My september

      Тилл Мист находил укрытие от всего, что причиняло ему боль в высоте четырнадцать метров от земли — на крыше школы, где закат обнимал серые черепичные плиты теплым алым светом. Холодный ветер казался непрошеным гостем — он шевелил легкие облака мыслей, но сам парень был погружен в глубокие, тоскливые раздумья. Уже с завтрашнего дня и до первого сентября он не сможет здесь прятаться. На всё лето его отправляют к родственникам в деревню, и с одной стороны это не кажется плохой идеей: всё же лучше, чем слушать упрёки дома от отца. Вроде бы уже шестнадцать, а он всё ещё не чувствует себя полноценным человеком.       Слова родителя как острие ножа вонзались в сердце, оставляя за собой болезненные шрамы. Тилл всегда был вспыльчивым и не мог сдерживать эмоции — как позитивные, так и негативные. Это касалось и слёз. Они пробивались наружу, несмотря на опущенные веки и стиснутые губы, становясь символом его непонимания и ярости.       Иван Натт, знавший об этом укрытии и сидевший рядом, не понимал, как помочь. Он не владел искусством подбора нужных слов, которые могли бы вытереть тоску с лица друга. Их дружба больше была похожа на подъёб друг друга и безобидное издевательство, а порой тактильный — особенно тактильный со стороны брюнета — контакт: похлопать по спине, положить голову на плечо, трогать, прижиматься, дремать, опустив голову на колени Тилла в обеденное время. Но не более того. Они не разговаривают по душам, не жалуются друг другу на свои проблемы, не проводят вместе время на выходных — просто потому, что Ивана итак много в школьное время — потому блондин не мог обвинить его.       И всё же душа Ивана была полна сочувствия. Он обнял Тилла, прижимая его голову к своей груди, где стучало сердце — громко и ритмично, будто бы в нем пульсировала вся жизнь. Пальцы Ивана погружались в светлые волосы, успокаивающе разглаживая их. Мягкие и тонкие по структуре они легко расчёсывались.       Тилл напрягся, как пружина, от столь ласкового жеста из-за непривычности, но вскоре его плечи не выдержали — поддались печальной дрожи, и, охваченный всхлипываниями, он сжал ткань рубашки друга. Его глаза цвета моря холодной зимой вмиг накрыло пеленой солёных вод.       Нежность, исходившая от Ивана, окутывала их, словно теплый плед в лютый холод. В его объятиях Тилл чувствовал, как страх и одиночество постепенно растворяются. Как будто кто-то случайно рука об руку увел его из мрачной пропасти, и вот теперь, в этих мгновениях, они стояли на пороге чего-то нового, другого.       Боль от обиды на отца оставалась в сознании, не отпуская и не позволяя забиться в пыльный уголок. Тилл чувствовал, как Иван аккуратно стирает влагу с его щек, накрывая ладонями лицо, как бы защищая от злых глаз окружающего мира. Словно ребёнку, которому всегда нужно нечто большее, чтобы чувствовать себя в безопасности.       Со слезами, которые он прятал так долго, Мисту становилось неловко. Как же тяжело — показывать свою уязвимость перед другим человеком, особенно перед тем, кто так явно не принадлежит к тому жестокому миру, что его окружал. Иван и Суа были детьми из влиятельной семьи, которая очень отличалась от его.       Вспоминая, как отец, с безжалостным презрением относившийся к его увлечению рисованием, унижал его, Тилл чувствовал, как внутри зреет мучительное противоречие, словно темный вихрь, сжимающий сердце. Любить и ненавидеть одновременно человека, оказывается, можно — родителя, например.       «Ты что, девчонка?»       С губ отца вырывались слова, сравнивая его увлечения с чем-то постыдным, оскорбительным.       Тилл постоянно ощущал эти упреки, как будто они прилипли к его коже, обжигая до самой глубины. Но здесь, в этих мощных объятиях, он видел в глазах Ивана — черные глубины из далёкого космоса, утягивающая к себе дыра — понимание и поддержку, что отзывались в его душе благодарностью.       Поцелуй, словно вырвавшийся из тумана, охватил Тилла неожиданностью; он замер. В тот миг, когда мягкие губы Ивана коснулись его, время, притихшее на крыше, словно замёрзло. Сердце Тилла забилось с такой бешеной скоростью, что ему показалось, будто оно хочет вырваться на свободу, оставив его в бездействии. Горячая волна смущения накатила на его лицо, заставив щёки вспыхнуть подобно утреннему зареву над горизонтом.       Исходящая от брюнета сладкая, нежная искра, что коснулась его, мгновенно смешалась с вихрем тревоги. Внутри раздался вопиющий сигнал: дразнящий шёпот отца пронзил его сознание, словно ядовитая стрела.       «Ты как девчонка!»       Тилл с ужасом вспомнил пренебрежительные слова, которые отметали его чувствительность, его страсть к искусству, его смелость быть собой.       «Мужчины не плачут, мужчины не любят розовый и не рисуют принцесс с цветочками!»       Этот внутренний конфликт, зловеще шепчущий о присутствии нормы, сбивал его с толку.       Но самое очевидное, что даже отец не говорил, но точно стал бы:       Мужчины. Не целуются. С другими мужчинами.       Он отшатнулся от парня с ужасом, словно обжегшись огнём.       Лицо Ивана, утратившее всю свою доброту, испуганно глядело на него — в его глазах отразился шок — то ли отзеркалив выражение лица Миста, то ли от своего действия.       Тилл чувствовал, как бушует его внутренний мир, вращающийся в хаосе эмоций. Этот порыв нежности, которое на миг окутало его касанием губ, вдруг стал невыносимым бременем.       — Нет! — выкрикнул он, выталкивая друга с такой яростью, что сам едва осознал, что сделал.       Он поддался ауре несоответствия, и все ее опасности навалились на него, как свинцовые тучи. В глубине души его терзали вопросы:       Что это было?       Взор замёрзшего моря метался в поисках опоры, когда он пытался взять себя в руки, не зная, стоит ли ему злиться на себя или на Ивана. Он знал, что этот момент затронул его больше, чем когда-либо, но ярость, смешанная с испугом, разрывала его на кусочки.       Страшно было не только от разговоров о гендерных ролях и ожиданиях, но и от того, что под слоем этого нежного безумия затаилась неведомая ему ранее сила, которую он всегда боялся.       Тилл сбивчиво вздохнул и закрыл глаза, как бы пытаясь защитить себя от реальности. Но руки Ивана, вновь коснувшиеся его локтей в эту непоправимую секунду, заполнили его сердце страхом и нескончаемыми вопросами.       Он резко отстранился, отбросив их. Глаза горели, как два уголька, полные обиды и непонимания.       — Ты что творишь? Думаешь, это смешно?! — вырвалось у него, голос дрожал от ненависти и отчаяния. — Считаешь, что я девчонка?!       Иван, словно испуганный зверь, сжался. Он опустил взгляд, стараясь обуздать натиск своих собственных эмоций.       — Нет, — промолвил он, голос его чуть не дрожал. — Извини, я не…       — НЕНАВИЖУ! — выпалил Тилл, слёзы вновь потекли по щекам, расползаясь по его лицу, как дождевые капли по стеклу.       Каждый шаг, который делал Иван, только усиливал его страх. В этот момент блондин, словно веревочный канат, перетянулся: дистанция между ними казалась ему единственным спасением от сумасшествия, что охватывало его изнутри.       — Исчезни! — выдохнул он с такой силой, словно это был последний крик отчаяния.       Но Иван не двигался. Он стоял, как вкопанный, вызывая в себе мужество, пытаясь найти нужные слова, чтобы хоть как-то объяснить свои действия. Такой неуклюжий и уязвимый, он выглядел не так, как парень привык его видеть.       — Тилл, я… — начал он беспомощно.       — Исчезни! — закричал Тилл, его сердцу стало так больно, что, казалось, оно вот-вот разорвется.       Не в силах больше сдерживать в себе мощный поток чувств, он сам развернулся и помчался прочь. На крыше осталось только эхо его крика.

***

Прости.

      Тилл получает сообщение из одного слова на следующий день, когда покидает город. В ушах играет песня the neighbourhood, заглушая мысли о последнем учебном дне, но не призрачное ощущение чужих губ на своих, которое он слизывает языком в надежде стереть из памяти. Получается, мягко говоря, плохо. Грубо говоря — никак.       Через два дня к слову прибавляется:

Я не то имел в виду.

      И дополнительно к этому же сообщению:

Прости, что заставил тебя так чувствовать.

      Тилл не отвечает. Не знает, что говорить, и не понимает, стоит ли. Через два месяца они снова встретятся в школе, и может тогда, после тишины и отдыха на расстоянии, разговаривать будет не так неловко.       Он взглянул на иконку с именем друга — минуту раздумья сопровождали глухие удары сердца на фоне музыки в ушах — и нажал на кнопку «в архив». С глаз долой и с сердца лета вон.       Больше он его новые сообщения не увидит.

***

      Больше он его новые сообщения не увидит.       Никаких.       Ни смешных роликов и стрёмных шуток, которыми Иван порой заваливал их личку; ни спонтанные записки на разорванной — с последней страницы тетради — бумажке посреди урока; ни выдуманного языка жестов, стоя у доски.       Ивана больше нет.       Никакого обеда на двоих, наглой улыбки с торчащими клыками, многоговорящего взгляда тёмных глаз. Мягкого касания пальцев по лицу аккуратно и тёплых успокаивающих объятий, когда Тилл нуждается — или даже не нуждается.       Мозг отказывается принимать такую пустоту рядом с собой. Иван не мог исчезнуть буквально. Он должен был стоять рядом с ним, положив лениво голову на плечо и подглядывать в тетрадь Тилла, а не стоять с застывшей улыбкой на рамке фотографии в коридоре школы, окружённый цветами и стикерами со слезливыми прощаниями. О нём не должны говорить в прошедшем времени. Никаких «он был отличником», он есть грёбаный ботан с хорошей успеваемостью.       «В память об Иване Натт»       Дата смерти: 28 июля 2019 год.       Надпись резала глаза холодом.       Больше, чем на памятный мемориал Тилл боялся смотреть скрытый в архиве диалог с непрочитанными сообщениями от Ивана.

16 июня:

Прости.

18 июня:

Я не то имел в виду.

Прости, что заставил тебя так чувствовать.

19 июня:

Ты там в порядке?

      Внутри Тилла всё замерло, и он не мог дышать, хотя воздух всё ещё заполнял его лёгкие. Казалось, что мир вокруг него рухнул, как хрупкие кирпичики, падающие с высоты, оставляя за собой только непроглядный мрак. Такой же тёмный, как чужие глаза, что врезались в памяти.

22 июня:

Стало легче?

Говорят, в деревне воздух чище, но разве там не пахнет постоянно навозом? Могу поспорить, что ты уже успел наступить на него *эмодзи какашки*

      Сердце стало бездонной пропастью, наполненной горечью и шёпотом воспоминаний. Тишина, казалось, тянулась в бесконечность, утаскивая с собой звуки беззаботного смеха и радости — все те моменты, которые они делили. Блондин ощущал, как пустота внутри него нарастает, и с каждым биением сердца — удивительно, что оно ещё бьётся, хотя разорвано на части — в груди возникало чувство, которое он не мог игнорировать: сожаление.

5 июля:

Смотри, мы подобрали на улице котёнка.

*прикреплено вложение*

У нас шёл дождь, а он сидел перед воротами и дрожал.

      На фотографии Иван обнимает маленькое животное, которое укутано в полотенце. Парень выглядит радостным, сияя своими клыками.       Его глупая улыбка была как луч света в мрачных коридорах его души. Теперь эти лучи погасли. Зрение затуманилось, когда он попытался вспомнить, что же именно он не сказал Ивану, пока тот был рядом. Были ли эти слова неуместными? Неужели он мог бы что-то сделать, чтобы остановить эту необратимую реку времени, размывающую все краски их дружбы?

16 июля:

Я назвал его в твою честь. Почти. Смотри, это Тимм стал больше.

*прикреплено вложение*

20 июля:

Ему стало плохо. Он выпил что-то несъедобное, пока нас не было дома. Ветеринар настаивает на том, чтобы его усыпили, а то он мучается из-за того, что жидкость сжигает его внутренности.

Мне страшно.

      Он впервые поделился своим беспокойством. Впервые сказал, что ему страшно тому, кто даже не прочитал прошлые сообщения.       Скорбь накатила, как холодный зимний ветер, отбирая последние запасы тепла. Он малодушно искал утешение в собственных воспоминаниях, но даже самые яркие образы стали серыми и тусклыми, укутанными одиночеством, словно каждый момент, что они провели вместе, вырвался из бытия, оставив лишь тень.       Последнее сообщение от Ивана пришло за день до смерти. У Тилла скрутило живот и намокло лицо — он не заметил, когда начал проливать слёзы.

27 июля:

Сегодня фейерверки. Помнишь, мы говорили, что хотели бы посмотреть на них с той части пляжа, где никого нет? За пределами разрешенной линии безопасности для купания.

В этом году опять не получилось сходить вместе, но может в следующий раз?

      Каждое объединенное «мы» теперь звучало как тонкий звук разбитого стекла — резкое и опасное, заставляющее сердце сжиматься в ответ на каждое новое упоминание имени Ивана.       Сожалея о произошедшем, он словно бы сжигал самого себя, каждое чувство превращалось в истошную вопль внутри него, но никто не мог его услышать.       Теперь уже никто.

***

      В звуках шуршания новых учебников, в ароматах свежей краски, в шумном гомоне школьных коридоров Тилл Мист ощущал лишь бесконечную пустоту. Взгляд потускневших глаз — которые Иван сравнивал с чистыми водами Тихого океана возле берегов Калифорнииского острова — невольно вернулся к соседнему месту.       Парту рядом с собой он украсил бы самыми яркими стикерами и маркерами для лекции, засыпал бы маленькими записками и теплом присутствия рядом. Но теперь это место смотрело на него, как безжизненный космос. Пустота за партой напоминала ему о звёздах, которые однажды угасли, оставив за собой лишь черные кратеры памяти.       Три первые недели сентября без Ивана длились вечность, и казалось, что время с глухим треском тормознуло свой бег. Летний ремонт в школе, новые шторы, которые ловили лучи солнца и рассыпали их по стенам, новые предметы и учебники — всё было как прежде, но мир вокруг Тилла мерцал серыми оттенками.       Во время тихих перемен, среди жизнерадостных и шумных учеников, Тилл часто улавливал в воздухе знакомые ноты смеха. Он оборачивался, надеясь, что за ним стоит Иван, готовый подшутить и оставить в сердце тепло дружеского плеча. Но каждый раз его ожидания разбивались о жестокую реальность.       Голос Ивана остался лишь в его голове — дерзкий смешок, наполненный светлой игривостью, и мягкое, неожиданное произношение своего имени, которое больше не имело правды.       Тилл.       И вот однажды, в тревожной тишине, среди смеха и криков, искрящихся в коридорах, среди привычного хаоса, взгляд Тилла зацепилось за знакомую фигуру. Черные, как ночь в затмение, волосы обрамляли её лицо, а глаза, лишенные эмоций, словно отражали ту бездну, что простиралась в сердце Тилла. Она напоминала ему Ивана так сильно, что от этого захватывало дух. Он не хотел, не мог воспринимать её, как прямое напоминание о том, что потерял. Каждая черта её лица повергала Тилла в мгновение болевой остроты. Он взглянул на неё и почувствовал, как острая волна боли залила его сердце, расталкивая мысли о смехе, о шутках, о том, как они вместе сидели за партой, создавая совместные воспоминания.       Суа Натт словно напоминала ему, что она останется, а его Ивана больше нет.       Пространство заполнило ощущение удушающей тоски, которая не отпускала. Тилл вдруг осознал всю мощь потери. Это не просто отсутствие человека — это пробел в его настоящем, это рана, оставшаяся без исцеления.       С каждым вдохом он чувствовал, как атмосфера сжимает его грудь, как нежеланный гость, пришедший забрать всё хорошее.       Она и правда дементор.       Заткнись. Тебя ведь в самом деле нет.       Сердце сжималось от грусти, а в сознании раздавался голос Ивана, словно шёпот из той самой вселенной, что больше не пересекалась с его жизнью.       И даже несмотря на всё, что окружало его, Тилл не мог избавиться от этого тяжёлого осознания.       Он скучал.       По Ивану, по тому, что было у них. По-настоящему тосковал, чувствовал, как воздух становится всё более разреженным, когда сожаление накрывает его, как тревожный шторм. Ивана Натт не было, было лишь пустое пространство, в этом бескрайнем океане жизни.       С Суа разговаривать он не решился даже к концу сентября.       Октябрь окутывает ещё большим унынием. Памятный монумент больше не мозолит глаза в коридоре и дышать становится легче, пусть и давящая скорбь всё ещё наступает на хвост. От неё не избавиться, но Тилл находит силы — или мужество, или наглость — встретиться взглядом с Суа.       Она прошла мимо, не задерживаясь — у них не было совершенно никаких тем для разговора, так как близкими они никогда не были. Однако Тилл произнёс неуверенное «эм…», что заставило её остановиться в двух метрах.       Натт младшая обернулась на своеобразный зов.       — Соболезную, — с выдохом произнёс парень, пряча руки в карманах спортивной кофты.       Её глаза прищурились с подозрением. Паника внутри забралась в лёгкие, осела копотью, и Тилл не смог собрать мысли воедино.       — Извини, нужно было раньше сказать это. Я лишь… — не в силах завершить фразу, он отвёл взгляд в сторону.       Красавчик, Тилл, нет слов.       — Спасибо, — нарушила молчание девушка, коротко кивнув.       — Что стало с Тиммом?       Девушка скрестила руки на груди.       — Ты знаешь про Тимма, — её ответ прозвучал как утверждение, и она вздохнула. — Его усыпили ещё летом. Я говорила, что его нужно было отдать когда только подобрали, но Иван не захотел. Сказал, что он напоминает тебя, а ведь у него аллергия на кошек. Приходилось постоянно принимать антигистаминные препараты.       — Не знал.       — Неудивительно, — хмыкнула она. — Ничего личного, Тилл, но я совершенно не понимала брата. У него была аллергия на кошку, от неё становилось плохо, но он хотел приютить и заботиться о ней. От тебя тоже нельзя было ждать взаимности, но он всё равно цеплялся и унижался.       Её слова, как острые стрелы, вонзились в солнечное сплетение.       — Все знают, что тебе всегда было плевать на чувства Ивана, так что прекрати строить страдальца и двигайся дальше. Это всё, что ты теперь можешь сделать для него. Живи и радуйся.       Тилл нервно сжал руки в карманах, чувствует, как дрожь проходит по его телу.       — Он мне ничего не говорил… — прошептал он, и ноты горечи проскальзывали в его голосе, как непройденная дорога.       — Разве? — Суа умело изогнула бровь, как будто подводя его к разгадке. — О, да. Иван не умеет разговаривать, — произнесла она, и в её голосе прозвучала нотка иронии. — Именно так. Он скорее всего показал бы на практике, чем словесно поделился. Просто не все замечают особого отношения, когда всё внимание сосредоточено на себе. Об этом стоит помнить на будущее, Тилл.

***

      В голове Тилла пронеслись обрывки воспоминаний, моменты, когда он невольно упускал детали, важные сигналы, призывы обратить внимания.       Однажды он шёл по мокрым тротуарам улицы, прокладывая путь среди серых луж, отражающих мерцающие огни раскинувшихся магазинов и потухающих фонарей. Дождь падал с небес, как слёзы, сливаясь с его собственными мыслями, которые, казалось, нарастали в сердце, создавая гудящие волны.       Настроение стремительно скатывалось к нулю, а порой опускалось даже ниже, достигая минус трёх на его личной шкале плохого дня. Это был предельно ужасный результат по трёхбалльной системе «ужасно — терпимо — пойдёт».       Лестница на крыльце его дома, расположенного в этом унылом районе, в некоторых местах покрылась зелёной плесенью, что не являлось удивительным зрелищем — дожди в горной части города были повседневным бедствием, неизменно оставляющим следы на всем окружающем.       Последняя нервная клеточка сорвалась с тонкой нитки и парень почувствовал как внутренности неприятно скрутились между рёбер.       Колени предательски задрожали, стоило ему встретиться с остекленевшими глазами друга. Тилл бы нашёл что сказать, но в таком состоянии мозг отказывался собрать его мысли в кучу и нормально перенести их на кончик языка.       Он просто устал. Устал и не знал что ему делать, когда Иван перед ним беспомощно смотрит глазами побитого котёнка.       — Соболезную о маме.       — Мгм.       Сам Тилл тоже выглядит болезненно-слабым: синяки под глазами, нездоровая бледность, искусанные от нервной привычки губы. Пока что всё не радушно. Мист устало опускает веки и криво улыбается, будто бы говоря тем самым, что всё в порядке, у него ещё отец есть. Живой, если так можно сказать. Морально и психически — вряд ли. Физически — вполне себе ползет. Но оклемается после горя. Обязательно.       Единственное, что крутится у Тилла сейчас в голове — сожаление.       Если бы он не оставил маму одну в том магазине, если бы остался помогать разобрать товары, а не отпросился пораньше чтобы погулять с друзьями, если бы он послушался её и задержался ещё немного, а не уехал, отмахнувшись от просьбы. Если бы он не бегал за одноклассницей, которую хотел увидеть в тот день и спешил. Быть может тогда, если бы он каким-то магическим образом задержался на работе матери, то увидел бы, что ей стало хуже и вызвал бы скорую. Так много если бы.       Тилл вцепился взором голубых глаз на холодную серую плитку. Та, несмотря на все испепеляющие взгляды, не таяла и не разбивалась, потому что Мист не волшебник. А вот Иван, кажется, обладал телепатией.       Он подошёл к нему близко, накрывая обоих большим чёрным зонтом, и пальцем коснулся щеки. Судя по тому, что его руки тоже холодные, брюнет прождал его на улице долго. Тилл был слишком слабым, чтобы отрекаться от мягкого касания — казалось, подуй на него Иван, и он улетит.       Но парень не давал ему улететь.       Он вытирал капли дождя и слёз с его лица.       — Сейчас сопли потекут.       Тилл моргнул, очнувшись от тяжелых самокопании. Когда до него дошли слова Натта, он недовольно цокнул.       — Заткнись. Если ты пришёл портить мне настроение — лучше свали.       Как будто его настроение было в порядке до этого. Как раз таки, наоборот, после появления одноклассника — причину прихода которого Тилл даже спрашивать не стал, чтобы не нагнетать атмосферу — появилось чувство заземления. Все эти дни скорби парень витал в кошмарных мыслях и переживаниях, изнутри ощущая себя пустым. Особенно дома.       Поэтому он просто ходил по городу, пока ноги совсем не отказывали функционировать.       Появление Натта же напомнило ему о настоящем. О том, что за пределами дома и его семьи всё ещё кипит жизнь, время идёт, школа и другие люди ждут.       — Взбодрись, Тилл.       Взбодрись, Тилл.       Почему в тот момент Тилл не вгляделся в чужое выражение лица? Мог ли он тогда увидеть чувства Ивана и разглядеть его отношение к нему? Или этот парень тянулся и показывал свою любовь ещё раньше, а Мист затупил?       Он вновь открыл переписку. Статус Ивана тот же, фотография — точнее её отсутствие — всё та же. В последний раз был в сети 28 июля 2019 года рано утром.

18 июня:

Прости, что заставил тебя так чувствовать.

      Тилл проводит пальцем по экрану. Хотелось бы ответить, сказать, что ему не нужно извиняться. В том, что он с тараканами в голове — не его вина.

20 июля:

Мне страшно.

      — Прости, — сорвалось извинение в тихом шепоте, пока пальцы сжимали сотовый.       За то, что игнорировал всё лето.       За то, что не оказался так же рядом, когда он потерял кого-то, к кому привязался.       За то, что испугался после того, как сам же ответил на поцелуй и цеплялся пальцами за него, не желая отпускать безвозмездное тепло.       За то, что делал больно своим эгоизмом.       За то, что не сказал о том, какой он замечательный человек и прекрасный друг, о дружбе с которым можно только мечтать.       За то, что не замечал всё это время.       Хочется так много всего исправить, за столько вещей извиниться — что совсем не в характере Тилла, но он бы это сделал — и исправить. Но он не может.       Он не может двигать предметы, не может вернуть к жизни Ивана, не может раздвинуть облака, чтобы на небесах парень услышал его никчёмные извинения. Был ли в этом всём смысл? Нет. Единственное, что он мог делать — сожалеть и ненавидеть себя. Уже второй раз.

27 июля:

Сегодня фейерверки. Помнишь, мы говорили, что хотели бы посмотреть на них с той части пляжа, где никого нет? За пределами разрешенной линии безопасности для купания.

В этом году опять не получилось сходить вместе, но может в следующий раз?

      Последнее сообщение от Ивана, которое он отправил незадолго до своей смерти — приглашение посмотреть вместе фейерверки на летнем празднике в честь дня столицы.       Дрожащие пальцы нажали на иконку ответа на сообщение.

4 октября:

В сентябре я понял всё. Тебя не хватает в моей жизни.

***

      В октябре Тилл всё ещё поднимался на крышу и вспоминал тепло чужих губ на своих. От воспоминаний часто кружилась голова, но в ноябре, когда ветер выл вокруг и ночи стали мрачными, дверь закрыли на замок. Пришлось смириться.       В декабре он вспомнил о праздниках и красных щеках друга в особенно холодные дни. У людей вокруг рождественское настроение, а Тилл чуть с ума не сошел в один из дней.       На рынке, среди различных звуков, где звенели колокольчики и пахло горячим шоколадом, он вдруг увидел силуэт. Человеческая фигура рядом с Суа на мгновение показалась до боли знакомой, но на расстоянии ему не удавалось разглядеть черты лица. Здравый смысл помахал ему ручкой, потому что Тилл не мог перестать думать о том, что там стоит он.       Парень пробирался сквозь плотную толпу, мысленно проклиная человечество за его постоянный поток жизни. Складывалось впечатление, будто все восемь миллиард людей на земле собралось сегодня в этом маленьком рынке неприметного района. Так невовремя Суа с неизвестным парнем скрылись за поворотом здания, а когда Мист достиг его, то было уже поздно: чёрная машина уже уехала далеко, оставив личность человека, напоминавшего Ивана, не разгаданной тайной.       Спрашивать у Суа он не стал. Девушка могла подумать, что Тилл совсем из ума выжил, перепутав человека с её мёртвым братом — которого напоминать ей тоже было бы очень неэтично. В добавок, слушать ещё одну порцию грубости — правды — не хотелось.       Январь и февраль прошли слишком быстро и незаметно, и лишь в марте, когда солнце вновь светит ярко над головой, а природа вокруг возвращает яркие краски, Тилл снова берёт в руки карандаш. Не цветной, как раньше.       Чёрный.       Тёмный тоннель с обрывающейся железной дорогой; белый дом без окон с одной лишь закрытой дверью; тёмные глаза с пустым взглядом на весь лист и птица в клетке. Никаких цветных мелков, природы за окном и красивых девушек в платьях. Отец ничего не говорит. Даже если бы сказал, Тиллу было бы плевать.       Удивительно, как работает человеческий мозг. Стоило Ивану исчезнуть — пропала и слабость. Возможность проявить слабость.       Взбодрись.       Потому что больше некому стоять рядом и утирать слёзы.

***

      Тусклый свет ночного лунного диска нежно обнимал берег, мерцая в волнах, как миллионы звёзд. Такую красоту хотелось запечатлеть на бумаге, но навыки парня не дошли до подходящего уровня.       Сзади доносился отголосок вечера — гомон голосов, смех и радостная суета, предвкушающая великолепие праздничных фейерверков.       Тилл шагал босыми ногами по холодному песку, оставляя за собой узкие следы. Они быстро смывались ленивыми приливами. Жаль вода так не смоет навязчивые мысли.       Год назад на этом же месте они могли медленно идти вместе. Руки в карманах шорт, локтями соприкасаясь — плечом к плечу — несмотря на самый жаркий месяц лета, что давил бы горячим воздухом.       Он представлял, как это было бы — стоять здесь рядом с Иваном, нервно предвкушая незабываемое зрелище. Наверное, он бы оглох от взрывов фейерверков и закрыл уши, а парень рядом с ним смеялся с него.       Свет вспышек мог бы освещать их лица, заставляя искриться в глазах искреннюю радость, а обжигающее смущение разжигало бы в груди пламя — такое непривычное и трепетное.       Пустота, в которой он оказался, несла на себе печать того, что не сбылось. Быть может, будь всё иначе, Иван сидел бы на песке, сгорбившись от усталости после долгого дня, и смотрел на море. Нет, он бы смотрел на Тилла, пока тот — на море.       Мысль сбивается, когда картина перед ним не меняется. Иван продолжал смотреть на море.       Тилл моргнул, словно просыпаясь ото сна. Парень в чёрной футболке смотрел в даль, и с каждым сокращением дистанции, его лицо всё больше обретало до боли знакомые черты. Как только он повернулся — только заметив двигающегося к нему Миста — здравый смысл, теории и открытия всех великих гениев, истории, законы Вселенной вмиг канули в небытие.       Всё расплющилось до атома и стёрлось в чужой — родной, хорошо знакомой — чёрной дыре вместо глаз. Вполне живой. Настоящей.       Ступор, что охватил их обоих, сломал мозг.       Тилл не знал, что с его выражением лица — он вообще не контролировал его, поэтому понятия не имел, как выглядит — но эмоции человека напротив читались предельно ясно.       Иван смотрел на него, как на приведение — буквально крича своим растерянным лицом и паникой, что парня вообще не должно было быть тут.       — Что за… — вырвавшийся с уст Тилла шёпот стал рычагом для пробуждения.       Брюнет неуклюже перевернулся и двинулся в сторону, явно намереваясь бежать, но Тилл за долю секунды оказался рядом и повалил того на песок. От неожиданности Натт охнул — теперь он точно перестал быть галлюцинацией.       — ТЫ!       Дрожащие руки вцепились в чужие плечи крепко, прижимая к земле. Иван не пропал, не растворился в воздухе, вполне ощутимо чувствуясь под пальцами.       Лицо у него — печально растерянное, как у провинившегося щенка.       — Ты… — вновь вырвалось у Тилла, но тише.       Ты живой.       Эти слова застряли у него в горле, словно в тисках недоумения. Вместо того чтобы говорить, он просто неотрывно смотрел на Ивана — на живого, дышащего, полного жизни. Смотрел так, будто видел впервые.       Его клыки торчат в уголках приоткрытых губ. Но он красивый. Нечеловечески красивый. Молчит и пялится. Из-под опущенных ресниц. Ресницы у него цветом как нефть, выразительные брови, черты — что-то между горячей Испанией и холодной, жёсткой Россией.       Тилл коснулся чужого лица пальцами, совершенно не замечая, как по своему во всю лились слёзы ручьём. От переизбытка эмоций казалось, что сердце подступило к горлу, создавая ком и заглушая все слова, в беспорядке крутившиеся в голове. Вырывались только всхлипы.       Иван, потерянный в вихре чувств Тилла, протянул руку, но затем, словно испугавшись, оставил её в воздухе, не зная, как продолжить этот танец немого общения.       В следующее мгновение воздух стал тяжёлым. Тилл, не сдерживая порыв, притянул его к себе, крепко обняв. Рука Ивана же сама нашла свой путь к затылку Тилла, пальцы зарылись в светлые волосы, создавая пространство близости, укрывая их в тёплых тенях. Капли влаги с ресниц Тилла касались кожи, словно дождь, оставляя за собой следы щекочущего трепета.       — Тише, Тилл, всё хорошо, — шёпотом нарушил тишину знакомый голос, который словно укрывал его мягким одеялом, поднимая на поверхность волны тепла. Того, что так не хватало за последний год.       От этих слов блондин задрожал, как будто вся его сущность стремилась слиться с этой обволакивающей теплотой. Он прижимался к Ивану ещё сильнее, ноги обвились вокруг его бёдер.       — Нет! — резко произнёс Тилл, словно отсекая натянутую нить невысказанных страхов. — Я нашёл тебя. Ты не сбежишь.       — Хорошо.       — Не исчезнешь!       — Хорошо.       — Нет, — он оторвал лицо от нежной, знакомой шеи, его глаза, полные слёз, встретились с печальными глазами Ивана, и он, обхватив его лицо своими ладонями, заговорил с исчерпывающей страстью: — Ничего не хорошо, блять, ты… Тебя похоронили, чёрт возьми! Как ты… — его слова оборвались, как будто в воздухе разорвалось молнией — гремел взрыв, заставив оба сердца дрогнуть от неожиданности и обернуться к огненным вспышкам.       Свет фейерверков, разрывающих завесу темноты, мгновенно привёл Тилла в чувство. Он снова посмотрел на Ивана, чьё лицо теперь искупалось в ярких, поразительных цветах. Брюнет перевёл взгляд на него. В тёмных глазах, как и на поверхности ночного моря, отражался блеск праздничных огней.       До этого Мист много представлял, как они могли бы смотреть вместе фейерверки, но в итоге любовались они лицами друг друга — близко, не слыша голосов, но чувствуя дыхания.       В реальности всё оказалось совершенно по-другому.       Мягкими губами Ивана, которые он накрыл своими.       Он провел языком по ним, словно стремился запечатлеть их вкус, чтобы навсегда сохранить в своей памяти. Иван, сначала слегка растерянный, откликнулся на это тепло: его губы мягко открылись в судорожном вдохе, и в этот момент словно стёрлись все границы, что отделяли их друг от друга. Тилл почувствовал, как тепло Ивана охватывает его большими ладонями по спине и затылку, как они становятся едины, пересекаясь в том тепле, котором нуждались.       Стучащее в широкой груди сердце уверяло — хозяин этого тела не просто жив, а безумно счастлив рядом с ним. Взаимно счастлив и любим.       Прикосновение языков превратилось в чувственный танец, который сплел в себе все пережитые эмоции. Тишина, возникшая после окончания фейерверков, теперь сопровождалась только звуками поцелуев. Тилл словно говорил через них.       Я скучал. До безумия.       Искал тебя в каждом прохожем, хотел увидеть.       Не отпускал воспоминания о тебе, и вот сейчас, наконец, я чувствую тебя как никогда прежде.       — Тилл, — между поцелуями произнёс парень с трудом. — Господи… подожди.       Когда поцелуй, наконец, ослабился, они остались близки: их лбы соприкасались, а дыхания сливались в тихом ритме, отражая синхронность бешеного сердцебиения.       Но Тилл не мог остановиться. Невозможность удержать в себе всю ту горячую тоску, что расплылось в его сердце, заглушила любые предостережения. Он словно пытался запечатлеть каждый момент, каждую частицу своего к нему влечения.       Его губы мягко искали Натта, оставляя дорожку коротких и нежных поцелуев: на уголках его губ, где начиналась фирменная улыбка; на подбородке, на котором ощущалось тепло чужого смеха; на пылающих щеках, горящих от неловкости и радости; на носу, который так часто щекотал его в их совместном детстве; на веках, где лёгкое дрожание ресниц шептало о волнении; и, наконец, на лбу, где он оставлял свою любовь, словно обещание охватить всем своим существом.       Каждый поцелуй был не просто прикосновением: это была попытка достучаться до той части Ивана, что давно покоится с недосказанным. Он спешил, как будто хотел наполнить каждый пробел в их истории, каждую незайманную эмоцию, которой не хватало. Эти мгновения стали его исповедью, в которой слова были лишними, а чувства кричали обо всём.       Но вот, из-под этого потока нежности, чувствующе ввергнутый в ощущения, Иван, словно восставший из пепла, схватил Тилла за плечи и перевернул их, оказавшись сверху над лежащим парнем. Этот неожиданный жест заставил Тилла замедлиться, его сердце забилось быстрее от их позы.       Брюнет был — о Господи — смущён.       Увидеть, как Тилл преданно любуется им, ему было непривычно, словно он смотрел в бездонную пропасть своих собственных чувств. В тоже время Иван понимал: эта бездна могла поглотить всё, если не остановиться вовремя. Разгораться настолько было нельзя. Ни к месту и времени.       Когда дыхание и сознание пришли в норму, Тилл серьёзно посмотрел на него.       — Нас ждёт серьёзный и долгий разговор.       Натт лишь кивнул в ответ.       — Сначала я, — решил Тилл, пока в нём ещё было достаточно решимости сказать всё прямо. — Прости.       Иван поднял на него удивлённый взгляд, словно не веря, что эти слова предназначены именно ему.       — За всё. У меня дерьмовый характер и дохуя проблем с головой, но это не оправдывает то, что я делал. Всё лето, тогда на крыше и вообще… всегда.       Иван открыл рот, пытаясь вступить в диалог, но Тилл с нежностью, но с решимостью, положил ему руку на губы, словно не позволяя прервать поток своих чувств.       — Я много думал. Много сожалел, — выдохнул, — и мне хотелось, чтобы у меня была возможность всё это сказать тебе в следующей жизни, — продолжал Тилл, пальцы его скользнули к щеке Ивана, обнимая её своим теплом, нагревая воздух вокруг. — Я не представляю свою жизнь без тебя. Ты нужен мне, Иван. Не исчезай, пожалуйста.       Глаза Ивана сверкнули, отражая ту уязвимость, что расцвела в нём от этих искренних слов. Он накрыл руку Тилла своей, словно выразил в этом прикосновении взаимопонимание и поддержку, и прикоснулся к раскрытой ладони губами. В душе Тилла от этого жеста млеет.       — Кажется, моя смерть стоила того, чтобы услышать это от тебя, — тихо произнёс Натт, ощущая, как его голос омывает водопад смешанных эмоций.       Тилл, с обиженно приподнятой бровью, посмотрел на него так, будто в этом единственном взгляде вся бездна несказанного растянулась между ними, обнажая все незавершённые моменты и недоговариваемые слова.       — Как всё так вышло?       Иван, словно пробуждаясь от сладкого сна, оторвался от него и мягко помог присесть. Его волосы теперь источали аромат тёплого песка, что напоминало свободу. Однако мягкость на его лице сменилась серьёзностью, как туча, затмевающая яркое солнце, и блондин невольно напрягся, предвкушая тяжесть рассказа.       — Родственники со стороны мамы начали войну за наследство, — медленно произносил Иван. — Огромная сумма денег и недвижимость стали целью дартса на моей спине… как когда-то на маме. Отец решил, что до совершеннолетия мне нужно залечь на дно, — он сказал прямо с той суровостью, которую мог бы перенять только тот, кто сам пережил не одну бурю. — Пришлось просто спонтанно исчезнуть за один день и жить в четырёх стенах.       — А как же Суа?       — У нас разные матери. Её никак не касается наследство той семьи, — объяснил он, — по нам не скажешь, что мы сводные, да? — усмехнулся Иван. —Иногда, когда отца нет в городе, Суа вытаскивала меня ненадолго пройтись.       — Зимой на рынке, — вспомнил Тилл, — мне не показалось, я действительно тебя видел.       — Мне следовало быть осторожнее, — пробормотал он, упрекая себя за допущенную ошибку. — Не думал, что мы встретимся так быстро.       Так быстро?       — Мы последний раз виделись больше года назад, — напомнил Тилл, чувствуя, как время растянулось до предела.       Внезапно ему стало невыносимо в этом пространстве между ними, и он прижался плечом к плечу Ивана, накрывая его руку, лежащую на песке, своей. Год без него казался вечностью, наполненной холодом.       — Ты был бы в опасности, — произнёс брюнет, ловко переплетая их пальцы в крепкий замок, будто желая защитить его от всего, что могло угрожать. — И снова в ней. Пусть сейчас не так, как год назад, но я не могу просто игнорировать необходимость гарантии твоего благополучия. И если это значит, что мне придётся исчезнуть...       — Поздно, — резко отрезал Тилл, его голос был полон решимости. — Я не согласен на такую жертву.       — Ещё пару месяцев, — произнёс Иван, его слова звучали как будто сдавленные собственными страхами.       Блондин поднял подбородок парня, обводя его взглядом, исследующим каждый нюанс, каждую тень в его глазах. Сердце стучало в такт нарастающим эмоциям.       — Не торгуйся с нами, — вымолвил он тихо, но уверенно. — Я вырос в районе того рынка, и эта жизнь не пугает меня.       А жизнь без тебя — очень даже.       Ответом ему стал неожиданный блеск в глазах Ивана и еле сдерживаемая улыбка, словно он нашёл что-то удивительное, о чём даже не догадывался.       — Так сильно скучал? — заиграла игривость в его голосе, а в тёмной радужке заискрилось веселье. — Господи, не знал, что ты такой. Даже на командировки по работе не будешь отпускать в будущем?       — Заткнись, — произнёс Тилл, наклоняясь, чтобы запечатлеть на губах его поцелуй, как будто желая уничтожить все смущающие слова, которые могли ещё сорваться с его уст.       До командировок и семейной жизни ещё есть время. До них Тилл успеет утолить свою сильную жажду по полной, а пока — сердцем к сердцу, губами к губам — он будет держаться за Ивана настолько крепко, что никакие проблемы и люди не заберут его у него.