Чему-то не стоило учиться.

Руки теперь влажные. Ладони скользят, стоит им неосторожно коснуться какой-то поверхности. Кожа покрыта тонкой корочкой. Стоит слегка потянуть поверхность, и пальцы снова в вязком красном. В голове то нарастает, то сбавляется гул. Сердце бьётся отрывисто, истерично. Ноги дрожат, блять, они реально дрожат, это видно. Кажется, сегодняшняя порция порошка была слишком большой. Попытка слегка увеличить производимый объём привела к тому, что и магии, и крови пришлось пожертвовать много. Парень смотрит на искромсанные руки, как сквозь пелену. Десяток мелких царапин, четыре глубоких, пара десятков старых шрамов. Знаете, этого парня нельзя оставлять одного. И нельзя давать ему подглядывать за процессом изготовления порошка и, тем более, учить делать лекарство собственноручно, ломаясь под натиском "а что, если тебя не станет под рукой, Беренгарий?". Ну ничего. Lololowka как-нибудь переживёт. Всегда же мог. А если тебя не станет, Lololowka? Около часа парень держится. Ходит, хвастается баночкой, разговаривает. Пока бинты на руках не промокают насквозь и кровь не начинает прокрапываться среди белизны рукавов. Тогда он сбегает по делам.. куда-то на второй этаж замка. На второй обход, зачистку монстров. Lo приваливается к холодной стенке, стукнувшись головой. Он пытается обнять себя за плечи, закрыть глаза, но сил не хватает. Руки скатываются вниз. Рукава промокли насквозь, они красные, красные, красные, красные. С них капает. Lololowka мутным взглядом провожает драгоценную вязкую жидкость, лениво сгущающуюся на краю ткани, и в голове вяло проскакивает мысль: «надо её куда-нибудь слить». Не «мне срочно надо остановить кровь», не «где ещё мои бинты?», не «почему фиал жизненной силы почти не помогает?». Пусть течёт, дескать, но и не без толку. Холодно, холодно! Руки мёрзнут на прохладном воздухе, ветер обдувает и так мокрые конечности. Щиплет. Покалывает. Зудит. Болит. Парнишка скатывается по стенке вниз, не чувствуя вообще ничего, кроме притупившейся боли. Он не видит, не слышит и не осязает. Только увесистая банка с порошком давит из набедренной сумки. Спокойно так. Он молодец. Он помог. Он всё сделал правильно. Многое сделал. Это полезно. Конечно, полезно. Конечно, не зря. Странно, он давненько себя не хвалил. Он чувствует на плечах руки. Это свои или чужие? Странные такие, цепкие. Трогают лицо, оттягивают щёку, отпускают и резко поднимают под мышками. Это чужие — сам он даже при большом желании не дотянулся бы до спины, в своём-то состоянии.. Ноги не двигаются. Он не может. Все усилия заканчиваются на том, что он думает.. пытается думать.. и потом вдруг становится так скучно, что всё темнеет. В мраке теряется даже собственное имя. И чужие имена. Названия цветов. Названия запахов. Названия предметов. Кто-то приказывает ему дышать. Сделать вдох, сделать выдох. Кто-то тянет его, и нижняя часть тела — как там они называются, эти две вялые конечности? — волочится по земле. На руках чувствуется холодок. Возле плеч слегка жмёт. Кажется, кто-то задрал рукава. Этот кто-то шипит. Сжимает его плечи, потряхивает, называет непонятный набор букв сначала громко, а потом шепчет что-то ещё. Прохлада, тепло, искрящийся жар, тонкие ледяные струйки и боль. На несколько мгновений всё исчезает. Всплывают круги, чёрточки, свет и снова исчезают. Всплывают шорохи, шёпот, голоса и снова исчезают. А потом появляется всё сразу. Под тело подоткнуто что-то мягкое. Под головой чувствуется тощая подушка, сложенная, кажется, вдвое. Холодно, безумно холодно, несмотря на одеяло, натянутое до плеч. Руки туго перевязаны, но сухие. Голова снова ощутимо гудит, и ноющая боль в руках возрастает в десяток раз. Lololowka глубоко вдыхает, полной грудью, медленно. Открывает слипшиеся глаза. В полумраке почти ничего не видно. Только разве что знакомый силуэт рядом сидит, спиной развернувшись. — Альфред? — парень садится и чувствует, как же сильно онемела спина. Блондин мгновенно поворачивается, перемещаясь в позу на коленях. — Lololowka? Ох, наконец-то! Ложись! Я думал, ты..всё. Ты так долго не приходил в себя. За последнюю пару скифосов ты даже шевелиться перестал. С той капли, как Джон тебя притащил, мы по очереди за тобой следили.. — взволнованно залепетал парень почти без остановки, осторожно толкая друга обратно. — Не думал, что когда-нибудь уже я буду присматривать за тобой. Альфред печально вздыхает и кривит губы в улыбке. — Но меня успокоили, сказали, ты слишком живучий, чтобы умереть от.. — тут он стопорится, вспоминая нечто нехорошее. Вздыхает. — Ты придурок. Lololowka тихо хихикает и затихает, потому что силы заканчиваются и голова кружится. — Л-ладно, отдыхай, наверное, — немного взволнованно прощается Альфред, отворачиваясь. — Джон скоро придёт, Беренгарий с ним. И Lololowka снова закрывает глаза, выдыхая. Сейчас время течёт быстро. Мысли ускользают, не держатся на месте, не складываются в единое целое. . . . — Ты идиот? — со знакомой интонацией слышится откуда-то сверху через полчаса. Парнишка просыпается от дрёмы и глазами находит Джона, нависшего в грозной позе. Руки скрещены, брови хмурые, очки нарочито сдвинуты, чтобы по глазам было видно, насколько Lo облажался. В этом подвале ещё и освещение такое — жуть просто. — Да. — с ироничной честностью признаётся Lololowka, невинным взглядом смотря прямиком в чужие глаза. Джон вздыхает, поправляя очки. Из его груди слышится почти что рычание. — Вселенский идиот. Просто космос. Фантастика. Я не знаю, как в твою кудрявую головушку вообще пришло так рисковать. Так и знал, что твой альтруизм в основном держится на мазохизме. Прижатый, звучный голос Джона сейчас напоминал агрессивное мяуканье загулявшего кота. Подготовленные фразы, видимо, все эти часы вертевшиеся на языке, обстреливают Lololowk'у почти непрерывно. — Восемнадцать часов. Девять скифосов. Вот столько времени мы потеряли, потому что тебе внезапно захотелось приготовить лекарство на, ха, заражённых пять? Стоило оно того? Lololowka молча таращится. Джон, только-только разгладивший морщинку между бровей, снова их хмурит. — Не стоило. Ничего не стоило бы того, что ты сделал. Запомни. Навсегда. — неожиданно твердит он. Парень, пусть и брезгливо помедлив, опускается на каменный пол. Его глупое отражение садится, и вот, их лица на одном уровне. Джон смотрит. Серьёзно, тяжело. Губы сжаты, и во взгляде дымчато читается тоска. Молчит. От него веет чуть ли не жалостью. — Если ты умрёшь, возможности спасти вселенные сократятся в несколько десятков раз. И.. чёрт. — учёный трёт переносицу, перебивая самого себя. Он долго выбирал, по какой линии разговора идти. Отчитать или надоумить. Заставить выжить ради спасения или, наконец, сказать ему, что жить необходимо и просто для себя? Смешно. Lololowka до безумия нездоров. И, наверняка, это не первый раз, когда его ограниченные амнезией и парой психологических заболеваний мысли заводят в смертельную ситуацию. Даже странно думать, что это просто альтернативная версия себя. И что альтернативная версия может так к себе относиться. — Я не совсем уверен в домыслах о твоём бэкграунде, который мог бы подвинуть твои мозги набекрень и довести тебя до высшей степени самопожертвования, но я тебе так скажу: тебе нужно жить. С таким отношением к себе ты не добьёшься ничего хорошего. По крайней мере, настолько хорошего, чтобы компенсировать твою быструю и спонтанную смерть. Вдох. — Обычно разумные существа хотят выжить, а ты всё рвёшься в лапы к этой костлявой недоброй старушке.. Когда мы вернёмся, пройдёшь курс психотерапии. Не от меня, конечно — не потянешь оплату сеансов, но кого-нибудь нормального подыщем тебе. Снова вдох. Джон смотрит на Lololowk'у с угрюмой настойчивостью. — Понял. — севшим голосом отвечает тот, слегка втянув голову в плечи. Он удивлён. Может, не думал, что первым человеком, который скажет ему это, окажется Джон. Кто ж ещё защитит Lololowk'у от самого себя, как не.. другой Lololowka. Парень подтягивает коленки к подбородку и обнимает себя. Борется с желанием задёрнуть рукава и разбинтоваться, чтобы посмотреть, не зажили ли уже травмы. Но, наверное, Джона удар хватит. Как он только в обморок не грохнулся, увидев изуродованные руки своего ненаглядного клона? Как там его самооценка? Ладно, это слишком грубо. Джон сейчас постарался, даже проникновенную речь задвинул, а не перебрал сборник оскорблений. Наверняка у него были припасены парочка «феерический придурок» и «поразительный раздолбай» персонально для Lololowk'и. Да уж. Lololowka вяло встаёт, скидывая одеяло. — Откуда оно? — незамедлительно интересуется, радуясь, что есть причина сменить тему. — Невер постарался. Не без труда, но что-то, да вышло. — пробурчал Джон и поднялся следом. Отряхивает штанины. — Спасибо ему. Невер и остальные были поотдаль: Lololowk'у уложили где-то в углу, подальше, чтобы не будить. Те и сейчас не решались подходить к очнувшемуся, чтобы не потревожить. — Сам скажешь. Джон, на прощание, нерешительно тянется к плечу Lololowk'и, но потом резко отдёргивает руку. Морщится и просто уходит. Стук шагов гулко отскакивает от сырых стен. Из группы угрожающе поднимается грузная фигура Беренгария. Кажется, кое-кто сейчас получит мощный втык и пожизненный запрет на приближение к комнатушке с котлом и травами.