Жёлтая роза

Комнату освещает мерзкий красноватый свет разбившегося экрана. Воняет сладостью вперемешку с гнилью. От запаха будто выворачивает изнутри, дышать таким густым воздухом было невозможно. Нельзя сделать вдох полной грудью, только пытаться насытиться отголосками мяты и вонью мяса. Собственные мысли давят на голову, будто ещё чуть-чуть и из всех отверстий польется гной, прямо как из всех сидящих за столом. Можно ли разумно мыслить в такой ситуации? Нет. Конечно нет. Ты захлёбываешься в слюне, падаешь в обмороки от мыслей, но даже эти короткие «отдыхи» напоминают пьяный бред. Отчаинье. Безысходность. Сколько бы времени не прошло, сколько бы Джимми не находился в этой комнате он не может свыкнуться. Не может привыкнуть к запаху, постоянным галлюцинациям и ощущению, будто его кто-то зовёт и шепчет. Но в то же время он не может перестать смотреть на трупы друзей, которые бережно перенес сюда. Не может перестать глядеть на уставшего Керли, который также глядел на него в ответ, ужасая своим взглядом. Такого же уставшего и до невозможности страшного Керли. В нем не осталось ничего от нормального человека. Он выглядел как кусок мяса в чистом виде. Как самые страшные кошмары, как сгусток плоти, как смерть. Стыд. Джимми стыдно за то, что он превратил самого дорогого в своей жизни человека в кусок гниющего мяса. Он виноват во всем, у него нет сил отрицать это или сваливать все на Керли. Им обоим было тяжело. Оба мечтали и думали о смерти. Не осталось ни зависти, не грусти, ни злости. Сил на эмоции не было. Полное истощение, когда понимаешь, что ты медленно умираешь, а не лежишь в пьяном ударе от злосчастного освежителя для рта. Джимми смотрит на Керли. Тот смотрит в ответ. Джим отворачивается. Почему он продолжает видеть в куске плоти такого прекрасного и родного Керли? Его больше нет здесь. Остался только Джимми. Один он живой. Один он имеет контроль над огромным судном, над всем имеющимся здесь, над все ещё бьющимся сердцем капитана. Все остальные словно куклы в его руках - ни двинутся без него. Джимми закусывает губу, зачесывает сальные волосы назад, встаёт из-за стола и отворачивается всем телом. Оттягивает локоны, тянет, будто вытается вытащить из себя свой собственный мозг. Однако он не может. Не может убить себя сам. Не готов это сделать. А ещё он не может спокойно смотреть на плод своих действий. Он сглупил, подвёл всех. Все должно было быть не так. Он должен был спасти всех, спасти Керли. В такие моменты он брал в руки что-нибудь тяжёлое и ломал все вокруг. А зачем хранить? Все равно это теперь просто мусор. Кусок металла, который никто и никогда не заберёт. Он не верит в хорошее, не надеется, смирился, как когда-то смирился Свонси. Как же давно он не слышал его вредного голоса... Сейчас в этой комнате нет почти ничего целого. Все выдрано с корнем, поломано и раздавлено. Джимми может лишь обессиленно смотреть на хаос, освещенный сломанным экраном, который когда-то проецировал картинки с земли, который дополнял их с Керли уютные посиделки, теплые объятия и нелепый шепот о том, чем они будут заниматься, когда вернутся. Хотя нет, он может не только смотреть, но ещё чувсовать на себе никогда не прекращающийся взгляд. Вот бы у Керли были веки, чтобы хотя бы на секунду он мог закрыть глаза и не смотреть на брюнета. Сейчас он бы все отдал за то, чтобы Керли аккуратно прикрыл веки, широко улыбнулся, а рядом с слезником появились милые морщинки. — Хей, Керли, — ослабевшим голосом зовёт Джимми. Он не узнает своего голоса. Ему не нужно было громко говорить, командовать, он только хлебал освежитель, а потом вываливал его наружу, где попало, с соком желудка. Мерзко. Мерзко от себя, своих действий, но только не от Керли. Сколько бы он не говорил, как не хочет сувать ему в глотку обезболивающие и перебинтовывать, он всегда считал, что один только он способен идеально все сделать для Керли. Никто не знает Керли лучше его. Никто не сможет с злым выражением лица нежно открывать опаленный рот, аккуратно разворачивать бинты и без отвращения целовать окровавленные, в странной подкожной жидкости, остатки рук. Но Керли ни разу не сказал «спасибо». Ни разу не посмотрел на него нежно. Ни разу не провел рукой по его голове. — Ты ведь тоже это чувствуешь? Смерть. Она неприятнее, чем я думал. Джимми тяжело выдыхает. Он поворачивается, подходит ближе, садиться за стол, прямо перед лицом своего капитана. Он не может сидеть на одном месте. Если ничего не делает, все мысли начинают давить на голову. Он не хочет вспоминать былое, боится показать слабость и прослезиться. — Я помню, как раньше, когда мне было плохо, ты обнимал меня сзади, гладил по голове и говорил, что все будет хорошо. А я верил... Верил в такое очевидное враньё, слепо верил, что все и правда будет хорошо, а если нет, то ты снова меня обнимешь и не дашь закурить, чтобы я не вредил здоровью... Почему же ты не можешь сделать это сейчас? Почему судьба забрала у тебя руки и голос... Джимми скупо всхлипывает, опускает руку на чужое плечо и ведет вниз, по предплечью. Бинты под ладонью неприятно мокрые, холодные и склизкие. Их давно следовало поменять, но ни бинтов, ни таблеток, ни еды. Только освежитель для рта. Горько. К горлу подкатывает ком, все лицо начинает неприятно гореть - сейчас точно заплачет. Джимми не хочет этого чувствовать. Он хочет домой. К своему Керли. Но сейчас он на пустом корабле, дом далеко, понять жив ли Керли практически невозможно. Его грудь лишь слегка вздымается вверх, а дыхание уже не такое громкое, как раньше. Он даже перестал издавать звуки боли. Наверное, он сам понимает, что в этом уже нет смысла, он может только страдать. Молча, тихо умирать, отдавая Джимми последние секунды своего существования. Как там было, жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит? Надо было наплевать на закон и обручиться в любой церкви, прежде чем лететь. — Я бы так хотел закончить твои страдания... Хотел бы оказаться в том злополучном дне, когда мы согласили на эту поездку и сели на этот корабль... Надо было дольше заставлять себя уговаривать, дольше собираться, чтобы он уехал без нас... Почему все так, Керли? Почему ты даже не можешь со мной поговорить. Джимми закрывает лицо руками. Одна из них теперь неприятно пахнет кровью и чем-то гнилым. Керли просто гниёт заживо, как и все остальные. Сложно сказать, что лучше, физически или морально. Джимми бы отдал все за то, чтобы поскорее покончить с этой жизнью. — Прежде, чем все закончиться, я бы хотел, чтобы ты до конца помнил, что я люблю тебя. И поэтому я избавлю тебя от мучений, от этой агонии... Никто из нас не выживет, так что нет смысла тянуть и страдать. Я так этого не хотел... Я пытался не думать об этом. Но... Но боль сильнее. Я не могу больше страдать. Не хочу, чтобы ты страдал. Керли не шевелиться, не скулит, но Джимми может поклясться, что видел как заблестел его единственный глаз - хочет заплакать. Невозможно вспомнить, когда капитан плакал последний раз, наверное, потому что счастливые люди не плачут. Им это не нужно. Только если под боком нет страдальца, которого до слез жаль. Такого, как Джимми. Слышится тяжёлый вдох, он медленно отходит к разрушенной стойке, наклоняется и ищет пистолет. У него больше нет идей. Он не может убить его таблетками, так как их не осталось. Он не способен проткнуть его голову топором, так как тот был утерян где-то далеко. Он не готов задушить его. Не своими руками. Джимми закончит также, как сделал это с Свонси. Быстро, почти безболезненно. Металлический агрегат непривычно тяжёлый. Неужели, он настолько устал за это время? Неужели, в нем не осталось сил вообще? Неужели, он правда потратит их на то, чтобы нажать на курок? Джимми вновь подходит ближе. Он поднимает пистолет, приставляет его прямо к перебинтованнома лбу. Он надеется, что этот холод слегка ослабляет боль Керли. Медлит. Смотрит на мужчину, а глаза стелит белым, все размывается. Впервые за все путешествие ему так страшно. Безысходность. Она в чистом виде. У них нет будущего. Скоро закончиться и настоящее. Осталось чуть-чуть. Дае минуты и не будет их обоих. Две минуты и все боли уйдут. Две минуты и они будут счастливы, а вокруг будут такие же счастливые Дайске, Аня и Свонси. И все скажут «спасибо» Джимми. — Я... Люблю тебя, Керли. Надеюсь, мы ещё встретимся. Секунда. Джимми жмуриться. Он слышит крехтение внизу. Вторая. Керли громко выдыхает, его сморщенные складки на лице похожи на улыбку. Такую родную, такую далёкую. Джимми кажется, что он не видел ее годами. Третья. Щелчок. Оглушающий «бах» эхом разноситься по железной комнате. Последний шумный выдох. Джимми слышит, как из его капитана уходит жизнь. Он чувствует, как горячо становится рукам и лицу. Но что это? Кровь или слезы? Джимми падает, пистолет отлетает куда-то далеко, а перед глазами все плывет. У него нет времени сидеть, он не сможет стерпеть крик застывший в горле и боль, бьющую из сердца прям в мозг. Он вертит головой, ищет пистолет. Белая пелена застилает все и начинает казаться, словно это похоже на свет. Яркий, солнечный свет. Неужели он снова бредит? Только не сейчас, он так хочет всё закончить... Щеки обжигают горячие слезы, однако уже через секунду вместо них появляются ужасно горячие руки. Шершавые, теплые ладони, а на груди приятная тяжесть. Он в раю? Когда успел? Что сделал? — Джимми! Джимми, проснись! Что происходит? Такой родной, теплый голос, который мягко течет в мозг. Брюнет медленно раскрывает глаза. Силуэт плывает вместе с слезами, однако его легко разобрать. Яркие вьющиеся жёлтые волосы, которые Джимми всегда сравнивал с цветком. С розой, лепестки которой наслаиваются друг на друга и образуют пышный бутон. — Керли?.. Его голос неприятно хрипит, а силуэт расстворяется в улыбке. Той самой, которую невозможно повторить без губ. Той самой, такой драгоценной и любимой. — Да, Джимми, тебе снова приснился тот кошмар? По его щеке медленно, ласково ведут, стирают слезы и проводят по затылку. Щемящая нежность встаёт поперек горла. — Керли!.. Джимми неаккуратно, резко прижимается, кладет небритый подбородок в изгиб чужой шеи и приглушённо шмыгает. Он не хочет сдерживать скулеж, всхлипы и слезы. Он будет хвататься за своего капитана, как за последнее спасение, за единственную возможность выжить. — Керли... — почти шепчет он, сжимая в руках не просто кусок плоти в бинтах. Как хорошо... Как правильно, как здорово. — Знаешь, я начинаю переживать, как бы не привыкнуть к тому, что ты так за меня хватаешься. Смеётся. Гладит по голове и заботливо шепчет, что все будет хорошо. А Джимми ему верит и слабо кивает. — Я приготовил завтрак. Хочешь? Джимми мотает головой и только водит руками по чужой спине, не редко сминая кожу, в желании ощутить все в полной мере. — Тогда просто посидим так, пока ты не успокоишься? А не боишься опоздать на работу? — Вертел я ее... — и правда, кому она нужна? Перед ним живой, здоровый Керли, а главное - настоящий. После подобных снов может спасти либо доза, либо Керли. Как долго один и тот же кошмар преследует Джимми? Как долго он будет просыпаться со слезами и пересказывать его Керли, пока тот будет кивать и гладить его по голове. Пусть все повторяется, пусть это станет обыденностью, но Керли никогда не оставит Джимми. Он стал его слабостью, слишком важной частью его жизни. — Даже так? Может я смогу предложить тебе что-нибудь получше? Я не согласен, если ты будешь вертеть какую-то работу, — Керли смеётся, поднимает чужое лицо на себя и аккуратно целует в уголок губ. — Тебя я буду вертеть в первую очередь... Но ты должен пообещать, что выслушаешь мой сон. — Неужели изменился способ моей смерти? — Я тебя застрелил. — Как увлекательно. А из-за чего? Что там было... Из-за того, что «я лежал и страдал»? Джимми презрительно смотрит на мужчину, тыкает его в лоб и отстраняется. — Всё-то ты знаешь... Но вот приснилось бы тебе такое же, ты бы по-другому говорил! Керли смеётся, встаёт с кровати и, обмотавшись одеялом, так как голышом щеголять холодно, ушел. Вышел из комнаты в темный коридор, выходящий на кухню. Он лишь слегка был освещен солнечным светом, исходящем из открытого окна. Белые шторы красиво развивались, а на подоконнике в странной стеклянной вазе стояла красивая пушистая жёлтая роза.