясь. — Пронзи меня им, так глубоко, как сможешь, — хриплый надломленный голос звучит болезненным шепотом. — Я так устал быть от Него вдали. Я так устал вести вас к его всеобъемлющей милости… попробуй освободить меня, полубога, мальчик. Попробуй избавить меня от вас, а вас — от меня. Юноша едва не роняет кинжал, ошарашенно глядя на чужую одержимо-нежную улыбку. Но все же решается, нежно, медленно вталкивает лезвие в податливую плоть… и золото из расходящейся раны течет по телу, смешиваясь с расплавленным металлом. Темное серебро глаз смотрит на эту неправильную кровь, на золотой ихор… — Хочешь попробовать ее? — понимающе шепчет жрец, рвано вздыхая — кровь плещет сильнее. — Не бойся. Я разрешаю. Юноша отшатывается шокированно, прижимает пальцы к губам, будто его тошнит от такого предположения. И оплавленный по рукоять кинжал падает на пол. Пленник глупо моргает, глядя на скачущую вниз по ступеням рукоять. Ее поднимает король, ухмыляясь — и медленно поднимается наверх. Его ждет исполнение его вожделенной мечты. А тонкие пальцы жреца оплетают медленно содрогающуюся в торопливых глотках шею. — Что ж. Ты пожелал не жизни себе — а смерти мне. Тебе дан был шанс… увы. Рывок. Хруст плоти и кости в волколачьих клыках, в пасти жестокости, впившейся в надплечье, — и крик разносится эхом дрожащим над залом, медленно затихая. Алая бурлящая отчаяньем кровь, теплая жесткая плоть… этому пиршеству придется ждать. Когти рвут бледную кожу, пробираются мучительно нежно в тесную клетку ребер, на виду у всех. — Не бойся, малыш. Там, за границей мира, мрак Ночи всех примет в свои объятья и проведет сквозь себя… Умирающее хрупкое тело сломанной марионеткой падает к ногам жреца… а живое еще сердце бьется в его ладони. Золотые кончики пальцев гладят кровоточащую плоть. — Тар-Майрон, Восхитительное сокровище Нуменорских владык! Живот сводит от отвращения. Этот напыщенный смертный, надевший корону своей невольной жены искренне верит, что имеет право на все. Даже на то, что запретно. Эта вера еще нужна. Ее нужно поддерживать. И майа опускается на колени перед ним, откладывая сердце на вскрытую, выломанную грудь, поднимая искусно подделанный раболепный взгляд. — Ты все еще не насытился, мой король?.. — Твоей искусностью и позором, твоим падением и твоим жаром, Темный Владыка Мордора, невозможно насытиться. Мой Советник… «Не твой — лишь Его!.. но твоя гордыня нужна мне сейчас…» — …ты говоришь, что любые молитвы исполнятся? — Я не отказываюсь от слов, что говорю в Его славу и во имя Истины. Он или его верные слуги — исполнят ваше желание, в зависимости от того, каково оно. Золото крови айну льется по коже, капает на пол, растекается зеркалом, в котором сияет, как всесильное божество, король, а жрец и советник его, как и статуя, вовсе не отражаются. В его мире и в этом кровавом зеркале есть лишь один владыка — он сам. И ему принадлежит весь этот мир… — Встань, Тар-Майрон. Встань и будь моим — сейчас. У ног сво… н а ш е г о, — в грубом голосе звучит насмешка, — …бога, на глазах моего народа, я желаю… — Я знаю твое желание, мой король. Оно весьма красноречиво, — позволяет себе чуть ехидный, притворно-едва насмешливый ответ Верховный жрец, взглядом указывая королю, что опусти он слишком высоко задранную голову — прекрасно бы понял, отчего так предсказуем. Тар-Фаразон очевидно злится, скалясь — он яростен и порывист, деспотичен и честолюбив, но все это в нем настолько мелко, настолько ничтожно… Саурону, что помнит истинное живое воплощение этого, он кажется мерзким и смешным лишь. Но он поднимается на ноги, терпит, не выдыхая внутри клубящийся огонь в лицо наглому насекомому, ладонь его на своей шее, вжимающую в каменное изваяние, перекрывающую воздух… — Лживый змей, — шепчет король, алчно припадая губами к раскрытой ране, смеется, растравливая ее языком, шипит, едва обжигаясь внутренним жаром. Глотает золото жадно — оно дает ему иллюзию силы, иллюзию неуязвимости. Почти бессмертие — то, которого он так жаждет. — Что скажешь, если я доставлю тебе удовольствие, бог твой, вернувшись в зримые пределы, учтет это? — О да, — сипит, сияя глазами опасно, майа. «Он убьет тебя, если однажды узнает, что ты отнимаешь снова и снова то право самому решать, кто может меня изведать, и отказывать даже ему, что он подарил мне самолично». — Что ж. Тогда я уделю этому больше времени… Вжимаясь рывком в подхваченные и заброшенные на пояс крепкие бедра, раскрашенные черным, золотым и алым, Тар-Фаразон не различает притворства и фальши ни в мягком всхлипе-вздохе, ни в содрогании тела, ни в первом — и последующих, — бархатно-алчных стонах, эхом разносимых по залу так отчетливо, будто каждый желающий услышать и узреть находится рядом. Жрец и служитель Великого Вала, незримый, неощутимый, успевший вновь — в который уж раз — подменить себя ощутимой и плотной, зримой всеми иллюзией — и пусть последствия падут на него, это не так отвратительно, из-за Готмога и его прихвостней даже привычно, пусть называют, как хотят, — легким прыжком взлетает к статуе на колени, льнет к неживому камню. Гладит ладонью выточенное им самим до мельчайшей черты переданное лицо, касается холодных сомкнутых губ и опущенных век. «Не бойся, я сохраню себя к твоему возвращению, я больше ни за что не позволю ничьим касаниям себя осквернить…» Шум затихает и снова нарастает, и все сильнее Нити, связывающиеся в клубок в зале Храма, у подножия лестницы бьющиеся, как волны моря о скалы, пахнут гниением мокрым, разложением… так не пахли даже подвалы Ангбанда, в худшие дни упадка. Тар-Майрон смотрит на них с колен Владыки с отвращением и гадливым любопытством — на сплетающиеся тела, на растекающуюся кровь, тут же сворачивающуюся под действием Песни, на стекающий мясной сок, на вино и фруктовую мякоть в жирных пальцах, на золотые цепи, стягивающие складки шей, и блеск камней, вбитых в тела… Голос его — настоящий, не иллюзорный суррогат, — неслышимо обнимает весь зал, затирая в памяти этого высокородного отребья все сомнительные моменты и чувства. И потом, когда хрипло вскрикивает у ног статуи король, майа соскальзывает — и сливается с иллюзией в миг, когда тот окончательно отстраняется. Фаразона приходится даже подхватить — бережно, скрывая брезгливость за почтением. — Доволен ли ты, мой король? — шепчет жрец, позволяя вновь чужим рукам прикасаться к своему обнаженному телу, испачканному пятнами смешанной крови — золота с алым. — На сегодня — да, — фырчит обессиленно мужчина. Иллюзия выпила его силы вместо сил самого майа. Его немой слуга подхватывает своего господина, и жрец отходит к алой крови, сворачивающейся на полу. Тело мальчишки еще теплое, хотя фэа его давно отлетела, и служитель Мрака усмехается, опускаясь на колени рядом с телом. Склоняется ниже, ниже… сминает на мгновение застывшие губы поцелуем. Мертвые не требуют ответа. Мертвые не сопротивляются. Мертвые гораздо приятнее живых. Куда понятнее. Куда… ближе. Клыки впиваются глубже в открытую рану на плече — и рвут плоть на клочки и полосы. Глоток. Сырое мясо напоминает о прошлом. Кровь обагряет ручьями подбородок и шею — и пьянит до эйфорического блаженства. Теплое сердце, что он поднимает с тела, кажется жестковатым, но он вгрызается в него со звериным урчанием, не боясь чужих взглядов. Всем сейчас будет все равно. Все сейчас сами могли бы так. Хотели бы, но не смеют даже поистине желать этого. Он смеется, поднимая застывающую руку мертвого тела. — Ты был смелым, малыш. Глупым, но смелым. Ты сможешь на какое-то время утолить голодное пламя… Клыки вонзаются — на этот раз в плоть нежного предплечья. Литургия Мрака продолжает следовать своим обычным чередом. А после весь храм обнимает пламя, выжигающее лишнюю память вновь.