Шадди и преемник

Его высокопреосвященство кардинал Сильвестр не любил осень. Мутная хмарь – не то дождь, не то туман, не то всё вместе, – опускавшаяся на столицу, наводила тоску и сонливость. Шадди помогал, но лишь после четвёртой чашки. В голый сад с почерневшими ветвями было не выйти: от холода начинало ломить суставы, слякоть пачкала подол сутаны, а ведь это была всего лишь поздняя осень. Раньше считалось, что эории должны любить «своё» время года, в особенности «свой» месяц, но старший сын потомка Габросов из Дома Молний терпеть не мог ни осени, ни Осенних Молний, впрочем, зиму он любил ещё меньше. За стеной в приёмной начали извергать из себя легкомысленный марш гайифские часы, наследство даже не Диомида, а кого-то из их общих предшественников, получившего механизм в подарок от униженного Демиса Третьего. Сейчас бы Сильвестр не стал бы даже получать подарки от конхессера Гамбрина, не то что размещать их рядом со своим кабинетом, но Исидор был оптимистом и жизнерадостно пожинал плоды побед Алонсо Алвы. Его правнук вполне мог его подвиги повторить, но момент для этого ещё следовало подготовить. С последним четвёртым ударом часов дверь в кабинет бесшумно раскрылась. — Ваше высокопреосвященство, прибыл отец Герман, — смиренно сообщил Агний. — Пусть войдёт. Герман, разумеется, прибыл заранее и просидел в приёмной не меньше часа, но кардинал не торопился принимать его раньше назначенного времени – важные разговоры и важные решения не терпели излишней поспешности, кроме того, гостю требовалось время прийти в себя после дороги, а хозяину закончить предыдущее дело. Копия отчёта герцога Ноймаринена о состоянии дел во вверенной ему Придде радовал глаз своей структурированностью, но кардинал видел в этом скорее твёрдую руку отставного Первого маршала, нежели действующего губернатора. В Придде было спокойно, сыто и ещё более дождливо, чем в столице, и между строчек проскальзывало опасение военного за потенциально отставший обоз или увязшие в дорожной грязи пушки. В Гельбе было тихо, но обманываться этим не стоило – при дворе кесаря искали повод для реванша и скорее рано, чем поздно его найдут. Васспард, словно старый, затянутый тиной пруд, хранил высокомерное молчание – в нём уже несколько раз шерудили палками, прочесав его ненадёжное илистое дно, но кто знает, что ещё могло подняться из его глубин? С тех пор, как Васспард породил нового Марка со столь же трагичной судьбой и Авнира, большего олларианца, чем кардинал и сам король, Сильвестр этому омуту со спрутами не доверял. Отчёт Рудольфа следовало перечитать снова, там непременно должно быть что-то, что губернатор упустил, что-то, что можно использовать. — Пусть высокопреосвященный отец благословит слугу короля и Создателя, — с порога склонил голову Герман, решивший начать с формальностей. Что ж, пусть так. — Милосердие Создателя да пребудет с тобой ныне и впредь, — Сильвестр отложил бумаги и медленно поднял руку, посылая капеллану Лаик благодать. — Садись, сын мой. Агний, подай шадди. Тот послушно кивнул и выскользнул прочь, но напоследок бросил напряжённый взгляд в спину Германа. Кардинал не без труда подавил усмешку: у бедолаги-секретаря не было ни жены, ни возлюбленной, чтобы их ревновать, поэтому нерастраченные любовь и рвение доставались его секретеру. Карьеристом Агний был посредственным, но опасение того, что его предшественник вернётся на своё прежнее место, а его отошлют прочь свойственно многим. Это можно было бы счесть трогательным, однако ревность любителей своих должностей порой становилась неудобнее и даже опаснее ревности любящих мужей. — Ваше высокопреосвященство хотели меня видеть? — поинтересовался устроившийся в кресле перед кардинальским столом Герман. Старая служба позволяла ему задавать вопросы самому, не дожидаясь того, как начнут за него, но в этот раз прямолинейность была излишней. Интересно, каково ему там сидеть, после пары лет за столом в приёмной? Какое-то странное любопытство, более похожее на любопытство юного Квентина Дарзье, а не на любопытство проведшего всю жизнь при дворе политика, подкинуло Сильвестру мысль, что ему самому бы не помешало вспомнить, каково находиться по ту сторону стола, но идея была несвоевременной, и политик подавил некстати пробудившегося юнца. — Отвратительная погода, — поморщился кардинал, откидываясь в кресле. — На дорогах, наверное, настоящие болота. Герман едва заметно вздохнул, но правила игры принял. — Не сильнее, чем обычно в это время года, — ответил он. — В это время года и есть хуже всего. — Да, пожалуй, но я бы не сказал, что по дорогам не проехать. Грязно, но не более. — Что ж, приятно знать, что граф Килеан хоть на что-то годен. Как поживает его будущий оруженосец? — Унар Эстебан? Будет первым в выпуске. — Заслуженно? — Пока сложно сказать, но скорее да, чем нет. У него были хорошие менторы и, как говорит фехтмейстер, шпагу он и правда держать умеет. Колиньяр с головой и руками из нужного места? Как интересно. Жоэн-Эразм неплох в качестве вице-кансильера, но и только – до Штанцлера ему не допрыгнуть, как бы он не пытался. Фернан годится только на роль губернатора, да и то с кучей нянек и помощников. Нужен ли Талигу новый Дени Колиньяр или этому юному дарованию лучше подрезать крылышки? Судить пока рано, но подумать стоит. Колиньяры уже четвёртый год хоронят герцога Эпинэ, мечтая если не о его титуле, то о его землях, а излишние аппетиты следует умерять. Святой Адриан запрещал желать злата ближнего своего, а Жоэн-Эразм желал страстно, больше, чем жену этого самого ближнего, как и Манрик желал для своей семьи Надор. В конце концов, церковь затем и существует, чтобы напоминать о греховности слишком больших амбиций. — Кто-нибудь ещё примечателен? — В основном только тем, что они достойные отпрыски своих фамилий. Унар Арно сын своего отца и брат своих братьев, унар Валентин истинный Придд, унары Норберт и Йоганн не так просты, как хотят казаться… — А Окделл? – зацепился за паузу кардинал. На какое-то мгновение капеллан замялся, но всё-таки подобрал слова: — Если позволите, ваше высокопреосвященство, у него основательно загажена голова. — Нисколько в этом не сомневался, — удовлетворённо кивнул Сильвестр. Всё так, как и должно быть. Дверь распахнулась, и Агний внёс поднос с шадди; над морисскими чашечками без ручек поднимался ароматный пар, и кардинал не сдержал блаженной улыбки, когда секретарь поставил свою ношу на стол. — Спасибо, Агний. Бедняга разочарованно поджал губы и удалился; наверняка он бы немало отдал за возможность подслушать их разговор, но умение сдерживать своё любопытство было вторым качеством, которое следовало приобрести секретарю кардинала, после умения варить шадди. У Германа и с тем, и с другим было неважно, но Дорак на недостатки секретаря закрывал глаза, поскольку шадди мог заварить и лакей, а любопытство тогда-ещё-секретаря не касалось дел насущных. Сильвестр как бы невзначай занёс руку с перстнем над чашкой и задержал её в клубах пара. Привычный жест вызвал у капеллана усмешку, за которую многие бы поплатились, но многие не были Германом. — Всё ещё проверяете? — не удержался от лёгкой иронии капеллан. — На каждого Алваро найдётся своя Алиса, — пожал плечами кардинал, поднимая чашку, — И важно оказаться именно Алваро, а не Франциском. — Готов поспорить, герцог Алва умилился бы от такого сравнения. — Тебе следует получше узнать нашего Первого маршала. Едва ли он способен умиляться, тем более словам о его отце, — заметил Сильвестр, и отхлебнул шадди. В его приятной горечи проступало что-то чуть-чуть сладкое, почти цветочное, но именно что почти. Тянуло покатать отпитое во рту, но шадди не вино и дегустировать его так – только портить. Умей Агний заваривать шадди как положено, вкус бы уже раскрылся, а так... Герман тоже сделал глоток, слишком осторожный для хорошего напитка, и недоверчиво заглянул в чашку: — У кого шадди получается лучше? — У тебя. Капеллан снова посмотрел на чашку с гордостью победителя, и снова сделал глоток, на этот раз нормальный. Всё-таки юнцы везде юнцы. — Могу я полюбопытствовать у вашего высокопреосвященства? — Да. — Вы ведь вызвали меня не ради обсуждения унаров за чашечкой шадди? — Не только ради них, — уточнил кардинал. Под выжидающим взглядом Германа он с сожалением поставил чашку на блюдце, откинулся на спинку кресла и, опустив глаза, поправил наперсный знак с Победителем Дракона. Слабый отблеск тусклого света сбежал по серебряному лезвию меча и на долю секунды зажёг аметистовые глаза змия. Побеждённая лиловоглазая тварь уродливо скалилась, и так просто представить было вместо её морды Штанцлера, Окделла, Эпинэ – хоть отца, хоть сына, хоть любого из внуков, – Придда, Колиньяра, Манрика, Готфрида, Дивина, Хайнриха… Любого из тех, кто находился по ту сторону. Проблема в том, что сам он далеко не рыцарь, да и был ли он когда-то таковым? В Лаик он не стал ни первым, ни последним, но всё же оказался ближе к началу списка, чем к концу, хоть шпага с мушкетом ему так и не покорились ему до конца. Не потому ли он пошёл другим путём, чтобы быть первым, а не одним из множества посредственностей? Фамильной изворотливости Дораков ему на это хватило, но Габриэлю она не помогла. У нынешнего графа Дорака всегда было мышление провинциального ординара; он и генеральскую перевязь получил лишь потому, что брат кардинала не может быть полковником. Первый, поднявший голову над выровненным, выстриженным полем посредственностей, и следящий за тем, чтобы ни один росток над этим полем не поднялся. Идеальный сад с единственным садовником, обрезающим лишние побеги – вот во что кардинал Сильвестр превратил олларианскую церковь. Хотя нет, этим начал заниматься ещё Диомид. Только вот дяде герцога Ноймаринена хватило времени сообразить, что садовнику нужен подмастерье, а вот Дорак не желал об этом слышать и вот результат: единственный человек, которого он в последние годы мог представить своим преемником, предпочёл копаться в покрытой пылью старине. — Зачем тебе Лаик, Герман? — Прошу прощения? — Не притворяйся, что не понял меня, — отмахнулся Сильвестр. — Вашему высокопреосвященству известно, что я люблю историю. Библиотека Лаик обладает уникальным собранием текстов, начиная от списков Фабиановского братства и заканчивая хрониками танкредианцев, и это даже не принимая в расчёт артефакты гальтарского периода… — И многое ли ты сделал там за два года? — Немало, — выдохнул Герман. — Если говорить о моей «Истории фабианцев», то я дошёл до третьего выпуска при Георге Первом… — За два года, — с лукавой улыбкой напомнил кардинал. — Да, я отвлекался, — с упрямством признал его бывший секретарь. — Неужели эсператистские хроники оказались интереснее для олларианца, чем история одного из учреждений Франциска Великого? Или, может, тень абвениатских легенд заслонила свет Создателя? Герман открыл было рот, чтобы возразить, но кардинал поднял руку. В пустых оправданиях не было нужды: молодой человек явно не чувствовал за собой вины, а бестолково потраченного времени Сильвестру хватало и во дворце, чтобы терпеть его ещё и у себя в кабинете. — Строго говоря, я сам отчасти разделяю твой интерес, — обмолвился кардинал, заглядывая в пустую чашечку. Говорят, мориски умеют читать судьбу по шаддийной гуще, но Сильвестр видел на дне только чёрную жижу. — История может будоражить воображение, особенно, когда соприкасаешься с чем-то, что действительно уходит корнями в глубокую древность. Лаик, как бы мы не рассматривали его, как школу, аббатство или святилище абвениатов, этому вполне соответствует, но это хорошо только в качестве увлечения, причём ровно в той мере, в какой оно может быть полезной. — Вы сами сказали, что разделяете мой интерес лишь отчасти, — вернул ему лукавство Герман, — мы по-разному смотрим на значимость одних и тех вещей. Как мало людей, способных сказать это ему в лицо! — Я понимаю к чему вы клоните, ваше высокопреосвященство, — продолжал священник, — но мой ответ тот же: я предпочту Лаик. Политика не для меня. — Ложь, — возразил Сильвестр. — Твои собственные слова об унарах тебя изобличают. — Это унары, ваше высокопреосвященство, мальчишки. — Мальчишки, которые будут маршалами и кансильерами, герцогами и графами, генералами, супремами, экстерриорами, даже мятежниками, в конце концов. — И что они скажут о кардинале, который в Лаик читал им житие святого Фабиана? — какая любопытная оговорка! Неужели готов? — Будут рассчитывать на твоё снисхождение, разумеется. — Велика же милость от бывшего ментора! Тогда уж возьмите ректора Олларианской академии, он справится лучше меня! Сильвестр не удержал в себе смешка: — Аврелий? Побойся Создателя, он на двадцать лет старше меня. — Хорошо, но он не единственный епископ в Талиге! — Не единственный, но достойных мало. Вернее, нет совсем. Был Павел, был Никанор, но оба уже стучатся в Рассветные Сады. — Бонифаций? — предположил Герман. — Вечно пьян, — отрезал Дорак. О том, что с Бонифацием можно было бы обойтись и помягче, а не ломать так бескомпромиссно и окончательно, Сильвестр успел пожалеть уже не раз, с тех пор как лекарь стал запрещать пить ему шадди. Лекарь запрещал, грозил судьбой отца, которого Квентин уже пережил, но кардиналу стоило только бросить взгляд – и врачеватель тела обиженно поджимал губы и уступал врачевателю душ и вершителю судеб. Бонифаций… Квентин Дорак был знаком ещё с Артуром Фукиано, но мнения о нём невысокого: при желании Артур-Бонифаций мог посоперничать с Квентином-Сильвестром за наследство Диомида, но в том-то и была проблема – Бонифаций этого не желал. Он кутил с ещё не обезножившим Валмоном (в том, что оба молодых красавца на старости лет превратились в толстяков, кардинал видел определённую иронию), а потом влез, вернее, вляпался в ту историю. Скверно вышло, конечно. В тот раз Сильвестр решил перебдеть, как сейчас со сваренным Агнием шадди, но тогда гусиные перья лежали в каждом углу, даже искать было не надо. Сейчас… Сейчас делать из Бонифация преемника уже поздно. — Ну а ваш новый любимец? — не унимался Герман. Вот ведь упрямец! Они с Алвой стоят друг друга – тот тоже не хочет лезть наверх, но разве его спрашивают? — Ты об Авнире? — поморщился Сильвестр. — Ему бы стать эсператистом и Святой поход устроить если не против эгидианцев, то против морисков. Он сожжёт огнём своей праведности всё, чего коснётся. — Тогда зачем было делать его епископом Олларии? — Аврелий распустил свои приходы. В таком возрасте сложно держать настоятелей в узде, а уж столичных тем более – каждый мнит себя если не кардиналом, то епископом, и хочет соответствующих доходов. — Крадущий у Создателя крадёт и у короля, — догадался священник, — а Авнир – бич Создателев за грехи клира и паствы. — Именно. Мне было нужно пугало, а лучше него никого и не сыщешь. Кроме того, — кардинал позволил себе лёгкую улыбку, — излишне благочестивый Придд – бельмо на глазу нашего супрема. Авнир полезен, по-разному полезен, но кардиналом ему не бывать. Он будет жечь еретиков, но спалит весь Талиг. Герман отвёл глаза и уставился в окно; Сильвестр проследил за его взглядом. Снаружи уже начинало темнеть, ещё немного и нужно будет распорядиться о свечах, а они всё никак не родят, только ходят вокруг да около, в точности как с Рокэ. Вот два достойных представителя рода человеческого: если бы хотя бы половина Лучших Людей была бы столь бескорыстна, как Первый маршал и капеллан Лаик, то насколько проще было бы жить! Тогда бы Сильвестр спокойно бы сошёл в могилу и отправился в Закат, зная, что в хранимом Создателем, Леворуким и всеми их святыми и кошками Талиге всё благополучно ныне и впредь, и до скончания века. — Зачем вы со мной об этом говорите? — тихо спросил Герман. — Почему Вы стараетесь меня убедить? Вы же могли просто распорядиться об этом. Что, дрогнула плотина? Сильвестр вздохнул, подавляя излишний оптимизм, и задал вопрос в ответ: — Знаешь, как я понял, что Диомид видит меня своим преемником? Он оставил меня свидетелем своего разговора с соберано Алваро, принцем Георгом и Ноймариненом. Того самого, из которого потом родился переворот и смещение Алисы. Я смотрел, как рождается заговор, и чувствовал себя щенком, которого учат плавать – бросили в лужу и ждут, выплывет или нет. Весьма неприятное ощущение. — Вы тоже оставляли меня свидетелем, — напомнил священник. — Не столь важных вещей, — отмахнулся кардинал. — В работе секретаря это неизбежно, вопрос в том, что ему позволяют услышать, а что нет. — И что вы позволяете услышать Агнию? — Ничего сверх необходимого. Если человек плохо справляется с шадди, то к церкви и политике его точно не стоит подпускать. — А я, получается, прошёл отбор? — Да, — улыбнулся Сильвестр. — В некотором роде. Герман вздохнул, и плечи его чуть поникли. Всё, смирился, заарканен! — И что теперь? Поменяете нас с Агнием местами? — Ни в коем случае, — кардинал потянулся к ящику стола. Щёлкнул ключ, швыркнули полозья выдвигаемого ящика, и Сильвестр поставил на стол аккуратную коробочку из тёмного лакированного дерева с искусно вырезанным на крышке Победителем Дракона. Герман вопросительно уставился на него, и кардиналу пришло ободряюще кивнуть, чтобы он взял шкатулку в руки. Крышка легко откинулась назад, а на лице уже бывшего капеллана Лаик застыло удивление. — Вы так были уверены в том, что я соглашусь? — напряжённо произнёс он после некоторого молчания. — Как ты сам сказал: мне было достаточно просто распорядиться об этом, — улыбнулся Сильвестр. — Фердинад уже всё подписал. С утра пошлёшь в Лаик за вещами, если тебе они нужны, в десять я представлю тебя королю, он возложит на тебя этот знак, а в полдень уже отслужишь первую службу в святой Октавии. — Но… А как же Авнир? И Лаик? — Авнир отправится в Придду. Мне стало известно, что дриксенцы засылают туда эсператистских проповедников – вот пусть с ними и воюет, — и заодно Ноймаринена расшевелит, добавил про себя кардинал. Пусть воинственный святоша ищет странствующих монахов до посинения – вдруг и правда кого-то найдёт. — А что до Лаик, то капеллана для фабианцев найти не так сложно, как достойного епископа Олларии. Герман, ещё с утра ставший епископом столицы, поднял с чёрного бархатного ложа наперсный знак. Овальный медальон с полированной гагатовой камеей в обрамлении серебряных завитков был приготовлен заранее и дождался своего часа. Позволив мужчине рассмотреть символ его нового сана, Сильвестр продолжил: — Облачение уже готово, Дом святой Октавии освободится к завтрашнему вечеру, на сегодня тебе подготовят комнаты здесь. — Даже комнаты? — кисло улыбнулся Герман. — Неужели епископ хочет вернуться в коморку младшего секретаря? Скромность похвальна, но вспомни, что Франциск говорил об умерщвлении тела. — Жизнь земная не создана для самоуничижения, я помню. — И предающийся аскезе уподобляется голодной собаке, верующей лишь в мясо, — наставительно произнёс кардинал. — Ещё будь готов к тому, что тебя возьмут в осаду столичные кумушки и свахи, начиная от жён негоциантов и заканчивая графинями. — На маркиз и герцогинь мне не рассчитывать? — уже язвит, это хорошо. — Герцогинь придётся подождать. Но я не советовал бы тебе соглашаться даже на герцогиню. Супруга и дети – это слабость политика, даже если он презирает первую и не любит вторых. Диомид насмотрелся на весёлую жёнушку своего предшественника и не стал позориться. Я последовал его примеру, но решать тебе. Если это будет оправдано, то нужно не упустить момент, если влюбишься… то, что ж, для таких случаев Франциск и отменил безбрачие. — Я буду внимателен, — послушно кивнул Герман. — Нисколько в этом не сомневаюсь. Сильвестр дёрнул за шнур, в приёмной звякнул колокольчик; раздались мягкие шаги, дверь отворилась, и на пороге замер напряжённый Агний. Бедолагу, переживавшего за малое и упустившего большое, пусть и не вполне по своей вине, захотелось успокоить, сказать, что никто его из-за секретера выгонять не собирался. — Агний, пусть принесут свечи, и побольше, — распорядился кардинал, — И подай нам с его преосвященством ещё шадди. Думаю, наш разговор затянется.