Кофе и другие вредные привычки

Каждое новое утро Ника ничем не отличается от предыдущего. Монотонная трель будильника и настойчивое мяуканье Ватсона будят ровно в семь. В крохотной квартирке над кафе все под рукой: двенадцать шагов от кровати до холодильника, три шага в сторону – включить чайник, пока Ватсон пританцовывает у ног. Щедро наполненная любимыми консервами мисочка останавливает пляски. Теперь десять шагов до скромного санузла. Наспех принять душ, почистить зубы. Мазнуть взглядом по своему отражению в зеркале: привычная небритость уже не напрягает. Она словно символ его новой жизни вдали от лощеных надменных засранцев с тоской во взгляде, их накрахмаленных белых воротничков и жизненного кредо: work hard, play hard. Ник запоздало понял, что играли и с его чувствами. Уйти из мира известных корпораций и высоких зарплат оказалось легко, если бежишь от боли предательства. А арендовать на выходное пособие пустующее под квартиркой помещение и сделать там кафе – далось сложнее. Но инвестиции и труд окупились, уже второй год Ник успешно поил посетителей ароматным чаем и кофе из зерен редкой обжарки. За пару минут до открытия Ник спускается вниз. Яркая вывеска “New York” оживает с тихим треском. Ник включает старенький радиоприемник и запускает прогреваться кофе-машину, ведь посетители вот-вот войдут в стеклянную дверь, наполняя его размеренную жизнь живым общением. Обязательно заглянет сосед Стив, напоминающий Вустера. Угловатый, вечно опаздывающий на работу, распаленный утренней склокой с женой Эбби. И, конечно же, будет опять смущаться бесплатного сэндвича, поданного с черным американо. Отмазка о почти просроченной дате продолжает работать, надо только не забыть заклеить этикетку. Следующей появится мадам Фрили – Грета Гарбо на пенсии. На некогда красивом, но отмеченном морщинами лице выделяются выразительные глаза. А в них всегда отражается глубокое понимание жизни, словно она давно уже приняла все свои слабости, а главное – чужие. Нику иногда становится не по себе – мадам смотрит будто в самую душу. А ему стыдно, нет там ничего стоящего. Пока мадам будет пить капучино с миндальным круассаном, расположившись за столиком у окна, обязательно заглянет мистер Чарльз Бейфилд. Он просит себя называть по имени, но его военная выправка и зычный голос мешают Нику фамильярничать. Мистер Бейфилд предпочитает двойной эспрессо. Ник приносит обязательную добавку. Как и мадам Фрили, мистер Бейфилд, напоминающий сержанта Фрая из “Боевого коня”, сидит долго. А для постоянных покупателей каждые полчаса Ник ввел бесплатное повторение напитка. Он иногда задается вопросом, почему эти двое упорно садятся за разные столики и редко перебрасываются ничего не значащими фразами о погоде, может, им стоило бы попытать счастья друг с другом? Оба давно одиноки. Нику даже иногда кажется, что в коротких взглядах он может уловить робкий интерес. Но то ли горький жизненный опыт, то ли нежелание менять привычную жизнь упорно держат их на расстоянии. А жаль… Ближе к десяти Ник начнет поглядывать на часы. В это время приходит он. Запретный плод. Неожиданное увлечение, остающееся мечтой. Лола, подрабатывающая после учебы вторым баристой, постоянно ворчит:       – Ты как ретро-автомобиль – стоишь, пылишься в гараже, вместо того чтобы жить полной жизнью. И ни туда – ни сюда. Нравится – подойди, познакомься. А то вздыхаешь, грезишь. Как Йейтс, еще стих сочини.              – Ага. Предложи еще глазами его пристрелить…        Ник знакомиться просто так не может, хотя уже давно хочется перейти от дежурных фраз к чему-то большему. Но в присутствии этого большого, как белый медведь, бородатого мужика Ник теряет всю свою уверенность. Этот посетитель напоминает Хемингуэя: мужественное лицо с хитро­ватым прищуром, стильная бородка, свитер грубой вязки. К нему тянет как магнитом. Но нахрена тому недоюрист с малоприбыльной кофейней и полным раздраем в жизни? Вот и Ник не знает. “Эрнест” пьет свой латте небольшими глотками. Ник завороженно смотрит на губы, что касаются ободка чашки. Он многое бы отдал, чтобы почувствовать, как они скользят по его коже. Как останавливаются на соске, как спускаются ниже… Ещё ниже… Дверной колокольчик дзынькает, Ник быстро берет себя в руки, радуясь, что щетина скрывает горящие щеки. А стойка – кое-что другое. Натирая вынутые из посудомойки чашки, он дает зарок подыскать кого-то для здорового, мать его, ни к чему не обязывающего секса. И его наконец-то отпустит. Прибежавшая после пар Лола врывается шумным ураганом. Пересказывая последние новости, она заплетает пестрым шарфом яркие дреды, сооружая на голове прическу-шапку. и ставит в духовку пироги, готовясь к заказам после полудня.       – А у тебя как дела? – спрашивает она, едва заметно кося в сторону “Эрнеста”. Ник пожимает плечами:       – Да все как обычно, без происшествий. Осуждение в ее взгляде можно разливать в банки.       – Кстати, скоро Рождество, ты вообще за временем следишь? – перескакивает она на новую тему. Ник задумчиво смотрит на висящий на стене календарь и понимает, что до праздника месяц. Пора доставать мишуру и украшать зал, но настроение на нуле. В этом году осень пролетела незаметно. Или Лола права, Ник настолько отстал от жизни, что смену сезонов замечает только по календарю? Пятиминутка для выхода на перекур кажется сейчас жизненно необходимой. Сдвинув вперед шляпу, Ник опирается затылком прямо в стылые кирпичи. Здесь, за углом у служебной двери, можно спокойно покурить. Ник не часто потакает этой вредной привычке, но иногда накрывает безнадега и удержаться невозможно. Отсыревшая сигарета тухнет, зажигалка бесполезно чиркает колесиком, натужно чихая слабыми искрами. Ник ругается вслух. Чуть тише, чем требует душа, чуть громче, чем следовало. С улицы слышатся шаги. Пряча в карман телефон, его вторая вредная привычка подходит ближе. Надо ж было так спалиться перед тем, кого никак не получается заинтересовать… Вблизи он еще больше похож на медведя – широкие плечи, которых никогда не будет у Ника, сколько в зал не ходи, кажется, могут прикрыть от любых проблем. Одна ладонь с неожиданно ухоженными пальцами тянется к нему, а во второй (без всяких обручальных колец) мерцает огонек зажигалки. Ник завороженно затягивается, забывая поблагодарить. Только и может, что смотреть в невероятно ясные глаза, в которых неожиданно мерещится поддержка. Теплые пальцы едва уловимо ласково касаются скулы, и Нику становится жарко.       – Я часто здесь бываю, – мягкий голос греет получше всяких каминов. Нику слышатся в нем какие-то южные нотки. Побережье, горячий песок, терпкий портвейн и дым сигар, закаты у моря и долгие прогулки вдвоем…       – Можно пригласить тебя куда-нибудь? Просто пообщаться? Выпить…              – Кофе? – ляпает Ник.       – Можно и кофе, – он склоняет голову, будто прикидывая что-то. – Но мне надо уехать. Вернусь ближе к Рождеству. И если не передумаешь…       – Согласен.        Ник быстро докуривает, с трудом сдерживая смущение. А когда относит мусор в старую банку в углу, мужчина его мечты уже, прощаясь, взмахивает рукой из-за угла. В кафе его столик уже пуст.       – Ушел кавалер, – пожимает плечами Лола. – Вышел поговорить, а потом вернулся и быстро собрал вещи.        Сердце у Ника стучит, закладывая уши ватой. Ему горячо. Внутри кипит предвкушение вперемешку с сомнениями. Ему не привиделось? Но салфетка с несколько раз обведенным знаком вопроса заставляет облегченно выдохнуть: Ник все это время не единственный тонул в нерешительности. Дождливая осень медленно перетекает в промозглую зиму. Утреннее танго в квартире повторяется, как день сурка, да в кафе каруселью появляются и исчезают знакомые посетители. Ник нервничает, поглядывая на календарь. “Ближе к Рождеству” - это когда? По закону подлости в середине декабря нападает проклятый вирус: температура, пропавший нюх и противный кашель. Лола таскает болящему еду и лекарства. Ватсон мужественно терпит, пока Ник оторвется от подушки, чтобы доползти до ванной, а на обратном пути насыпать еды. Сил никаких. Ник все еще помнит о свидании, но ему бы выздороветь. Зато сны Нику снятся самые что ни на есть эротические. Он, дурак, даже имя не спросил, но неизменно просыпается от фантомного запаха кофе и табака. Рождественское утро звенит смсками, и Ник решает сходить в душ. От Лолы никаких вестей, так что свидание, похоже, так и останется в мечтах. Звонок застает Ника врасплох, и когда он добирается до двери, на пороге обнаруживает пакет с вязаными носками и ужасно дорогим чаем. С открыткой от мадам Фрили и мистера Бейфилда. Ник улыбается, пока читает поздравления и самые искренние пожелания счастья. После второго звонка он находит рождественский пирог с индейкой от Стива и Эбби. Может быть, в новом году они будут меньше ссориться? Следующим был подарок от Лолы: бутылка пряного вина для глинтвейна и строгая инструкция не пить его с микстурой от кашля. Поэтому Ник вместо обеда принимает большую кружку праздничного зелья, сваренного под бдительным оком Ватсона. В голову ударяет знатно, хотя вечер только начался. Ник включает рождественские фильмы и дремлет в новых носках, забив на запеченный пирог – можно потом и холодным поесть. А этот звонок в дверь снится, или?.. Этот сон даже слаще остальных. Как объять необъятное, шерстяное, пахнущее вечерней моросью и табаком? Как объяснить, что ждал только его? Не надышаться, не оторваться. И как же приятно свернуться под боком. Оказывается, это просто - довериться и перестать быть сильным, если рядом тот, кто это оценит и поймет. Просыпаться после такого и сладко, и горько. Жар спал, а в голове ясно и пусто. На кухне слышится какой-то шум, не разобрать, Ватсон, что ли, чудит? А потом его вернувшееся обоняние улавливает запах свежесваренного кофе.       – Я же обещал. Так как насчет кофе в постель? – похоже, у Ника появится третья вредная привычка, особенно если вторая останется с ним навсегда. Ник улыбается, глядя в любимые глаза. Ватсон же переживет, если в их квартире появится еще один претендент на место в постели?