17

ночь опустилась на громкий город; за окном провыла сирена скорой помощи или полиции — шура не умеет их различать. голова неуловимо побаливает в затылке; лёва сопит рядом, от его дыхания волоски взлетают и щекочут шею; соседи сверху шумят, опять слышны крики и детский плач, чужая рука сжимает сердце — ребенка хочется спасти, но шура слабовольный и лицемерный, он ничего не сделает (как и любой другой человек, да?) под окнами у них растет дерево, клён или липа, оно ветками касается железных листов балкона и скребёт по ним сухими ветками; в комнату падает жёлтый свет от уличного фонаря, тени причудливо расползаются по комнате и напоминают сказочных монстров. шура не считает себя впечатлительным человеком, но во все глаза пялится на тени, а пальцами ноги натягивает на себя одеяло — так безопаснее аккуратно подсматривает на лёву, тот немного освещён фонарём и видно как приподнимается кофта на груди — значит дышит; дышит ровно, от этого спокойно шура лежит так ещё очень долго, рассматривая комнату вокруг себя; вот в приоткрытую форточку залетает ветер, морозит лицо, треплет паутинку между антресолью и потолком и летит обратно как в замедленной съемке, дверца форточки слишком громко для этой комнаты стучит о стекло и вслед за ветром мчится на петлях к раме; шура успевает вскочить и на носочках проскочить по комнате, схватив дверцу до того, как она оглушительно хлопнет — сейчас этот звук был бы лишним; эта дверца истерично билась о раму, когда они ссорились, запуская в комнату холодный воздух, пыль, листья с клёна или липы и уличный шум; этого пока быть не должно, а потому шура закрывает форточку, перемешавая тени в комнате и тихо шагает на кухню удивительно, как ночью всё теряет свой цвет и становится серым, а это худший цвет, который только есть. но выхода нет, и приходится смотреть на жёлтый уличный фонарь; теперь свет от него падает косо и видно только ящик с помидорами, который стоит на столе. есть не хотелось, в холодильнике у них только банка пива и заплесневелая горбушка от батона. на подоконнике сигареты и коробок спичек, даже не зажигалка, что ж, можно и закурить и шура спокойно курит, вспоминает стих блока, хотя знает из него всего восемь слов лёва подходит незаметно, обволакивая собой, забирает сигарету и курит сам. с ним в эту ночь приходят действия, шорохи и стуки, резкие движения и много мыслей; он тушит бычок и подходит к помидорам, думает над ними. самый большой помидор блестит наливным боком, чем и привлекает внимание. лёва разрезает его и достаёт банку соли, щедро высыпая на половинку помидора. откусывает и закатывает глаза, пантомимой показывая, как это вкусно; шура сомневается, приглядывается, но кусает с другой стороны, обливая руки соком. вот они уже вместе сидят у окна, курят и едят соль с помидорами. лёва протягивает сигарету, развернув её в своей руке, но обманчиво улыбается, дожидаясь, когда шура к ней потянется и целует его. уман тут же дергается и отстраняется, уходит и оставляет в одиночестве. чужая рука сжимает сердце — их отношения уже не спасти — мелькает мысль, но исчезает с появлением шуры. он проходит и садится на место — ебучая соль попала в ранку на губе — и лёва тихо смеётся. целоваться можно и не напрямую, а передавая сигарету — тоже романтика томатный сок течёт по шуркиным рукам, собирается в капли на локтях и капает ему на штаны. можно и слизать, но до таких извращений они ещё не дошли. помидоры в ящике уменьшаются, соль неприятно оседает на языке и корябает нёбо. желудок урчит, хочется спать, и вот мир уже плывет, но лёва жмурится, стараясь очнуться и дальше с шурой смотреть на фонарь с первыми лучами солнца они доползают до кровати. она на удивление теплая. форточка была закрыта. тени уползают в стены и мебель, под кровать и в антресоль дожидаться ночи. шерстяное одеяло колет плечи, фонарь на улице потух. комната засыпает.