Goodbye, Mr. Bradford

Самолет приземляется в серость. Графитовое полотно посадочной полосы, скелеты деревьев, кубики домов вдали — все в разбросе по шкале серого. И только он ждет в аэропорту ярким пятном, прижимая к груди мою фамилию. Он — мое условие. Меня должен встречать не шофер, не партийная шавка, не плоскомордый кгбшник, только он. Личный переводчик. «Считайте это прихотью». Все считают. — Добро пожаловать, мистер Бредфорд, — зябкое, вынутое из перчатки пожатие. У него всегда холодные руки. — Добрый вечер, Анатоли. — Кажется, он Грьи-ко-ре-вьич, но меня не обременяют подобным варварством. — Как долетели? Усталые глаза за очками в толстой черной оправе, вечная складка над левой бровью, неловко приглаженные волосы. Я знаю, они кашемировые на ощупь. Я так долго молчу, разглядывая, напоминая себе этот образ, что он переспрашивает. — Хорошо долетели, мистер Бредфорд? — Прекрасно. Восьмичасовые задержки — мое любимое хобби. — Отлично. Значит, опоздание шофера вас только обрадует. Он хамелеон. Растворяется в моем цвете, мимикрирует выражением лица и юмором, акцентом — под мой йоркширский. Даже походка, когда я вручаю ему дорожный дипломат, повторяет мой шаг. У выхода косится на мой блейзер. — Надеюсь, вы взяли что-то теплее. — Поучает меня, а сам в куцем пальто прямиком со страниц своего обожаемого Достоевского. — Вчера выпал снег. За стеклянными дверями падают жирные белые мухи. Я уже чувствую их голым затылком. Надеваю шляпу. — Ненавижу зиму. — Мы называем это октябрь. Мы выходим на оледенелые ступени, мимо снует серость. Хочется заесть, засмотреть, задышать ее цветом. В руки сама скользит белоснежная пачка с красной лентой, золотая фольга, стройный ряд оранжевых фильтров «Эмбасси Голд». Чирк, пш-ш-ш, вдох — и мир становится чуточку ярче. Он молча стоит рядом. Хочешь? Конечно хочешь, я знаю. Но никогда не попросишь. Что же, гордость должна вознаграждаться. Просто не сразу. Я делаю три роскошные затяжки, прежде чем протянуть ему пачку. — Спасибо, мистер Бредфорд. Он курит молча, быстро, впрок, по бродяче-котовски. Когда невдалеке дважды мигают фары, вдыхает до фильтра. — Машина. Василий отвезет вас в отель. Скрип-скрип, балморалы скользят по тонкому, будто кремом намазанному слою снега. Снежинки в свете фар кружат особенно нервно. Водитель Василий — черный и волосатый, как и его шапка, — открывает дверь и снова садится за руль, а мы немного стоим друг напротив друга. — Чтобы завтра не было накладок, я не против сейчас… м-м-м… «пройтись по докладу». — Он знает, что это значит. Короткий взгляд из-за очков в толстой оправе. На меня — на волосатый затылок водителя — снова на меня. Нехорошие, опасливые взгляды. — Я изучил вашу работу, мистер Бредфорд. Уверяю, я готов. Сегодня лучше отдохните. Ах вот как? Я беру его предложенную ладонь — и тяну на себя. Несильно, просто чтобы помнил. Он скользит по льду, едва успевает упереться мне в грудь. — Мистер Бредфорд… — сразу отдергивает руку. Хочет звучать твердо, но на «форде» голос брякает фальшивую ноту. Я молчу — и только смотрю. Мое предложение еще в силе. Теплая машина и отель вместо метро и общежития, ну же. — Завтра важный день… — оправдывается он, не глядя в глаза. — Завтра скучный день, — я усаживаюсь в машину. Зато интересный вечер. Он вдруг поднимает взгляд. — See you, mister Bradford. — Никогда не говорит «goodbye», только «see you», даже в аэропорте. Всегда по-собачьи ждет новой встречи. В ответ я хлопаю дверцей.

***

Он полиглот. Он лучший. Филолог — а мой доклад перевел блестяще, ни разу не споткнулся ни на «высокообогащенных урановых системах», ни на «когерентных модификациях теплоносителей». И сейчас, на званом ужине, так же легко переводит смолл-ток, подстраиваясь к собеседнику на любом языке. В жизни не выглянув за «занавес», свободно гавкает с фон Грюссом, тараторит с Альенто, мурлычет с Деларю. Особенно с Деларю. Какого черта он любезничает с лягушатником, лицо у которого так и просит оплеухи? Зачем слушает, как этот идиот самозабвенно плетет ему про бериллиевые нейтронные отражатели? Еще один стакан виски — и пора вмешаться. — Идиоту ясно, будущее за многослойными отражателями, — выходит резче, чем нужно. — Бериллиевые — это так… — я щелкаю пальцами, — «retró». — Это все, на что хватает моего французского, но судя по лицу Деларю — он понял. Теперь главное, чтобы понял и его собеседник. — Анатоли, нам пора. Нужно… м-м-м… «пройтись по докладу». Смущение начинается с самого верха скул. Люблю смотреть, как краска стекает до шеи.

***

В машине сухо от щедрой печки. Он сидит рядом, не касаясь. Облизывает покрасневший рот. Представляю, как у него за день работы устало горло. Как будто слушая мысли, он сглатывает, дергает кадыком. Накрахмаленный воротник впивается в тонкую кожу. Если бы вчера не ломался, я бы дотерпел до отеля, а так — пусть платит. Моя ладонь прямо сейчас должна лежать у него на брюках. Он резко вдыхает, вжимается в сиденье. Открывает рот. Я прикладываю палец к губам, как маленькому. — Береги связки. Вот так. Лучше просто зажмурься. Он вздрагивает, когда я глажу через брюки. Между ног уже горячо, твердо. Думал обо мне? Даже когда переводил про коэффициент размножения нейтронов? Ну-ну, не дыши так громко, ты же не хочешь, чтобы Василий услышал. В номере можно наконец избавить его от колючей, уродливой одежды. Неуклюжий пиджак, очки, рубашка, брюки. Смехотворные трусы, в которых он выглядит студентом Итона на пятничной порке. Прочь, все прочь. Оставить только галстук. Такую шлейку можно затянуть, дернуть ближе для поцелуя. Чтобы терпел, чтобы не двигался даже когда зубами. А еще галстуком можно завязать глаза. Сделать беспомощным, заставить слушать. — Открой рот. Мне нравится, какое податливое у него горло. Давай, полиглот. Глотай, ты же умеешь. Ты лучший. Еще, еще. — Убери руки. Теперь дыши. Подбери слюну, ты не собака. Он кашляет, тяжело хватает воздух. Обжигающий, красивый, щеки расписаны советским флагом. Если звонко ударить, кожа темнеет в королевский пунцовый — еще лучше. Это тебе за Деларю, будешь знать, как изменять короне. — На кровать. В темноте белое тело гладко светится куклой, манекеном. Только манекен так не скулит, не извивается, не раздвигает ноги. Нет, он живой, настоящий, он горячий внутри, он пахнет потом, он подается навстречу, чтобы глубже. Он хрипит, если сжать горло. Мычит, если ударить. А потом утыкается в подушку и сипит туда, воет на одной ноте — глухо, так, что знаю только я. Ну все, все. Хватит. Стены тонкие, могут услышать. Вот молодец. Теперь иди умойся. Мягко шлепают босые пятки. Чирк, пш-ш-ш, вдох. С «Эмбасси Голд» в голове наконец снова мысли. О да, ради этого, ради него я и терплю пару раз в год серость, холод, разруху. С ним всегда горячо. Мой личный ядерный реактор. Когда он ложится рядом, я протягиваю пачку. — Спасибо, мистер Бредфорд. Иногда мне нравится, что после безмолвного секса, оттраханный, он принимается болтать о своем, как будто его больше некому слушать. Я пускаю дым в потолок, и в нем растворяются: «…нет, предпочтение коммуникации герменевтике это, конечно, предсказуемый выбор, но ведь обогащение русской литературы…». Ну что за бред… Ах да, его докторская. Что-то про сравнительные переводы на языки индоевропейской группы… Мальчик, в Европе ты бы давно уже жил на гранты… — Париж! — Что? — я даже просыпаюсь. — Летом ваша конференция в Сорбонне! Наши тоже поедут. — Голос сбивается. Смешно: по термоядерным носителям летал, а сейчас запинается о слова-барьеры. — Я… я никогда не… Если бы вы… только замолвили… если бы я только… кафедра перевода… Впервые у него так горят глаза. Глупый. Показывать тебя Европе? Там слишком много «Эмбасси Голд» в чужих карманах. Нет, ты мой грязный чистый секрет. Только мой. Мой, запомнил? А кроме того, туда наверняка напросится Элен. Ты был бы не лучшим подарком на годовщину. Целую его в морщинку над бровью. — У меня скоро вылет. Глаза тускнеют. Он встает. Молча собирает одежду. У самой двери замирает — и от незнакомого, затвердевшего взгляда сердце бьет в горло. На мгновение кажется, сейчас он скажет: «Goodbye, mister Bradford». Скажет?.. — See you, mister Bradford. Выдох получается нервным, я кашляю дымом.

***

Париж летом — пекло. Бомжи, грязь, заторы на дорогах. В такси Элен потеет в своем шелковом платье. Чувствую запах даже через шанельные альдегиды. Сжимаю ей руку. — Остановись на этот раз вовремя, договорились? — Не хочу, как в прошлый раз слышать крики, звон стекла и испуганное: «миссис Бредфорд, прекратите!». С опозданием на полчаса мы на месте, в бальном зале Сорбонны. Мой переводчик, зеленый французик, — посмешище. Дрожит, краснеет, мнется. Представляю, как завтра на выступлении он трактором проедется по докладу. Он и сейчас-то, на торжественном открытии конференции, никак не может вспомнить «жидкостный натрий». Так, мне нужно еще виски. У бара — Деларю. Что ж за везение! — О, Джон! Кто это с ним?.. — Здравствуйте, мистер Бредфорд. Нет, нет… Это невозможно… — Откуда... — в груди взрывается от вида знакомой морщинки над бровью. Но реальность догоняет — и у меня леденеют пальцы. Деларю светится, как головка сыра. — Представляешь, Джон, осенью, после конференции, Анатолий рассказал мне о своей докторской, а я написал знакомому профессору в Сорбонне. И кафедра предложила грант. Анатолий уже пару месяцев тут. Ну и в благодарность завтра меня переводит. Я сжимаю кулаки, чтобы не вцепиться обезьяне в морду. — А по вечерам — вы «проходитесь по докладу»? Тоже в благодарность? Деларю поднимает брови. А потом смеется. — Да нет же, мой перевод только днем. Заставлять переводчика работать сверхурочно — это так... — он щелкает пальцами, — "retró". Сзади вскрик, звон стекла и испуганное: «миссис Бредфорд, прекратите!» Похоже, надо срочно уезжать… Уезжать, да. Уезжать! Точно! Я хватаю холодную ладонь, дергаю ближе. Все, довольно. Хочу его здесь, рядом, хочу каждый день слышать робкое «see you». — Поехали со мной! Плевать на Сорбонну, я найду тебе грант в каком-нибудь Оксфорде, я сниму дом, я все сделаю. Поехали, ну? Он смотрит мне в глаза. Осторожно вынимает руку. И молчит. Молчит. Молчит. А потом открывает рот. И отчего-то я знаю, что он мне сейчас скажет.