Западающие клавиши

      Дед часто повторял: если писать не о чем, либо дай себе отдых, либо получи новые впечатления, либо создай атмосферу, в которой писать захочется. Во время очередного чтения избранного фрагмента дебютного романа, разошедшегося огромным тиражом, Томас бросил свежий взгляд на текст, и словно пелена с глаз спала — это больше не его история. Милый, наивный, скромный юноша Джек, только начинающий познавать окружающий мир, после бесконечных правок и согласований с планами издательства превратился в дерзкого плохиша, потому что этот образ, по мнению команды Томаса, больше привлек бы аудиторию.       Томас, встречая на полках книжных вычурную, броскую обложку «Взросления», каждый раз презрительно кривил губы и отворачивался. Не выдержав давления совести, он еле дождался окончания прописанных в контракте мероприятий, порвал с Мелиссой — все равно их отношения уже полгода планомерно катились в пропасть — отключил телефон и уехал в богом забытый Смоукхилл, в дом покойного деда. «Подумать о персонаже и поймать вдохновение» — объяснил он издателю, настаивающему на второй части истории Джека, пока образ еще популярен в глазах толпы.       Томаса тошнило и от героя, и от книги, и от издательства, и от самого себя. Искалечив образ чистого, храброго юноши, что каждый раз вспыхивал под веками отчетливее некуда, он чувствовал, что искалечил заодно и теплые воспоминания детства, послужившие источником вдохновения.       По словам матери, за домом дедушки ухаживал наемный работник. Участок и впрямь выглядел аккуратно. Газон недавно подстригли, забор выкрасили насыщенной изумрудной краской, сухие листья от пары древних плодовых деревьев, лысых и поникших из-за стылого ноября, кто-то заботливо убрал. Двухэтажный каменный дом внутри ничуть не изменился — прохладная вода из душа еле текла, кнопка старенького унитаза работала через раз, а холодильник гудел так, что дрожали скрипучие половицы. Но каждый уголок скрипучего старого здания пропитался хорошими, теплыми воспоминаниями.       Томас старался держать себя в руках. Сначала на всякий случай провел влажную уборку на первом этаже, где находились скромная ванная, кухня, гостиная и чулан. На второй, с тремя уютными маленькими спальнями и кабинетом деда, заходить было больно, но нужно — требовалось забрать кое-какие вещи и проверить, как поживает библиотека. Томас решился подняться только на второй день, после изнурительной и долгой внутренней борьбы. Подкрался к двери кабинета на цыпочках, хотя дом пустовал уже два года. Бабушка не выдержала разлуки и покинула этот мир через пару месяцев после смерти дедушки.       Томас перекатился с пятки на носок и обратно, положил руку на холодную латунную ручку, тяжелую, в стиле ретро, с узорами, похожими на мандалу. Дверь тихо скрипнула и открылась от легкого толчка. Взгляду молодого человека предстало небольшое помещение, три стены которого занимали стеллажи, гнущиеся под весом многочисленных книг. В нос ударил запах табака от старой дедовой трубки, книжного клея, старой комнаты и едва ощутимых ноток бабушкиных жасминовых духов. Томас на негнущихся ногах подошел к столу, стоящему возле единственного большого окна. Пара стилизованных статуэток-колонн, привезенных отцом Томаса из командировки в Грецию, покосились, а кое-где и треснули. Одна из них свалилась прямо на печатную машинку, стук клавиш которой Томас помнил с самого раннего детства. Изящная лупа с узорной кружевной ручкой лежала боком, небрежно накрытая листом бумаги, будто Джек Коллинз только-только отошел, чтобы украсть с кухни чашку ромашкового чая и пару фирменных яблочно-коричных булок жены.       Вчитываться в бумаги, разбросанные по столешнице, Томас не стал. Скользнул пальцами по пустой каретке печатной машинки, вспомнил, что две клавиши западали, издавая отличный от других забавный звук. Нажал на них, услышал знакомое цоканье, выглянул в окно, где на нагом дереве все еще раскачивалась одинокая детская качель, и разрыдался вдрызг, впервые за последние два года разрешая себе такую роскошь.       Его герой, Джек, был почти полностью списан с молодого дедушки. Томас даже имя менять не стал, лишь пофантазировал, как бы вел себя его всезнающий, справедливый и добрый дед, если бы помолодел на сорок лет и оказался в современном мире — хаотичном, ненадежном, постоянно меняющемся. И эту драгоценную память, его родного человека опозорили и переврали, подгоняя под нелепые стандарты индустрии, а Томас позволил, развесив уши, погнавшись за легкой прибылью. Даже на похороны деда опоздал, ловя вдохновение для финальных глав в компании приторной Мелиссы на Мальдивах.       Томас чувствовал себя грязным предателем. Возвращаться в опустевший, осиротевший дом — такой холодный без бабушкиного смеха и бесконечной болтовни, похожей на чириканье птички, и без дедушкиных беззлобных подколок — оказалось намного больнее, чем Томас представлял. Зажав рот, чтобы не плакать слишком громко, он съехал на пол и уперся в письменный стол спиной, желая ощутить хоть какую-то опору. Слова любви и извинений рвались из груди неудержимым потоком, и Томас позволил им выйти, изливая душу перед книжными полками и старой машинкой, раз перед родными не успел. Даже горло заболело от всхлипывания и тихой мольбы, а глаза превратились в узкие зудящие щелки.       Звуки легких шагов и поскрипывание лестницы стали для него полнейшей неожиданностью. Дверь распахнулась, на пороге встал молодой человек лет двадцати пяти, ровесник Томаса. Низкий, худенький, с льняными кудряшками и светлыми глазами. Вязаный нежно-лиловый свитер на пару размеров больше, чем нужно, закрывал тело до середины бедра и придавал парню вид мягкой зефирины. Увидев красного и опухшего от долгого плача Томаса, незнакомец охнул, прикрыв рот крохотной ладонью, и поспешил к нему, помогая подняться.       — Ты чего сидишь на полу, холодно же! Ты как сюда попал? На бродягу вроде не похож. Пошли вниз, я тебе заварю какао или чай, согреешься хоть. Ух, тяжелый! Стоять можешь?       Парень доставал макушкой до уха Томаса и до боли знакомо пах жасмином и булочками. Его высокий, переливчатый голос завораживал, и Томас без возражений позволил отвести себя вниз и приготовить какао.       — Меня Люк зовут, а тебя? И как ты сюда попал? Я же точно помню, что закрывал участок.       — Томас Джозеф Коллинз. Внук прежнего хозяина дома, — пояснил Томас тихо и подавил болезненный вскрик, когда Люк достал из сумки, принесенной с собой, пакет с кручеными булочками, вкусно пахнущими яблоком и корицей, и гостеприимно выложил на тарелку из посудного шкафа.       — Так ты и есть Томми? Дядя Джек и тетя Энни о тебе много рассказывали. Они тобой очень гордились, говорили, ты станешь большим писателем. Намного лучше, чем дядя Джек.       — Нет, — Томас сглотнул ставшее комом в горле сладкое какао и сморгнул слезы. — Не стал. Я предал даже память о них. Потерял себя и вдохновение. Вернуться сюда было плохой идеей.       — Ничуть! Что бы ни случилось, я уверен, ты справишься, — чуть щербатая из-за промежутка меж передними зубами улыбка Люка осветила дом весенним солнышком. — Ой, дядя Джек тебе оставил кое-что. Сейчас.       Люк умчался наверх, маленький и юркий. Вернувшись, он бухнул перед Томасом пухлую папку. Томас несмело потянулся и раскрыл завязки, по-старомодному повязанные бантиком. Перед ним лежала рукопись. Полноценный роман под названием «Зрелость Джека», набранный на печатной машинке, в уголке каждого листа — размашистая подпись деда. Заглавные буквы каждой главы были обведены, Томас пролистал странички и сложил фразу, как в их наивном детском шифре: «Томми, я горжусь тобой». В конце лежала записка, написанная дедушкиным витиеватым почерком:       «Этот роман о моей жизни теперь твой, делай с ним, что хочешь. Томми, мы с Энни гордимся тем, что ты вырос таким замечательным человеком. Я знаю, в твоей жизни будут моменты, когда захочется опустить руки, но ты справишься. Ты мой внук, ты Коллинз по крови и по духу, ты писатель, и не из последних. Мы тебя любим, малыш, и очень скучаем. Береги себя, подружись с Люком и позаботься о нем, он хороший мальчик, но бывает неуклюжим и болтливым.       

Бабушка и дедушка (Джек и Энни)».

             — Ты прости, что я тут хозяйничал. Я живу с семьей через улицу, у нас маленький дом, всемером тесно, вот я и сбегаю сюда. Убираюсь, слежу за порядком, мне твои родители платят по сто баксов в месяц. Я же нормально справляюсь, тебе все нравится? — Люк вскинул взволнованный взгляд и натянул рукава на кончики пальцев, будто страшно замерз.       Томас пробормотал благодарственные слова, поднялся на второй этаж, уже без страха и боли вошел в спальню дедушки и взял из шкафа клетчатый красно-черный шотландский плед, такой же ретро, как и все остальное в доме. Вернувшись на кухню, он старательно закутал хрупкую фигуру Люка в мягкую ткань, пахнущую саше с лавандой.       — Это же любимый плед дяди Джека, зачем ты мне его дал?..       — Мне старшие велели о тебе заботиться, кошка-неуклюжка, —улыбнулся Томас, мягко щелкнув по носу-пуговке. — Ты отлично поработал над домом. Спасибо.       — Я старался. Ой, кстати, когда я читал тете твою книгу, она много смеялась, говорила, дядя Джек в молодости был именно таким. Ты правда напишешь продолжение? А когда оно выйдет?       — Бабушка… смеялась? Вышел таким же?.. — тупо переспросил Томас, с трудом собрав звуки в слова.       — Ну да. Он за ней агрессивно ухаживал и старался казаться крутым. Они гордились тобой и твоим талантом, Томас. А можно автограф, пожалуйста? Моя младшая сестренка твоя фанатка. Ты кушай булочки, я сам делал по рецепту тети Энни.       Томас ощутил знакомое покалывание в кончиках пальцев — жажду выплеснуть слова на бумагу. Решительно встав, он прихватил тарелку с булками и теплую ладошку Люка и потащил наверх. Приземлил парня на старенький продавленный диван в кабинете, закутал плотнее в плед, сел за стол и вставил в каретку чистый лист.       — Посидишь со мной? — спросил он робко, столкнувшись взглядом с глазами цвета моря. — Вдохновение накрыло.       — Конечно! Люблю слушать, как клавиши стучат, там R и K немного западают.       Томас покосился во двор. Одинокая качель поскрипывала на промозглом осеннем ветру. В кабинете пахло яблоками, корицей, жасмином и бумагой. Сзади уютно шуршал пледом Люк. Дом больше не казался холодным и пустым.       Как и душа Томаса.