Take me back to Eden

***

Ступни босоного шлепают по влажному прохладному песку, оставляя отпечатки на ровной поверхности побережья. Сатору держится чуть поодаль от киселя водной глади, чтобы не потревожить мерцающее сияние. Сегодня штиль. Вдали шевелится бездна океана под беззвездным, затянутым облаками небом. И совсем рядом, почти у ног невесомо колышутся тысячи, сотни тысяч светящихся точек, прорезая тонкими иголками синеву. Словно кто-то уронил ночное небо, и оно поменялось местами с океаном. Густые разливы неона фосфоресцируют всеми оттенками лазури. Крошечные микроорганизмы, вобравшие в себя ранее пролитый на них свет, чтобы скупо делиться им после того, как звезды скрылись за клубами туч. Тихо. Как полуденным знойным летом, когда воздух кажется застывшим липким маревом. С одной лишь разницей: вместо стрекота цикад — плеск волн на грани слышимости. Сатору приходит сюда не так часто. Сатору приходит сюда, когда кто-то снова умирает. Он знает, что вот там поодаль есть пару камней, откуда открывается лучший вид на природную аномалию. Но сегодня Сатору не бредет до своего места наблюдения, тяжело опускается прямо на песок. Зарывается пальцами ног в вязкую топь, шевелит ими, пытаясь протолкнуть еще поглубже. Важно чувствовать хоть что-то. Пытаться найти какой-то якорь в реальности, который удержит от погружения сознания на дно. Хвататься за звуки океана, за ощущение рыхлого, утекающего из-под ступней берега. Смешно. Сильнейший маг цепляется за песчинки и за свечение крошечных одноклеточных, чтобы не сойти с ума окончательно. Движения светящегося прилива гипнотизируют глаза. Сатору может представить, что мерцающие огоньки манят его, зовут окунуться и уже никогда не выныривать на поверхность. Там должно быть уютно, спокойно. Резкий свет больше не будет разъедать глаза. На глубине нет неприятных звуков, нет истошных криков. Сатору сглатывает скопившуюся во рту липкую слюну, вместе с этим сглатывает непреодолимое желание подняться и слепо брести в воду. Он снимает повязку с глаз. Она не мешает смотреть. Она мешает чувствовать. Черная полоса ткани ложится на песок кривым росчерком. Как выброшенная на берег мурена. Взор размазан фосфоресцентными бликами, и Сатору кажется, что повязка извивается пару раз, замирая. Тихий смешок срывается с губ, тревожа просоленный воздух. Оказалось, что телепортировать сюда себя гораздо проще, чем собрать по кускам принесенную с собой бутылку виски. Так чтобы стекло и янтарный напиток собрались обратно в правильной последовательности. Сатору сжимает в руке горлышко. Поднимает перед глазами, глядит сквозь призму стекла на свечение океана. Мерещится, что он поймал его сияние в бутылку. Воображение дорисовывает несуществующий кораблик на горизонте. Сатору ловит и его в прозрачную тюрьму. Болтает виски, любуется маленьким рукотворным штормом. Если потереть нагретый руками бок, появится волшебный джинн? У него будет три желания? Или сильнейшему шаману положено меньше? О чем нельзя желать? Вроде бы, нельзя просить бесконечное число желаний, нельзя всемогущество, нельзя воскрешать, нельзя влюбить в себя, нельзя убить. Два из пяти у Сатору есть по праву его существования. О последних трёх он молил бы на коленях. Нахуй такие желания. Сатору еще раз задумчиво смотрит на бутылку, помешивает виски. Замахивается широко и кидает её за линию горизонта. Не следит за траекторией полета, сразу откидывается локтями на песок и закрывает глаза. Вслушивается. Так и не различает всплеска от удара о воду. Неужели так далеко забросил? Странно. В этом кристаллизованном моменте он улавливает даже шуршание песчинок из-под ногтей. Сатору хорошо помнит, как пришел сюда впервые. Тогда тоже кто-то умер. Вспомнить бы кто… Так удивительно, будто это место высасывало воспоминания, оставляя в голове только приятную расслабленность. Он ложится на песок всем телом, складывает ладони под голову. Считать секунды бесполезно. Сатору сбивается несколько раз, так и не досчитав до двадцати, и просто ждет, рассматривая мазутные пятна облаков, застилающие небо. Наверное, скоро будет шторм. Может, проходит несколько солнечных лет, а, может, двадцать секунд, прежде чем чужое присутствие становится явным. Сатору не поворачивается, даёт себе еще немного времени, чтобы насладиться этим моментом, размазать его по всем органам чувств: послушать шуршание одежды от движений, принюхаться к почти позабытому запаху, такому родному раньше, такому едва знакомому сейчас. Ощутить на гранях включенной бесконечности вибрацию невидимого щита, чтобы тут же отключить его к чертям. — Тебе не стоит приходить сюда. Голос звучит в самой черепной коробке, эхом резонируя по стенкам. — Тебе тоже. Но мы все еще тут. Сатору приоткрывает веки, поворачивает голову, когда Сугуру опускается рядом на песок. Взглядом скользит лениво по синим шароварам брюк, расстегнутому пиджаку, наброшенному на плечи. По непривычно длинным распущенным волосам. У Сугуру возмужавшие черты лица, раздавшиеся плечи и грудь. На фигуре преступного мастера проклятий в розыске форма техникума. Абсурд. Не вяжется. Образ жжется в голове Сатору своей неправдоподобностью, заставляет сощуриться до проступивших в уголках глаз слезинок. — Ты в форме, — Сатору кончиком пальца цепляет край чужого пиджака, убеждается, что ему не мерещится, когда грубоватая ткань привычно шуршит под подушечками. Та же материя, что и десять лет назад. Сатору помнит до терпкой оскомины, как ощущается эта ткань в те несколько мгновений, пока он впопыхах стаскивал с Сугуру одежду. Помнит экзальтированное восхищение от первых касаний к обнаженному телу под ней. — Нравится? — Сугуру вскидывает подбородок, трясет гривой волос за плечами, словно хвастается. Что-то не так. Но Сатору поебать. Похуй откуда Сугуру взял учительскую форму через декаду после исключения из техникума. Похуй, как он каждый раз узнает о приходе Сатору. Не иначе какая-то магия сильнейшего шамана, невидимый радар, чьи сети он раскинул по пляжу. Даже если Сугуру убил кого-то ради этой формы, все еще похуй. Все что Сатору нужно сейчас, это хоть на время, неумолимо уплывающее вместе с песком под усиливающимся приливом, вернуться в их разрушенный Эдем. В тот, где спину Сугуру нужно было прикрывать от случайного пропущенного проклятья особого уровня днем, чтобы ночью истязать её ничуть не меньше собственными ногтями, извиваясь на школьном футоне под упругим телом. Тот, где его имя таяло в режущем горло смехе после дурацкой шутки, понятной только им двоим, чтобы позже мычать его в зажимающую рот ладонь. Не хватало еще, чтобы другие студенты услышали их стоны и мокрые шлепки двух переплетенных тел. — Тебе идет. Из тебя вышел бы отличный преподаватель. — А из тебя лучший глава культа, — Сугуру смеется тихо. Так шелестит лес в ответ на легкий порыв ветра. Он шутливо ерошит волосы Сатору, нависая над ним. Россыпь песчинок, потревоженных рукой, падает на лицо, и Сатору морщится, сдувает их резким выдохом. Поток воздуха подхватывает несколько прядей слишком короткой челки, так и не уложенной в пучок. Сугуру наклоняется еще ниже, и его волосы щекочут тонкую кожу. — Ты красивый, Сатору. — Что за внезапное признание? — Я не помню, говорил ли я это тебе хоть раз до того… До нашего прощания. Сатору тоже не помнит. Поразительно, как из его сознания за годы стерлись важные мелочи. Он мог цитировать каждое оброненное в их последнюю встречу слово. Он мог снова в уме расставить паузы и губительную тишину между фразами Сугуру. Он едва ли может вспомнить, о чем они часами болтали с Сугуру, сидя на крыше техникума под закатными лучами. Пока не становилось так зябко, что ни школьная форма, ни пытливые пальцы, шарящие по телу, ни сладкие признания шепотом уже не могли согреть от ночной прохлады. — Скажи еще раз. Хочу запомнить, — Сатору тянется ладонью к лицу напротив. Щека касается его руки мгновенно, Сугуру сам тычется в поисках ласки. — Ты красивый. Как это место. Холодный, недоступный. — Но не с тобой. — Не со мной, — лицо Сугуру все еще дурманяще близко. Челка бросает тени на его глаза, но Сатору чувствует на себе пристальный взгляд покалыванием по коже. — Мне кажется, что я как эти огоньки в воде. Впитал в себя давно погасший свет, и теперь по привычке излучаю его остатки. Хватило надолго, но ничто не вечно. Сатору мягко очерчивает большим пальцем подбородок Сугуру, останавливается на краю нижней губы, легонько гладит. Сугуру смешно морщится от щекотного прикосновения. Такой чувствительный. Это не изменилось со взрослением. Сугуру открывает рот, и Сатору уже знает, что он скажет: — Тебе не стоит приходить сюда. Тебе нужно найти новый источник света. В вышине все быстрее плывут облака, скользят тенями по пляжу. Сатору замечает их движение машинально, отрывается на миг от лица Сугуру, льнущего к его руке.       — Давай купаться? Вода, должно быть, теплая, — Сатору оставляет след от губ на виске Сугуру, ровно у лини роста волос, прежде чем рывком подхватиться на ноги и начать раздеваться. — С ума сошел… — Оставишь меня одного? Сатору оборачивается, скалится довольно: Сугуру упрашивать не надо, он уже избавился от пиджака и возится с поясом. — Нет. Никогда. Прохлада ладони разрядом детонирует под кожей, когда почти голый Сугуру наконец вкладывает её в протянутую ему руку. Вода ощущается как разогретый вязкий сироп. Она медленно и почти бесшумно обтекает ноги, бедра, заглатывает по пояс, лаская тело. Сатору почти не верится, что он сейчас здесь с Сугуру. Оборачивается пару раз, несмотря на то, что они идут рука в руке, чтобы убедиться — ему не мерещится. Наверное, так себя ощущал Орфей, забирая Эвридику из подземного царства, не в силах поверить в сбывшуюся мечту. Нет, всё взаправду. Сугуру заходит за ним по плечи, и черная пелена волос всё большей кляксой расползается по воде. Они останавливаются на кромке светящейся полосы и непроглядной пучины. Тысячи голубоватых огоньков колышутся вокруг их фигур. Сугуру приникает к его груди сразу, твердо впечатывается и обвивает руками лопатки, забирается мокрыми пальцами в волосы на затылке. Он будто прозрачный в этом люминесцентном мареве, покачивается в такт волнам, удерживая равновесие. Сатору ловит под водой прядку его волос, и несколько мерцающих точек срываются с неё, поднимаясь на поверхность. — Мне кажется, что ты снишься мне. Идеальный. В океане из света. А я скоро задохнусь, потому что никто не сказал мне, что в воде нужно задержать дыхание. Сугуру прижимается еще крепче, скользит вдоль тела, насколько позволяют объятия. Шепотом с тонких губ пускает мурашки от шеи и ниже по спине, чтобы ловить их своими же ладонями: — Не бойся. Моего воздуха хватит на двоих. Я поделюсь. И делится, выдыхает в приоткрытый рот Сатору. Проводит языком по острым краям зубов, прежде чем скользнуть внутрь. Как все разы до этого. Сатору отпускает себя, обмякает в удерживающих его руках, отдается в их власть. Сугуру знает, как сделать приятно. Они изучили друг друга, как знают назубок любимый засмотренный на повторе фильм. Плавные, нежные движения уверенно находят чувствительные точки под кожей. Сугуру знает, что можно сорвать заглушенный поцелуями стон, если вот так большими пальцами порхать вдоль косых пресса и чуть сильнее надавить на лобок у линии роста светлых волос. Он помнит, что Сатору запрокинет голову, стоит чуть дольше покружить языком под краем челюсти, толкнуться в ямку под мочкой. Всхлипнет судорожно, теряя баланс. Сугуру готов к этому, сразу подхватывает бедра Сатору, усаживая на себя. Продолжает ласкать руками, путается цепкими пальцами в волосах, прижимает сильнее к своим губам, чтобы протолкнуть язык еще глубже. Сатору распадается на одноклеточные искры. Если подует сильный ветер, эти искры сверкающей пылью взмоют в небо. Он дышит часто, цепляется за плечи Сугуру, чтобы удержать себя в этом моменте, распахивает глаза широко, впуская в зрачки как можно больше образов вокруг себя. Вздрагивает всем телом, парализованный осознанием. — Сугуру, почему школьная форма? Сугуру смотрит снизу вверх. Впервые за сегодня его глаза не скрыты тенями, и Сатору затягивает в их черноту. Небо беззвездное, потому что все звезды утонули в зрачках Сугуру. По позвоночнику пробегает первая волна озноба, и Сатору чувствует, что чужие пальцы на его бедрах на самом деле ледяные. — Тебе не стоило приходить снова… Тяжелые слова чеканят воздух, падая гулко в тишину. Полоса за полосой тухнут мириады огоньков в воде. Последние еще блекло подрагивают на глубине вокруг места, где Сатору сплелся в объятиях со своим прошлым. Но и они гаснут. Непроглядная толща воды похожа на чернила. — Ты ведь ушел. Почему форма? Откуда? — Сатору нашел ответ сам. Но нужно продолжать говорить, потому что звуки голоса еще дают слабое ощущение нормальности. — Глупый. Потому что ты бы хотел меня таким видеть.

***

Сатору кашляет над фарфоровой раковиной. Она невозможно-реальная, твердая и холодная. Плевки крови, еще не смытые включенным потоком воды, заставляют зажмурить глаза, так болезненно они впечатываются в непривыкшую после пробуждения к ярким цветам сетчатку. Сатору хватает ртом воздух, пытаясь удержать ускользающий вкус поцелуя. На языке солоно ощущается только привкус крови. Блядство. Кашляет снова, пока кровь не начинает отхаркиваться густыми бордовыми сгустками. Комната остыла. Сатору словно в продуктовой морозилке для мяса. Он не закрыл окно с вечера. Ступни босоного шлепают по остывшим половицам. Сатору поджимает пальцы на ногах от неприятного контакта при каждом шаге. Захлопывает окно, и последний порыв сквозняка вдувает занавеску в комнату, полоснув по лицу. Несколько красных пятен остаются на тонком шифоне, как напоминание о еще одной пережитой ночи. В телефоне пару пропущенных от Яги. Вот что вырвало его из блаженного забытия. Проклятия не выбирали времени суток, заставляя Сатору раз за разом обрывать сон и тащиться в очередную глухомань. Больше некому. Кто-то снова не вернулся, кто-то остался еще одной строкой в некрологе техникума, как десятки других до этого. Их всё меньше, а система продолжает приносить в бессмысленную жертву новых и новых молодых шаманов. «Из тебя вышел бы отличный глава культа». Сатору костяшками кулака растирает лоб до тянущего онемения, пытается привести себя в чувство, заталкивает поглубже в горло клокочущий кашель. Ему не хватило сил тогда, чтобы уйти следом. Сейчас уже некуда уходить. Не к кому. Сатору слепой мотылек, даром что шесть глаз. Он ослеп тогда от пламени погребального костра, в котором сожгли тело Сугуру. Сатору настоял. И до последнего стоял немым силуэтом, пока не погас последний уголек. Вместе с ним погасли остатки света в душе Сатору. Все, что он излучает сегодня — это остатки того огня. В мире нет такого количества любви, которое могло бы это исправить. Сатору тянется за повязкой. На тумбочке пусто. Он точно помнит, что оставил её тут вечером, прежде чем закрыть глаза. Роняет голову и смеется глухо внутрь, дрожа всем телом, боясь открыть рот, чтобы снова не закашляться. Яге не стоит видеть его перед миссией в таком состоянии. Надо собраться, его ждут.

***

Сатору был прав, предвещая шторм. Усилившиеся волны все настойчивей отвоёвывают песчаный берег. В их перекатах перемалываются и растворяются последние фосфоресцирующие огоньки. Вода понемногу съедает сушу, слизывает отпечатки двух пар ног в одну сторону. И никогда обратно. Подхватывает черный клочок ткани, опрометчиво оставленный случайными визитерами в опасной близости к океану. Повязка несколько раз всплывает на белых гребнях, прежде затеряться в шторме.

***

Сёко сидит согнувшись над стальной каталкой. Уже не вздрагивает от криков из-за двери. Зычный голос Яги прерывает вопли каких-то безымянных функционеров. Они требуют воскресить Годжо. Они угрожают директору, как раньше угрожали Сёко, если она не вернет к жизни их сильнейшего. Требуют сатисфакции, ищут виновных. Голова Сёко покоится на ладонях, краем щеки она чувствует сталь бортика. Её лицо совсем рядом с лицом Сатору. Если она подастся еще чуть ближе, то сможет уткнуться в него носом. Вот сюда, где присохла на синеватой коже струйка крови из уголка губ. «Идиоты. Нельзя вернуть того, кто не хочет вернуться». Сёко хочется курить, но сейчас это кажется кощунством, наполнять палату пошлым сигаретным дымом. Она сделает это позже, пуская мерзкий табачный запах прямо в побелевшие от ужаса физиономии администраторов. Пытающиеся исправить то, что уже не исправить. Призывающие к ответу того, кого уже никогда и ни о чем не спросят. Сатору Годжо убил старейшин. Отправился истребить проклятье первого уровня. Но покрошил на едва опознаваемые куски тел верхушку магического мира. Как беззащитных и безвольных кукол расчленил. Просто и безжалостно. Тело Сатору привезли вместе с отчетами с места убийства. Судя по количеству ошметков в зале совета старейшин, он явился прямо на всеобщий сбор. Сёко плевать. Она вдыхает пропитанный медпрепаратами воздух. Перекатывает подбородок по ладоням, наклоняет голову, всматривается. Как любопытная птичка на краю кормушки. Прилетела проверить, что ей оставили поживиться. Сатору улыбается. Едва заметно. Уголки потрескавшихся бескровных губ сложились в два насмешливых залома. Нет, он не умер с той жутковатой улыбкой, которая свойственна безвременно почившим сумасшедшим. Он улыбается так… Сёко силится вспомнить. Она единственная, кто из ныне живых все еще помнит. Сатору улыбается так, как не улыбался уже десять лет. Никому. Кроме него. Сёко щурится довольно в ответ. Что-то давно забытое знакомо и тепло набухает в груди. Она легонько скользит пальцами по лбу, убирая челку с глаз Сатору. Та упрямо падает назад. Но в короткий миг, пока её пальцы все еще держат волосы, Сёко готова поклясться, что в остекленевших глазах Сатору сияют тысячи мерцающих, фосфоресцирующих точек.