Christ

Сатору — застрявшие корни прошлого под кожей и усталый взгляд дряхлого старика. На него клан вывалил помои прошлых дел, а он должен разгребать все чайной ложкой. Иногда Сугуру мечтает о том, как Сатору даст ему добро, и можно будет вырезать каждого из старейшин мафиозной верхушки, что травят его душу тридцатый год кряду. К сожалению, пока у Гето из власти только слово божье, что клинком преткновения опаляет греховные ладони, стертые от бега в кровь ноги и прошлое, что стучится аккуратными костяшками в дверь. Мол, кто-кто в теремочке живет? Кто в невысоком живет, прячется и не хочет встречать родного брата? Власть в руках Кендзяку — самое пугающее, что могло случиться. — Тебе бы на дно залечь, — неохотное признание, Годжо закапывает в глаза очередные капли. Белые ресницы слипаются между собой, густые и пушистые, как у девчонки. Он смаргивает боль вместе с выступившими слезами. — И у меня есть предложение. — Которое мне не понравится, — это не вопрос, просто осознание и секрет, спрятанный между строк и фарфоровой улыбкой. Белокурый серафим отмазывается, будто от мухи, подается вперед и заговорчески, будто им снова шестнадцать, весь мир на ладони, а в рукавах спрятано экстази, выдыхает: — В одном городке, на юге, не так давно повесился священник. Место, богом забытое. И старина мозжечок туда точно не сунется. Гето — напряжение в плечах, как у дикого кота, смотрит на безумца с гениальным планом в кармане, испытывая детское желание покрутить у виска пальцем, он и сам возвращаться туда не хочет. Но спасение его задницы есть спасение его задницы. — Священников в такие места отправляют за грехи. — Вот и считай, что едешь отмаливать туда все, что мы наворотили, — Сатору вытягивает ноги и закидывает руки за голову, смотря в вечность потолка расфокусированным взглядом. Губы, тонкие и бледные, сжаты в полоску, хочется сказать хоть что-то, да слов не находится. Сугуру и сам все понимает. Тревога неприятно скребет злыми кошками черепную коробку. — Только собаку не присылай в качестве телохранителя, — Гето закуривает айкос, перекидывая ногу на ногу и пялится в панорамное окно за спиной Годжо. Цветные огни расплываются аляповатыми неоновыми кляксами. — А то моя смерть наступит раньше, чем Кенни поймет, куда ты меня спрятать решил. Кошачье недовольство, изумленно приподнятые брови, мол, я? Никогда и ни за что не прислал бы к тебе Тоджи. Потому что вместо священнослужителя и его странноватого поклонника тире прихожанина, городок получит культиста с жертвоприношениями на кресте. Сугуру мог бы. Опыта может и не имеется, но воспоминания… Горькая водка со льдом. Сказ о том, как мальчик и его брат бежали от сумасшествия города и персонального бога этого города. Круг, увы, замкнулся, да только не так, как этого желал Гето. Поэтому они здесь. — Псину я все равно пришлю, только не ту, о которой ты подумал, — дьявольский блеск в глазах и шалая улыбка. В голове Сатору сношаются такие дьяволы, что страшно должно стать всем. Сугуру привык. Лишь хмыкает на это и поглубже затягивается стиком. Что ж. План прост, как трусы с китайского рынка. Отсидеться на задворках вселенной, тихонько вести проповеди в местной церкви и, по возможности, не помнить о прошлом. Обо всем остальном позаботится наемная псина под боком. // Он выбирает неприметную старую тачку, выбирает дурацкую сутану и пару книг, которых должно хватить на пару недель, прежде, чем интеллектуальный голод пустит трупный яд в его голове. Сугуру поднимает воспоминания о писаниях, о том, как нормальные священники проводят проповедь, и о том, каково стоять перед Его очами. В Бога-то он не верит, давно и прочно, лишь жонглирует текстом библии в свою угоду, трактуя так, что услышь его, Папа Римский либо возвел такую манеру в абсолют, либо пинком отправил бы в ад. Но из ада Гето ушел так давно, что забыл название города, где рос слишком долго. Местный приход — напуганные овцы, смотрящие вслед и провожающие цепкими взглядами широкую спину. Они шепчутся, осторожно уточняя: надолго ли к ним? Он третий священник за год. Первый сбежал, второй повесился… про себя Сугуру тактично молчит. О таких, как он — не говорят. Он лишь разводит руками смиренно вдыхает тяжелый запах ладана и горечи, шепча: — На все воля божья, дочь моя, — прихожанка краснеет до корней волос. Она блеклая, в своем ярком красном платье, чудится эфемерным облаком. Широкий вырез на круглую грудь не делает лучше. Гето широким шагом обходит полупустые ряды. Прибраться бы тут. // Псина является в исповедальню в четверг утром. Он приходит, шаркая тяжелыми сапогами и гремя консервными банками прошлых жизней. Обрывки, кусочки историй и шрамы, что украшают тело. От него несет тяжелым люксом и не менее тяжелыми сигаретами, когда он обрушивается на скамью, за тонкой сетчатой перегородкой, Сугуру все понимает сразу. Комедию не ломает только из виду. — И в чем покаетесь вы, сын божий? Звук — рычание, заносчивость царя каменных джунглей. Вот, кто тут сверххищник — Гето думает, что между слов у него будет припрятано заряженное ружье. Токийский чистый говор мешается в тягучий коктейль с осакскими нотками. — В убийстве, пьянстве и мужеложстве, — чиркает спичка, и по ту сторону сетки начинает неприятно вонять табаком. — Надеюсь отче отпустит мне грехи? Или выпорет тяжелой рукой, перекинув через колени? — Публично пред честным народом, — Гето выскальзывает из кабинки, широко открывая шторку, где развалился наемник. Мужчина выдыхает сизую струйку дыма прямо в лицо Сугуру. Наглая собственническая ухмылка и единственный здоровый глаз. — Так быстро, отче? А мне казалось, мы только начали, — рычащие нотки чужого языка, сточные воды тайн, где варится вся грязь мира. Исторический нос, широкая челюсть, нежность розовых облаков в волосах — правда корни, медной проволокой, выдают природную рыжину, — геометрический узор тату, что начинается на шее и тянется вниз, под кожаную куртку. Ну улице седьмое пекло, а он… — Никого здоровее у Сатору не нашлось? — колкость пролетает мимо. Пес тушит бычок о стену деревянной кабинки, собираясь неспешно подняться с насиженного места. Сугуру хмуро упирает ботинок в чужую грудь. Цветные витражи пропускают солнечный свет, окрашивая его в причудливые оттенки. Солнечные зайчики скачут по стенам и деревянным рядам скамеек. Псина игриво приподнимает бровь. — А у вас очаровательные фетиши, отче. — Во-первых, кабинку будешь ремонтировать за свой счет, — сухо резюмирует священник. — Во-вторых, гавкаешь только тогда, когда я даю на это право, понял? Нога сильнее давит на чужую грудь, а рука непроизвольно тянется к пистолету под сутаной. Наемник наемником, предосторожность, не… Их короткая драка завязывается вспышкой молнии. Псина оказывается проворнее, чем кажется на первый взгляд. Ловко пытается перехватить за голень, коротко смеется и по итогу опрокидывает Гето на бархат ковра, беззастенчиво нависая сверху и закидывая ту самую ногу себе на плечо. Поза выходит до смешного двусмысленной. — Понял, отче, — пальцы нагло поглаживают лодыжку, когда Сугуру упирает в подбородок нахала дуло любимой береты. — Что еще скажете? Хочется прогнать. Да только хуй выйдет. Отпихивает псину от себя, ловко вставая на ноги, отряхивая с рясы несуществующие пылинки. — И какая кличка у этой собаки? Гето старается откровенно не пялиться на бельмо в чужом глазу: — Сукуна Рёмен, — перелив европейского акцента и снова игра в слова, мол, угадай кто я. — Но в узких кругах, меня предпочитают звать — Двуликий. // Процесс притирки между ними длиною в месяц, где Сугуру пляшет танцы с бубном вокруг собственного ментального здоровья, чужих пошлых шуток и прихожан. Наемнику стоит отдать должное в одном: при всех своих минусах, его очевидный плюс заключается в умении хорошо выполнять свою работу. Первого посланца от Кенни он убивает и вывозит куда-то настолько далеко, что даже при большом желании на этот городишко не подумаешь. Второго перекидывает шарнирной куклой к Сатору. — Рё нормальный, на самом деле, — чирикает в трубку Годжо беззаботным летним мальчишкой. — Ну, среди наемников. Возмущения про глаз, единственный здоровый, тонут в рутине городских дней. Гето старательно пытается не покидать церковь, Сукуна… Рёмен… Двуликий, перебирает ключи доступа к их нормальным отношениям. Как умеет. Через мат, хамский флирт и ублюдочную манеру подачи себя любимого, на блюде с голубой каемочкой. Мол, может и мерзавец, но я тебе, отче, явно нравлюсь. Сугуру же думает, что от одиночества и тактильного голода у него медленно мозг стекает в член. // Он помнит, какая на вкус самая дешевая каша на воде. Он помнит, что такое бездрожжевой хлеб и какая на вкус вода, именуемая супом без мяса. Дух крепок, но плоть слаба. Так говорил преподобный. Так говорил псих, что погубил одну небольшую деревушку. Гето сбрасывает обувь с ног у самой кромки воды. (Не надо было сюда возвращаться.) Он помнит мальчика, который мылся зимою раз в неделю, дрожал от холода, когда обливался родниковой водой, и теплые руки отца, что укутывали в нихрена не теплое полотенце. Дух силен, но плоть… слаба. Теплое озеро, летняя, нагретая жарой вода. Сугуру сглатывает вязкость воспоминаний, и те привкусом половой тряпки оседают тяжестью в желудке. За спиной слышно, как с выступа, ловко перебирая ногами, спускается наемник. — У нас утренние водные процедуры? — Сукуна скептически приподнимает бровь. — Эй, отче? Когда-то давно один глупый мальчик из культа проводил все время мира и лета на этом озере. Воспоминания больно кусают под ребрами, а пальцы чуть ослабляют ворот церковных одежд. — Отвернись, — он бросает это через плечо, хотя точно знает, Рёмен в этом плане, как псина. Ему даешь приказ, он исполняет. Это не Тоджи, до которого упорно стараешься докричаться. — Стыдитесь показаться обнаженным перед мужчиной, отче? — Сугуру скидывает рясу, нижнюю рубашку и белье, аккуратно складывая темные одежды на горячем валуне. Жар от камня поднимается, как от нагретой сковородки. Сукуна с преувеличенным интересом разглядывает лес. — А как же байка, что мы все равны перед очами господа? Только некоторые равнее других, как писалось в «Скотном дворе», — неправильная позиция, но и Гето так себе священник. — Пред его очами, — мягко мурлычет он, распуская волосы. Те — щекочут выступающие лопатки и рассыпаются по плечам. — Не перед твоими. Огромная татуировка от ребер до середины бедра. Переливающаяся тьма, алые брызги, дракон и паучьи лилии. Следы прошлого, поцелуи-шрамы, оставленные на память от Кенни. Светить ими перед наемником не хочется. Хотя и конспирация такая себе. Сугуру с шумом ныряет под воду, уходя от любых вопросов. Последние годы, эта тактика — единственное, что работает. На секунды, считанные, мир погружается в знакомую вакуумную тишину. Только убаюкивающее тепло озера и тишина. Гето делает пару уверенных гребков и выплывает на свет божий, подставляя лицо искристым лучам. Пальцы ног едва-едва касаются вязкого топкого ила. — И бросите меня на берегу, отче? — насмешливый оклик. Сукуна — пробивающаяся рыжина у корней, игриво склоняет голову на бок. Точно псина, ждущая приказа. Ну же. Кинь мне палочку, постучи руками по воде, и я прыгну. Его облик — напряженные мышцы, оскал улыбки и расстегнутая ткань рубашки на широкой груди. — Не знал, что наемникам нужно особое разрешение, чтобы забраться в воду. Слова не кусают, лишь отпрыгивают камнем по воде, оставляя крупные круги. Рёмен плавным ленивым жестом расстается сначала с рубашкой, набедренной кобурой и штанами. Белье — не обязательный атрибут его униформы, Сугуру наблюдает, смотрит, как хищник, тигр заточенный в человеческое тело, уходит под воду, будто только и ждал этого. // Из них двоих — Сукуна ценитель момента. Это он позволяет себе растечься и разлечься на водной глади, раскинув руки, и смотреть в бездонное небо (единственным здоровым глазом, но это оговорки на «но» и «если»). Он задает вопросы в никуда, Сугуру отбивается. Сукуна не кусает, так, ласково покусывает руку, что кормит его. Сугуру же лезет в душу. Корнями, зло, как научили в культе, как приучила церковь. Издержки профессии. — Что случилось с глазом? — он не касается лица наемника, лишь позволяет себе расставить ладони по обок от его головы, задевает подушечками пальцев лучики мягких прядей. Розовый почти вымылся, мандариновая рыжина пробивается на свет. Рёмен скользит ленивым взглядом по его ладоням. Иллюзия того, что он что-то держит под контролем. Мелкая рыба задевает ноги, утопающие в иле и песке, волосы высыхают почти в считанные минуты на этой проклятой жаре. — Кто-то ковырнул в нем пальцем? — Уже было. — Значит, изуродовали ножом, — чернь татуировок, блестящее от воды тело, тонкий слой глазури между горячим воздухом и теплотой озера. Сукуна выставляет всего себя напоказ, с картой шрамов, уверенными черными кольцами, что обнимают руки, бедра и лодыжки. Рёмен, миллион не реалистичных историй о том, почему правый глаз представляет из себя лишь бельмо. У каждого должна быть тайна. Даже у псины, верной за бабки. Умиротворенный лик, россыпь веснушек на бледной коже. Он призрак прошлого, напоминание первой запретной любви. «Преподобный» из культа забил его — Сугуру Гето — первую любовь статуэткой распятия до смерти. Сугуру помнит растрепанные рыжие локоны, подернутый молочной пленкой взгляд и розовые кусочки… чего-то, кажется, мозга, осколки черепа на полу. Запах стоял, как на скотобойне. (Преподобный все шептал о грехе. Хотя сам был сборником таковых). Мясо после этого Гето не ел, кажется, лет пять. И то с тех времен сам его не разделывает и не готовит. — Предложил бы покрестить меня, отче. Да вера не позволяет, — заостренные клычки, мягкий, почти стертый временем акцент. Незнакомец из другого мира. Сукуна — сборник историй и книга на чужом языке. Сугуру даже может сказать на каком. — Иудаизм, полагаю. Удар ниже пояса. Буквально. Знающий, да увидит. Скрыть насмешку в голосе получается чересчур плохо. — Отче, — цокот языком. Рёмен разливается диковинным лающим смехом. — Как неприлично с вашей стороны, заглядываетесь на обнаженных мужчин, а меня просили отвернуться. Нечестно это. — Пред его очами мы все наги. И хватит звать меня «отче». — Значит, будешь Ундиной, — наемник шутливо брызгается, поднимает мощную волну, прячась под водой. Лишь белая спина, увитая темным узором мелькает под глянцевой гладью. Он выныривает у крупного валуна, ловко подтягиваясь на руках, устраивается на его вершине, свешивая мощные ноги. Сугуру приподнимает уголки губ в намеке на улыбку, пряча это крохотное проявление слабости в ладонях. // — Может ты вовсе и не Ундина, — Сукуна упирается ему пяткой в плечо. Смотрит сверху вниз. Зверье, заточенное по ошибке в теле человека. Сугуру обхватывает ладонями чужую голень, обводит шрам, выпуклый, белесый, когда-то тут красовалась швов двенадцать навскидку. — Лжец, культист и Сатана-священник. — Церковный сан у меня все-таки настоящий, — Гето вырисовывает узор на влажной коже, делает шаг вперед поднимаясь на выступ. Позволяет солнцу облизать татуированный бок. Открывается перед Сукуной полностью. Мол, смотри, никаких тайн. Ну же, спустись обратно. Будь тем же насмешливым, ласковым, виляющим хвостиком щенком в моих руках. — Не буду настаивать на историю за историю, но могу… — Прочесть проповедь, отче? — Поделиться тем, что есть. Я не жду ответных действий. — Всем за закрытыми шторками в кабинке так говоришь? — бритва насмешки проходится по оголенным нервам, Сугуру не выдерживает, резко дергая Рёмена за ногу, и тот буквально позволяет стащить себя с камня. Хохочет, будто Сатана, поднимается сноп из белых речных брызг… В нем, в этом мужчине, сосредоточение грехопадения и Сугуру знает о чем говорит. Теплое дыхание обжигает щеку. — Надоело только смотреть, решили и потрогать бедного иудейского мальчика? — Бедный? — смаковать это слово долго не выходит. Вода теплая, почти горячая, как в адском котле, и от жары не спасает. — Не с твоим банковским счетом. Сукуна кривит губы в подобие улыбки и расслабляется. Как-то весь сразу. Мол, бери пока дают. А Сугуру Гето — голодный мальчик из культистской общины привык к такому. Когда блага цивилизации обрушились на них с Кенни. Он тянулся ко всему, что было доступно. Он тянулся, скулил, подставлял руки, лицо, хватал все, что плохо лежало. Наемник слишком на виду. — Прелюбодеяние грех и мужеложство тоже. — Как хорошо, что я так себе священник, а ты такой себе примерный мальчик из Синагоги. // — Да тише ты, Ундина, — Сукуна заламывает ему руки за спину, разворачивает лицом к чертовому валуну. Тепло камня греет щеку, а Сугуру сдувает надоедливую челку с глаз. Мелкие волны, поднятые их короткой, почти детской возней, облизывают голую кожу поясницы и спины. Наёмник наглеет с каждой секундой, все больше и больше. Упивается куском власти, ослабленным поводком, сдавливает ладонью шею, чуть мнет горячую кожу, дразня загривок ласковыми касаниями. Он утыкается носом в чувствительное местечко за ухом, обрушивая водопад пошлости, неразборчивая мешанина языков, с английского на японский, перескакивает на иврит, игриво урчит, вплетая строки писания и его — Сугуру — фразы. — Плоть слаба, не так ли, отче? — клыки едва прикусывают хрящик уха, а наглая рука, что до это тискала шею и перебирала пряди на загривке, скользит все ниже и ниже. Наигранная беспомощность. Гето мог бы вырваться, извернуться, продолжить игру и заставить Рёмена погоняться за ним по берегу еще немного. Если кому-то и нравится процесс охоты, так это ему. Урожденный хищник в человеческом обличьи. — И не стыдно совращать посланца божьего пред Его очами? — заученные фразы, шалая улыбка. Сугуру сейчас сам себе не верит, лишь выхватывает взглядом ровную гладь озера, чистый берег, да кроны деревьев, что высятся над их головами. Громко кричит сойка, где-то вдали дятел отчаянно стучит по стволу червивого древа. Отблеск солнца целует кожу, а очередная, хлипкая по всем фронтам игра уйти от атаки прикосновениями, проваливается с громким треском. Как ветка, обвалившаяся в воду. — Если ты посланец божий, отче, то я — прирожденная балерина. Насмешка клацает острыми зубами у самого уха. Сукуна жмется грудью к его спине, выцеловывает плечи, грубо лапает под водой, в какой-то момент отпуская руки. Мол, делай что хочешь, отче, сквозит между строк. Только из этого порочного круга его никто не выпустит. Из воды смазка откровенно дерьмовая, Гето жмурится, проглатывая жалобный и удивленный стон, когда подушечки пальцев разминают анус. Чуть давят, массируют, растирают тугое кольцо. — Плоть слаба, — слова бьются о воду мелкими речными волнами. — А дух крепок, как и твой член, Ундина. Первый палец по фалангу проникает в едва ли толком разработанный вход. Ногти царапают каменное крошево валуна. Сугуру готов присягнуть на святом кресте, что более раскрытым не чувствовал себя никогда в жизни… Сукуна негромко шикает, облизывает ушную раковину, продолжая неспешно растягивать. Капли воды, что попадают вовнутрь неприятно раздражают горячие стеночки кишки, Сугуру хватает ртом воздух. Будто рыба, которую выбросили на берег. Он, словно кусок воска, тает, осыпается, расплывается остатками сознания по несчастному камню, воде и лесу. Гето прогибается в спине, приподнимает бедра и прячет раскрасневшееся лицо за растрепанными волосами, жмется лбом к собственной руке, неловко ищет опоры в илистом мягком дне, что засасывает стопы. — Тебе не в священники надо было идти, Ундина, — слова, слова, слова, переплетение дурацкого акцента и тысячи языков. — А в бляди. — Без собак разберусь, — яд капает с клыков последней стеной обороны. Которая рушится, падает в озеро, стоит пальцам смениться на что-то более твердое, крупное и горячее. Натяжение мышц, хреновое скольжение, Сугуру позволяет себе болезненный выдох, сжимаясь вокруг плотной мясистой головки. Наемник осыпает плечи новым млечным путем поцелуев, лезет рукой между сугуровых ног, обхватив член. Дразнит, водит ладонью, играется с уздечкой. Он знает, как сделать приятно, оттягивая крайнюю плоть и задевает ногтем уретру. Собственный хриплый стон, чудится до ужаса громким, словно звук разрезает тишину бензопилой, хотя в лесу никогда тихо и не было. Бедра дергаются, чуть подаются вперед, а со ствола подтекают крупные белесые капли предэякулята. Укус в плечо, разбивает что-то внутри на множество осколков, под натиском ласки, даже собраться не получается. Сугуру позволяет Сукуне едва ли проникнуть в него еще на пару сантиметров, пока сотрясается в горячей волне оргазма. — Спорим, что тебя уже давно тут никто не трогал? — Спорилка не отвалится? — язык во рту, тяжелый, распухший и неповоротливый. Сугуру оборачивается и ловит расфокусированным взглядом бесноватый оскал. — Не-а, отче. Сукуна теснит его ближе к камню, наваливается сверху, неспешно додрачивая себе под плеск воды. Губы ловят рот наемника в плен, а дальше… Гето помнит только летний удушливый зной. // — Отче… Сугуру дергает плечами и зажмуривается, когда при каждом шаге чувствует, как из разработанных мышц вытекает сперма. Крупные теплые капли холодят разгоряченную кожу. Они скатываются густыми потеками до колена. — У меня есть имя, — негромко кидает он, будто собаке кость. Быстрый спад эндорфинового прихода напоминает, что Рёмен тут за бабки и его верность, очаровательно, держится только на крохах уважения к Годжо и желании выжать больше деньжат из всей ситуации. Секс — приятный бонус для иудейского мальчика, который отлично может всех наебать. — Сугуру, — будто конфетку пробуя, урчит наемник. — Сугуру Гето. Куда ты спешишь? Раздражение и стыд лижут спину, собственная слабость, минутное удовольствие уже не такая хорошая идея. — В душ, — короткое замечание, очередной шаг, последние капли, что скатываются по ногам. — Хочу привести себя в норму и вымыть тот беспорядок, что оставил один невоспитанный пес. Рёмен может и бесшумный, но Сугуру за эти недели, месяц рядом, выучил его повадки. Смешно, но… Он успевает увернуться от захвата, и их перепалка — скорее игрища. Сукуна не стремиться его ударить, только подмять под себя, тогда как Гето… Гето и сам не понимает, чего жаждет, пока не оказывается прижатым к земле, с чужим коленом, что вклинилось между ног. — Мог и попросить убрать беспорядок, — теплая насмешка мажет по щеке. — Собаки же неплохо работают языком, насколько мне известно. Сугуру… видит Бог, в которого он не верит, не то чтобы собирается в этом участвовать, но… — Вперед и с песней. Если одежда испачкалась, отстирывать от своего семени будешь ее сам. // Сугуру негромко охает, зажимая себе рот ладонью; лопатки упираются в мягкую почву, пока Сукуна самозабвенно вылизывает его, приподняв за бедра и разведя ягодицы. Влажный звук, липкий. Рёмен дразнит, жмется губами, буквально пытаясь высосать остатки собственного семени. Не самая удобная поза, было бы лучше усесться сверху, а не выполнять акробатические трюки в моменте — ему не двадцать, в конце концов, чтоб йогой в сексе заниматься. Кончик языка дразнит припухшие мышцы, едва ли проникает вовнутрь, а перед глазами позорно мерцают звезды, космос и дурацкие строки из Евангелия. — Если продолжишь молчать и только так очаровательно рвано дышать, дело одним языком не обойдется. Это не угроза, а салочки. Сукуна его догнал и сейчас счастливо пожинает плоды, того, что натворил. — Работай… ртом… — Гето жалобно скулит, всхлипывая в моменте, когда ощущает чужие губы в районе мошонки. — Лучше. Чужой смех вибрирует по коже. — Как скажете, святой отец. Сугуру хочет отвесить ему подзатыльник. // Синяк от укуса наливается болью и расплывается в районе тазовой кости бутоном розы. Завтра утром укус станет темно-фиолетовым отпечатком чужих зубов. Гето лениво прикрывает себя сутаной хотя бы по пояс. Разморенный и уставший. Мышцы слегка тянет, а злость смывает очередным приливом беззаботного лета. — Зачем? — вопрос висит между ними в ясном голубом небе. Листва крон шумит, а дневной зной окутывает разгоряченную кожу, покрытую испариной пота. — Зачем я таскаюсь за тобой? — Зачем тебе это? — Слово секс произносится вот так, если вам нужно это знать, отче, — Сугуру слепо бьет по чужой ляжке. — Зачем мне спать с красивым мужчиной за деньги? Очевидно, я проститутка. — Под прикрытием наемника, — Гето глотает искры веселья, прикрывая глаза. — И та, и та роли тебе неплохо удаются. Сукуна заваливается рядом, счастливый, растрепанный, с покрасневшими губами. — Ну, это, святой отец еще не оценил глубины моей… // При наблюдении с близкого расстояния Рёмен оказывается раз в пятнадцать приятнее Тоджи, который оставил Сугуру при последней встрече шрам в виде икса. И в миллион раз лучше Махито, который ручной зверюгой полжизни вился где-то у сапог Кенни, как послушная макака на поводке. Что ж. Сукуна при наблюдении с близкого расстояния оказался недостающим кусочком пазла. Тем, что Сугуру отчаянно искал изо дня в день последние лет пять и никак не мог найти. Он был головоломкой. Тем, кто занимает мозг множеством вопросов без ответа. Он знал иврит, флиртовал на английском и был выходцем отовсюду и ниоткуда вместе с тем. Он не отвечал ни на один вопрос прямо, подкидывал факты в воздух там, где требовался прямой ответ и замолкал, когда от него добивались хоть чего-то конкретного. Руки ноют после ночного раскапывания могил и расчленения тела Махито, лето — звездными осколками подходит к концу, дыхание людей Кендзяку в спину чудится с каждым днем все ярче. Годжо развязывает клановые войны, коротко кидая в смс: не выебывайся и не высовывайся. Читай проповеди, хоть вторые Небесные врата создай, только не лезь. Гето отчаянно зевает в кулак, собирая густые волосы в небрежную гульку. Нет. Второго культа на этой земле, точно никогда не будет. Но вооруженную церковь и фанатиков, влюбленных в своего пастора, он воспитает к концу сентября. — Иногда, — застегивая рубашку, мурлычет Сугуру, упираясь ступней в чужую обнаженную грудь. — Ты кажешься более таинственным, чем есть на самом деле. Рёмен — пожатие плеч и взгляд в деревянные балки кельи. — Я, может, ящик Пандоры, Ундина, — слова цапают пальцы. Сукуна обнимает ладонями лодыжку. — Никогда не знаешь, какой секрет будет следующим. На собственную воскресную службу в этот день Гето безбожно опаздывает.