Лексический повтор

В*

Как мне скрыть вас, стоны звонкие!

В сердце темный, душный хмель,

А лучи ложатся тонкие

На несмятую постель.

Едва Володя появляется из-за угла, Поэт отбрасывает недокуренную сигарету и, легкой тенью соскальзывая вниз с крыльца, летит навстречу. Шепчет: — Здравствуй, Володь, — обнимает, сам обнимает, чего не делает, кажется, никогда, и это даже не настораживает — это пугает. — Что-то случилось? Что-то не так? Поэт прижима́ется к Володе ближе, мурлычет на́ ухо: — Просто скучал. Поэт скучал? Что-то не так. Скучать полагается ему, Володе, и он скучает за них обоих, он ведь всегда… Поэт целует его. Мысль, неоконченная, обрывается. Губы Поэта мягкие, вкус вина на них сегодня ощущается ярче обыкновенного, крепче и слаще, даже терпкий, горьковатый гранат совсем не вяжет. В запахе тоже что-то явно меняется: все еще слабый, он становится глубже, полней, перекрывает шлейф ментоловой сигареты и кружит голову. Постепенно он сильней раскрывается: к книжным страницам и прелым листьям, к каплям дождя, уже изученным Володей, вдруг прибавляется зимнее море, предштормовое, гулко гудящее, неумолимо затягивающее вглубь себя. Володя тонет в нем. Кино отменяется — осознает он уже на лестнице на чердак, куда Поэт его заводит, точно привязанного, как на коротком поводке ведут пса, а тот лишь радуется и ластится. Они поднимаются не разрывая поцелуя, так торопясь, будто бессовестно, безбожно опаздывают, будто боятся не успеть на сеанс, который в это время как раз начинается, только совсем по другому адресу. Не беда — в «Авроре» часто (преступно часто) показывают что-то «классическое европейское», непонятное, неисправимо черно-белое, щедро приправленное тонной субтитров. Поэту нравится. — Иди сюда, — стонет Поэт, как только дверь за ними захлопывается: — иди сюда. Володя слушается. Сознание его отключается, стоит набрать в грудь побольше воздуха: квартира вся насквозь пропитана вязким омежьим запахом, не оставляющим сомнений в том, что «не так», но размышлять об этом поздно — оба срываются, оба утрачивают способность мыслить. — Иди сюда, — как заведенный, твердит Поэт. Язык его заплетается, и он с трудом уже удерживается на ногах, но все пытается дрожащими руками избавиться то от Володиной олимпийки, то от плаща, уже расстегнутого, но зачем-то еще не снятого. Володя сам это исправляет. В его руках Поэт, разнеженный и обмякший, быстро лишается плаща, рубашки, глупого шарфика (тот пропах дождем и морем, уязвимостью и желанием) и, напоследок, перепачканного белья. По его бедрам стекает смазка, Володя с жадностью, с животным голодом вылизывает его. Стонет: «да». Кожа Поэта нежная, смазка пряная, тело податливое, манящее. «Возьми меня,» — просят раскинутые ноги; «возьми меня,» — молят распахнутые губы; «возьми меня,» — требует каждая капля пота на бледной коже мелко подрагивающего, беззащитного живота, впалой груди, выгнутой шеи. «Возьми меня.» Кто бы ослушался? Володя берет сперва пальцами (Поэт скулит и выгибается; скрипит кровать, простынь съезжает с нее, мокрая, мятая, может быть, порванная — как же сейчас плевать), после, стянув с себя штаны — притирается собственным членом. С первого же толчка Поэта скручивает в оргазме. Давясь рыданиями, он умоляет не останавливаться никогда, и да, Володя в самом деле не останавливается. Когда в квартиру пробирается утро, сырое, пасмурное, чересчур раннее для Поэта (он не просыпается), Володя первым открывает глаза. В комнате холодно (окно открыто), зато нет запаха, что накануне лишал рассудка, и голова в кои-то веки соображает. «Только без паники,» — предупреждает себя Володя. Он поворачивается медленно-медленно, словно в клишированном ужастике, и едва пулей не вскакивает с матраса — на нем, изгвазданном спермой и смазкой (и не прикрытом даже простынкой), весь в синяках, в следах укусов лежит Поэт. «Он без сознания,» — сначала думает Володя. Рука сама тянется к шее проверить пульс, но Поэт вздрагивает, что-то бормочет, шмыгая носом. — Холодно? — Да, — он зябко ежится, однако не просыпается и успокаивается окончательно в момент, когда Володя бережно укутывает его одеялом, найденным тут же, возле кровати. Поэт устал. Поэт измучен и измотан. Он… изнасилован? От одного этого слова в глазах — туман, и тошнота подходит к горлу. Володя сглатывает. В маленькой ванной он, умывшись, смотрит в глаза своему собственному отражению (это непросто, когда от ненависти сводит скулы), однако, там — тот же Володя, что и раньше, что и вчера, когда бежал влюбленным школьником на свидание, что и практически год назад, в день, когда впервые встретился с Поэтом. Он никогда не причинил бы боль Поэту. Зеркало — враг. Оно обманывает, что все в порядке. Оно доказывает, будто Володя невиновен: вот на плечах и на ключицах пестрят засосы, губы горят и покраснели от поцелуев, грудь исцарапана — Поэт царапается, когда он сверху, когда оргазм уже подкрадывается к нему на цыпочках, когда глаза его закатываются от удовольствия… все, как вчера. Все добровольно, все исключительно по согласию. Омега в течке ведь согласен всегда. Поэт приходит в себя к вечеру. Слабо пытается ворчать по поводу испорченного белья (оно, оказывается, очень дорого стоило), горячей ванны (много пены и соль не та), позднего ужина (тут выясняется, что он не любит бефстроганов). Поэт капризничает. Когда он засыпает опять, Володя все же, скрепя сердце, уходит — Поэт, скорей всего, проспит до утра. П*

И непохожа на полет

Походка медленная эта,

Как будто под ногами плот,

А не квадратики паркета.

А бледный рот слегка разжат,

Неровно трудное дыханье, И на груди моей дрожат

Цветы небывшего свиданья.

Тест положительный. Уже четвертый подряд тест положительный. Поэт в отчаянии зажмуривает глаза, будто пытается развидеть увиденное. Что с этим делать, он не знает, как и тогда, на пятом курсе филологического. Как и тогда, он остается с этим один — Володя не появляется уже неделю. Володя его отта́лкивает весь этот месяц, с той самой ночи. Как и тогда. Разница в том, что Поэт знает уже, чем заканчивается и чего стоит промедление. День или два — еще не страшно, но вот неделя-другая, и снова вакуумная аспирация. Операционная, наркоз, врачи, антибиотики… Никогда. Лучше уж сразу, лучше прямо сейчас пойти к бестактному, осуждающему омегологу и получить мифепристон. На глаза зачем-то снова наворачиваются слезы. Поэт не меняется. Поэт в который раз доверился, и опять его оставили, его использовали, его предали. Его и будущего ребенка. Ребенка? Да. Пусть юридически и фактически — сгусток клеток, но для Поэта это ребенок, как и тогда. Поэт всегда был сентиментален. Поэт дурак. Не взяв зонта, он под дождем бежит на работу. Тайно надеется, что сейчас вымокнет и замерзнет, и вот тогда… Слово, исполненное отвращения — выкидыш. Это ведь лучше, чем аборт? «глупо, да?» — «ужасно глупо.» Самому с собой разговаривать — глупо вдвойне, но не с Ниной же обсуждать пути решения… пути выхода из ситуации. Она приветствует его с улыбкой, как и всегда, серьги-лисички на ней позвякивают, несуразные, голос, веселый, звенит бубенчиком: — Как дела? «не представляешь, как паршиво.» — Все замечательно. — К тебе пришел сегодня кое-кто… «нет!» — Ага, — Нина смеется: — у тебя даже поза меняется, когда подумаешь о нем. «бред.» — Ну да, — бросает нервно: — он в читальном? — мог и не спрашивать — ведь не в директорском же кабинете. — Как и всегда, — Нина вдруг хмурится: — Что-то случилось? «прошу, не спрашивай.» — Нет, ничего. Я отойду ненадолго? — Да. Читальный зал в соседней арке, за поворотом, и́ Поэт шагает до него вечность. Володя там. Володя держит в руках книгу, но не читает ее — смотрит на дверь, смотрит внимательно, во все глаза, и лишь Поэт ее отворяет, приподнимается, идет навстречу. — Здравствуйте, — шепчет. Да, Володя выучил библиотечные правила. Поэта тянет улыбнуться. Он не улыбается. Холодно смотрит, цедит сквозь зубы: — Здравствуйте. — Я́ хотел узнать, ты… вы во сколько заканчиваете? — Вам ведь известно — мы работаем до девятнадцати, на входе вывешена табличка. — Я видел, да… — Тогда к чему эти вопросы? Володя теряется — смотрит испуганно, виновато, прячет глаза. — Что, сказать нечего? В таком случае, до свидания. — Поэт уходит, а Володя и не думает догонять. «это конец.» К горлу комом подступают рыдания, но Поэт сдерживает их — не сейчас. Сейчас он должен выдержать смену, после — без паники выстоять очередь в регистратуре, после — сказать, что ему нужен талон на раннее прерывание, после — прийти домой и расплакаться. Не сейчас. День страшно долгий, но и страшные дни заканчиваются, так что Поэт наконец добирается до крыльца, где, попрощавшись с притихшей Ниной (у нее получа́ется вовремя смолкнуть на этот раз — чудеса!), спешно закуривает. Мысль «нельзя» прогоняется им беспощадно. Он ведь и выпьет сегодня обязательно, да. Он не продолжит цикл ненужности и несчастности. Дети ни в чем не виноваты и нельзя тащить их в мир, где их не ждут и в них не нуждаются. «Никак нельзя, — убеждает он себя:— нет, нельзя.» Но сигарету он, однако, выбрасывает и замечает параллельно, что у крыльца стоит Володя. Володя, кажется, улыбается. Той же улыбкой, что в первый раз — неровной, робкой, будто упрашивающей: «не прогоняйте и простите меня.» И Поэт вновь не признается себе, но прощает. Кутаясь в шарф, сухо и коротко спрашивает: — Кого-то ждете? — Да, Жень. Тебя. — отвечает тот: — жду тебя. Поговори со мной. — А о чем говорить? — притворяется, будто не знает — пусть Володя все скажет сам. — О нас с тобой. Мы ведь три дня уже не разговариваем… — Почти неделю! — не выдерживает Поэт. «нет, три дня.» — Хорошо, пускай так, — Володя чуть поджимает губы, но не останавливается: — прости меня. Я так скучал по тебе. «и я по тебе скучал!» — Ты не звонил даже. — Ты не брал трубку. «да, я не брал.» — Мне не хотелось тебя слышать. — «хотелось страшно.»— Что ты сказал бы мне? — Сказал бы, что я дурак. Что виноват, что сожалею, что сам не знаю, как протянул без тебя эту неделю. — Эти три дня, — Поэт смеется было, но сразу же умолкает. — Что-то случилось за это время? «случилось, да.» — Все может быть. Проводишь меня до дома? Он провожает. Он берет его за́ руку, согревает бережно, ласково поэтову вечно замерзающую ладонь, и одного этого Поэту уже достаточно: он успокаивается. Не понимает, почему так, но успокаивается, и запах теплого, пропитанного солнцем песка, летнего моря, сахарной ваты и лимона́да не раздражает, как бывало не ра́з в моменты зависти счастливому детству, а даже радует. Володя что-то ему рассказывает, они пьют чай, они глядят друг на друга без отчуждения, Володя спрашивает, все ли в порядке. Поэт на это только кивает: «да». Не знает, как ему сказать, как начать, ведь о той ночи они ни разу не разговаривали, не обсуждали совместное будущее, никогда́ не заговаривали о детях. — Володя, я… — Пауза. Долгая, почти театральная пауза. Поэт решается: — я в положении. — Ты.? Правда?! — Да. Ты не ослышался. Тебя это ни к чему не обязывает. Мы не планировали, да и уместно ли говорить о нас? Это случайность, я понимаю, я обязательно… Володя вскакивает и обнимает его. Володя… рад? Володя рад: на глазах слезы, руки, дрожащие, гладят Поэта по все еще напряженным плечам, по пояснице, по лопаткам. Володя рад. — У нас будет ребенок, — говорит он и улыбается, и Поэт счастлив в это мгновение как никогда. В*

Оба мы в страну обманную

Забрели и горько каемся,

Но зачем улыбкой странною

И застывшей улыбаемся?

Мы хотели муки жалящей

Вместо счастья безмятежного…

Не покину я товарища

И беспутного и нежного.

Кошка снова шипит, Поэт снова прогоняет ее со столешницы, снова кричит про инфекции, про токсоплазмоз, про внутриутробную гибель плода и так далее, и Володя не выдерживает: — Хватит, а? Ну ведь накаркаешь! — И я буду во всем виноват?! Не ты, не кошка твоя проклятая, только я! И ничего, что ты ее выше ребенка ставишь! Что на меня тебе вообще наплевать! — А что мне, выбросить ее, получается? — Нет, получается, что лучше выбросить нас— меня и собственного ребенка! — Да прекращай уже! — Володя долбит кулаком в стену (новая вмятина). Поэт отшатывается. Это отрезвляет. — Так. Кошка здорова, мы проходили это сто раз. Пожалуйста, просто послушай: ты волнуешься перед УЗИ… — Перед скринингом. — Да, перед скринингом. Ты волнуешься и поэтому… — Устраиваю истерики, да? — Нет, ты… срываешься. И я тоже срываюсь. — Надо же! — … но я прошу тебя, успокойся сейчас, пожалуйста. Ради нас. Ради него. — Он подходит осторожно, как к ра́неному дикому зверю, прикасается к нему с нежностью, и тотча́с Поэт оттаивает, Поэт дает себя укутать в объятия и соглашается: — Мне правда страшно, Володь. Вдруг там… — Там все в порядке. Все в порядке, я обещаю. Давай сейчас я заварю тебе чай, а после вместе прогуляемся до консультации? Поэт кивает. Почему бы им и вправду не погулять? Вечер сегодня снежный, и воздух теплый по меркам питерского сурового декабря, да и безветренно. Фонари светят мягко и блекло, дороги вычищены (сколько жалоб Володе пришлось написать, чтоб коммунальщики избавили их от наледи!), и беспокойство чуть притупляется. К счастью, не зря — УЗИст и в самом деле показывает им замечательного, абсолютно, по его словам, здорового «кое-кого», чей рост — двенадцать сантиметров, вес — тридцать грамм, а пол пока что неизвестен. Володя ничуть не расстраивается. Володя смотрит на идущий рябью экран, и сердце бешено стучит, словно пытается догнать частящее сердцебиение малыша. Поэт встречается с ним взглядом и улыбается. «Такой красивый, — думает Володя. — Люблю тебя.» Он повторяет это вслух, когда выхо́дит из консультации, от эйфории забывая, что в прошлый ра́з, когда сказал это, Поэт от него едва не сбежал. Сейчас — он чувствует, он знает — будет иначе. Сейчас Поэт, взяв его под руку, застенчиво опускает взгляд, тихо бормочет: «я тебя тоже, знаешь,» и у Володи дух захватывает. Через ча́с Поэт находит повод забрать слова обратно. Через два они снова без какой-либо причины ругаются, Поэт хлопает дверью — ночевать будет, конечно же, у себя, и Володя в ярости ломает шкаф и выбрасывает книги из окон. Потом полночи собирает. Потом звонит ему, тот не берет трубку. Потом отчаивается и сам идет к нему. Поэт не открывает. Все как всегда. К Новому Году мирятся. Почти пятнадцать недель беременности миновали, и Поэт, кажется, привыкает и успокаивается. С утра его больше не подташнивает, не мутит, прошли мигрени, раздражительность явно спала — теперь они с Володей по-человечески разговаривают, вместе гуляют, иногда даже вместе спят (Володя сдерживается и старается не приставать к нему — помнит, что было в их последний, тот самый раз), но Поэту все равно что-то не нравится. Может, он чувствует на себе володин голодный взгляд? Видит, что тело его с каждой неделей меняется: живот из плоского, почти что впалого быстро ста́л слегка округлым и упругим, грудь выделяется, сквозь ткань рубашки теперь часто торчат пики сосков, его походка стала мягче, изящнее, преобразились черты красивого худого лица. Володя хочет его безумно, но не решается даже коснуться его интимнее — вдруг лишний раз это напомнит о той ночи? Он опасается, что после этого Поэт уйдет навсегда. — Ты бы хотел, чтоб это был мальчик или девочка? — однажды спрашивает Поэт. — Не знаю, я… я даже как-то и не думал… — Еще б ты думал! — Поэт закатывает глаза. Что ж, пускай. Володя стерпит. Помолчав, он тоже спрашивает: — А ты? — Что я? — Кого хотел бы? — А тебе не плевать? — Нет, не плевать, — Володя закипает. — Ну надо же! — Поэт аж кривится. — Не похоже. — Жень, ты опять? Все же нормально было! — Ничего не нормально! — Поэт, сидевший в глубоком кресле, вдруг резко вскакивает: — Тебе без разницы, кто будет у нас. И мы с ребенком тебе безразличны! — Что? Мне без разницы?! Я о тебе только и думаю! То есть, о вас. О нашем будущем, о нашем с тобой ребенке: о нашем мальчике или о девочке — не так уж важно, лишь бы все было хорошо с вами двумя. — Какой заботливый! А ты хотя бы интересовался, чего хотел бы, о чем думаю я? — Чего ты хочешь? — Даже не знаю! Чтобы мой а́льфа любил меня? Чтобы ребенок, которого я ношу, был желанным? — Поэт срывается на крик, на глаза́ его накатываются слезы, и в его запахе теперь угадывается не близящаяся гроза, а долгий ливень, обессиливающий, утомляющий. «Как он страдает! Как он мучает сам себя,»— с болью и ужасом думает Володя. Он обнима́ет Поэта. Тот да́же не вырывается. Слезы бегут по его чуть покрасневшим щекам, он глухо всхлипывает. Володя тихо признается: — Жень, я люблю тебя. И я хочу от тебя ребенка. Не веришь? — Да. Ты ко мне даже не при…прикасаешься! — воет Поэт. — Я противен тебе! С той ночи, ка́к… с той течки, ка́к… ты меня презираешь, признайся. Я должен был предусмотреть и принять… а я не принял подавители и… это я́ все, я виноват! — Тихо-тихо, ни в чем ты не виноват, — шепчет Володя и целует его мокрые щеки, и нежно гладит его по темным непослушным кудрям. — Если винить кого, то меня — я же альфа… Все получилось неожиданно, но я рад, я правда рад этому ребенку! Я обещаю: я позабочусь о вас обоих, я никогда́ вас не оставлю, я не оставлю… — Иди сюда, — просит Поэт. Володя хмыкает: — Повторяешься. — Это лексический повтор, — возражает тот. — Иди сюда. П*

Все обещало мне его:

Край неба, тусклый и червонный,

И милый сон под Рождество,

И Пасхи ветер многозвонный,

…. И я не верить не могла,

Что будет дружен он со мною,

Когда по горным склонам шла

Горячей каменной тропою.

Поэт хотел этого так отчаянно, так давно, что сомневается теперь: это точно по-настоящему? Это не бред, не помешательство, не влажный сон, которых было у него так много? Это реальность? Чтобы проверить себя, он на мгновение отрыва́ется от губ Володи, жадно вглядывается ему в глаза и носом втягивает пропитанный возбуждением запах: Володя пахнет сливочным ликером — Поэту нравится. Поэт вылизывает сладкую шею, пока рука сама спускается к чужому члену, полностью вставшему, крепкому, толстому… У Поэта течет по бедрам. — Господи, да, — бормочет он, когда Володя, рыча, притя́гивает его к себе: — да, да, пожалуйста, да. Володя сразу же, без промедления резко стягивает с него рубашку, припадает к затвердевшим соскам, гладит живот и, опускаясь на колени, целует ласково, почти невинно, как не целовал еще никогда. Откинув голову, смотрит восторженно, с обожанием. Трется щекой о поэтов член, лижет… — Да, — стонет Поэт. Он словно сходит с ума от желания. Они с Володей оба сходят с ума: тот, как пушинку, подхватывает Поэта на руки и опускает на постель. — Возьми меня, — просит Поэт. Высокий голос его срывается. К счастью, Поэту не приходится повторять. Володя нежен с ним и осторожен, он входит медленно, он заполняет собой до края, он стонет сам и вынуждает стонать Поэта. Руки его, горячие, большие, сильные, аккуратно придерживают низ живота, в каждом движении его — забота, внимание, страх навредить. Поэт немного опасается сам, но его разум весь затоплен желанием, он умоляет, просит, требует продолжать, и вскоре оба уже оказываются на грани, обоих во́лнами захлестывает оргазм. Поэт представить не мог раньше, что так бывает. Что он, беременный, будет томиться и изнывать, будет нуждаться в телесной близости, в своем альфе, и что Володя будет этому только рад. Поэт во многом насчет беременности заблуждался: он ожидал, что будет чуть ли не умирать, но сам испытывает только легкую слабость; он полагал, будто не сможет себя принять, но он любуется собою вместе с Володей; он так боялся, что не полюбит этого ребенка, но всегда знал, что обожает его — девочку или мальчика, как и сказал Володя, это было неважно. К тому же, пол им так и не удается узнать: малыш на каждом новом УЗИ вечно прячется и не желает себя показывать до того дня, когда появится на свет. День этот наступает внезапно. День этот, как и вся беременность, идет не так, как и Володя, и Поэт того ожидали: они прогуливаются в сквере у дома, стоит жара, солнце шарашит как сумасшедшее, Поэт все жалуется, что странно чувствует себя и что болит голова, и тут вдруг падает, теряя сознание. А дальше скорая, родильный дом, боль и страх, подпись в согласии на экстренную операцию, глупые слезы «потому что я хотел сам», эпидуральная анестезия… Поэт в сознании. Поэт лежит в операционной, его рука — в руке Володи («и как только его пустили? за взятку?»), на живот давят, в нем как будто кто-то копается, но кто — за ширмой не увидеть… Слова врача: «я поздравляю, у вас девочка». И их девочку им показывают. Поэт глядит на нее и не верит своим глазам: девочка крошечная, розово-фиолетовая, жалобно сжавшаяся в мокрый комочек. Она не плачет, как Поэт с нетерпением ждал, но только тоненько мяучит, словно котенок. Ее осматривают, акушерка обтира́ет ее наскоро и, заворачивает в одеяльце. «Иди сюда,»— слышит Поэт дрогнувший голос Володи и видит девочку у него на руках. Только тогда до него доходит: это их девочка, это их дочка. Поэт стал папой. Как он им стал — для него все еще загадка. Разве быва́ет, чтоб был один человек и вдруг стало два? Нет, было два, а стало три — он себя поправляет. Не успевает определиться — мысли, слова — все исчезает, он отключа́ется. Придя в себя́, он первым делом ищет дочку. Находит рядом — она все так же у отца на руках, спокойно спит, пока тот смотрит на нее и улыбается. Поэт не может до конца осознать, что это правда, что окончено его ожидание. Тут же закрадывается мысль — он не ждал. Он всю беременность думал о чем-то совсем неважном: то о проблемах на работе (Тамара Ива́новна из-за его положения раздула скандал и собиралась его уволить как аморала), то о желании курить и выпить (дважды срывался в первом триместре, винил себя и вызывал приступы ярости у Володи), то об их страшных, бессчетных ссорах и «расставаниях», ведь каждый раз они ссорились, будто в последний раз. Какими глупостями они занимались! Володя, видимо, замечает, что Поэт смотрит на него. Спрашивает губами: «отдать?» Поэт кивает. Он берет на руки свою девочку, все еще спящую, все еще маленькую и прекрасную. Он никогда́, никогда в жизни не позволит ей быть несчастной. Он поднимает взгляд на Володю: — Пообещай, что мы с тобой сделаем все для нее. — Обещаю, — шепчет Володя и целует его в лоб: — Люблю вас. — И я вас тоже, — вторит Поэт. Он не зна́ет, что будет дальше. Володя тоже не знает. Но если в мире и случаются чудеса, то только ради таких девочек, как… «как наша»— с улыбкой думает Поэт. Да будет так.