изнанка

Тишина почти что звенела в его ушах. Было стыдно и до безобразия желанно. Жар струился с его щек куда-то в желудок, закручиваясь там железной спиралью удушливого волнения. Он никогда не делал подобного. А если быть точнее… Феликс никогда не позволял себе даже думать об этом. Потому что знал, что проиграет в самом начале. Подушка мягкая, невероятно приятная на ощупь. Она долгое время служила ему прекрасным атрибутом для беспробудного сна. До тех пор, пока терпеть Чанбина перестало быть возможным. И, может быть, Феликс хотел бы, чтобы это было сказано в самом негативном ключе. Вот только его чувства были прямо противоположными. Чанбин был его идеалом, буквально идолом. И наблюдая, как этот человек становился совершеннее день ото дня, Феликс смело бы заявил, что все это — конечная для его праведной части сознания. Его руки, мягкое упругое тело, голос… Все это снилось в бесформенных кошмарах, когда он просыпался посреди ночи в лихорадке и болезненном возбуждении. Феликс чувствовал фантомные касания, которые оставил на его шее призрак. Но тот был не безликий, а вполне себе определенный. Шуток вокруг этой дурацкой подушки было так много, что порою становилось неловко. Особенно от снисходительного взгляда Чанбина, стоило Феликсу в очередной раз выплеснуть свою тактильность чуть больше, чем обычно. И если бездумные переминания фактурных плеч не вызывали у того никаких беспокойств, то вот скользящие касания у талии, близь кромки узких брюк, заставляло его напрягаться и ненавязчиво уходить от этого в сторону. Чанбин будто боялся его. Знал, что если Феликс увидит хоть малейший намек на согласие, то поставит все на кон. Это в его стиле — выворачивать душу наизнанку. И пользоваться этим тот не собирался. Феликс знал это, оттого тонкая грань возможной неидеальности Чанбина истончалась, пока не пропала вовсе. И несмотря на то, что физическое влечение к нему буквально убивало изнутри своей силой, его внутренние чувства, все тонны искреннего восхищения им, как человеком, приносили такую глубинную эйфорию, что это с лихвой покрывало всю ту пубертатную похабщину. Он готов был упасть перед ним на колени и стоять так весь день, лишь бы иметь возможность коснуться губами его теплой кожи. Манящей карамельным оттенком, будто пенка у капучино, который постоянно заказывал кто-то из стафа. Такой же мягкой и пористой у переносицы. Феликс залипал на нем взглядом безбожно. Каждый чертов день. И сейчас, оказавшись верхом на подушке с лицом Чанбина, которую он до этого обнимал в крепких и иногда мокрых снах, его впервые окутывало тягучее чувство превосходства. Возвышаясь над перекошенным складками ткани лицом, Феликс скользил пальцами по боковому шву, тяжело выдыхая дрожащий ритм сердца. То испуганно порхало за ребрами, песчаной бурей обрушивая все конечности. Он буквально не чувствовал рук, холодных и будто бы чужих, пока оголенные бедра несдержанно сжимали подушку, рисуя все больше складок на ухмыляющемся лице. Феликс впервые чувствовал себя выше и доминантнее. Ему больше не нужно было следить за руками или ртом, который раскрывался в самых сладких вдохах. Этот Чанбин ему ничего не скажет. Молча примет все, что он ему даст. И пусть тепло его кожи ощущалось где-то далеко, на затворках сознания, будто щипцами вытянутое из недавних воспоминаний. Пусть живой блик глаз на подушке искажался матовым цветом, Феликс помнил его, и это самое главное. Феликс помнил живого Чанбина, дарившего ему самые любимые улыбки и слова. И ему достаточно лишь прикрыть глаза, представляя, что под ногами чужие крепкие бедра, а не габардин, чтобы ощутить волну искаемого удовольствия. Он мягко качнулся, притираясь плотнее, чувствуя, как тянущий внутренности жар постепенно сгущался. Ткань трусов неприятно впивалась в тазовую косточку, но дикое волнение, которое продолжало адреналином бушевать в крови, заставляло забыться и продолжить ритмичные покачивания. Шорох ткани застилал в голове все звуки кроме собственного дыхания. Феликс даже хотел прикрыть рот, но шальная мысль о том, что настоящий Чанбин мог бы это не одобрить, вырвала из него первый высокий стон, отозвавшийся протяжным писком где-то внутри. «Что бы сказал Чанбин, застань он меня сейчас»? Ладонь скользнула, разглаживая складки. Феликс впился взглядом в лицо и склонился телом ниже, скрывая алые щеки упавшими волосами. Челка упруго гнулась и искрились под светом лампы. Кровать скрипнула под его очередное движение бедер. Он скользнул дрожащей рукой себе по животу ниже, приспуская трусы и упираясь головкой члена в мягкость подушки. Хрип вышел особенно жалким. Феликс почти непроизвольно двинул тазом, выбиваясь в вялый от волнения кулак, пока взгляд продолжал цепляться за знакомые черты чужого лица. И мысль о том, будь Чанбин прямо сейчас под ним, он бы прекрасно уместил ладони на его мелкой заднице и вжал в себя покрепче, пока бы Феликс не почувствовал плотность его мышц так хорошо, будто бы они стали одним целым. Он продолжал мечтать о чужой раскованности, чужой взаимности, даже если это приносило тупую боль и безграничную грусть. Ведь если Чанбин не отвечал ему на бесчисленные касания, был ли смысл предполагать о его возможных чувствах? Нет, это полный бред. И Феликсу оставалось довольствоваться жалкой подушкой с его лицом. Кончать прямо на розовую ткань, завороженно наблюдая, как та впитывала все рваными пятнами прямо рядом с чужим лицом. А потом беспечно говорить о стирке подушки, прекрасно понимая, как это звучит от него с его безграничной зависимостью от Чанбина. Феликс с мазохистским удовольствием считывал чужие смущение и замешательство, не пытаясь как-либо оправдаться, потому что… Это в его стиле — выворачивать душу наизнанку.