Вульгарный подход

Маленькое открытие. Неудача, отбросившая их исследования назад. Сколько таких было на его практике? Еще никогда они не напрягали Виктора столь сильно. Чудо, что им, тайно проникнувшим и едва не взорвавшим лабораторию, удалось заручиться поддержкой Совета. Магия харизмы и крайне удачное стечение обстоятельств. Им привезли новое оборудование, нуждающееся в калибровке и дорасчетах. Этим должен заниматься Талис по вчерашней договоренности. Джейс, однако, запропастился куда-то в самую неподходящую минуту. Ничего необычного. Полностью привычный шаблон, устоявшаяся последовательность и закономерный механизм. Но тем не менее это бесконечно злит. Необходимо приноровиться, сжиться друг с другом. Оно всегда так. Джейс появляется ровно в момент, когда Виктор думает о нём. Принимается за оборудование. Наконец-то. Работать в тишине куда привычнее. Идиллия. Нарушаемая метрономным тиканьем часов. Видимо, Талис устает от молчания, решаясь разбавить то заключением: — Ты совсем не ешь, — звучит как замечание, придирка к работе, будто оно имеет некую научную подоплеку. Бред. Талис быстро встает, преодолевая расстояние меж собственным столом и стулом Виктора. На несколько секунд Виктор со странным предвкушением ожидает прикосновения к плечу, но Джейс лишь в нерешительности мнется сбоку, упрямо пряча глаза в пол. — У нас не то чтобы есть время на посиделки в кафетерии, — не поворачиваясь на коллегу, цедит Виктор. Его тон звучит равнодушным, но на самом деле это, конечно, упрек. Пусть не стремящийся открыто поддеть, но все еще достаточно колкий и язвительный, способный вызвать мелкую перепалку. Несерьезную. — Я могу принести тебе любую еду из него. Только попроси, — Джейс заходит к нему за спину. Очевидно, красуется перед зеркалом. Виктор слышит самодовольные мурлыканья. Это такой же привычный паттерн, не вызывающий ничего, кроме полуулыбки. — Я уже начинаю догадываться, почему Хеймердингер сделал тебя своим ассистентом. — Посвятишь? — спрашивает Виктор, по-прежнему не поворачиваясь. — Я знаю, почему ты здесь. Своими силами добрался до Пилтовера. Ты знаешь цену деньгам. Ты неприхотлив. Готов морить себя голодом, работая сутками. Хеймердингер увидел это в тебе. Мазки по синьке уверенно пишут портрет Джейса. Безусловно, лишь мнимый, иллюзорный. Портрет характера, портрет образа, а не черт лица. Это банально, неловко. Виктор уже успел отвыкнуть от попыток сблизиться с кем-то новым. С Джейсом же было… иначе. Просто иначе. Он абсолютно беспардонен с резкими вопросами и умозаключениями. Как сейчас. Джейс поворачивается. Виктор делает то же самое. Их взгляды пересекаются. Талис смотрит на него со странной оторопью, ожидая вердикта, как приговора. Виктор выдерживает паузу, близкую, вероятно, к театральной. — Мимо, — ему просто захотелось поймать замешательство на чужом лице, зацепиться за него взглядом. Джейс с научной прицельностью попал во многие детали. Да, грубовато, да, неэлегантно, но точно. Топорность методов не должна оттенять точность полученных фактов. Джейс изящен в таких мелочах, но готов с легкостью пренебрегать базовыми правилами, устоявшимися паттернами общества. Есть нечто пленяющее в его диком подходе. Это поразительные черты в сочетании с крайней дотошностью до всего, что касается себя любимого. — Где я просчитался? — брови Джейса ползут вверх, рот приоткрывается. Он возмущён? Похоже на то. — Практически везде. Как ты думаешь, Джейс, из какой я семьи? — Талис хочет что-то сказать, но быстро смолкает, предпочитая тупить взгляд в пол. — Не беспокойся, ты меня не обидишь. — Ты хочешь, чтобы я ткнул пальцем в небо, да? — Виктор коротко кивает. — Хорошо, я предположу. Мне кажется, ты из семьи среднего класса. Твои родители связаны с наукой, они привили тебе любовь к ней. Ты жил в маргинальном районе. Он искалечил твоё тело, — Джейс задумывается. — Не в самом низу. Скорее всего, у сточных вод. Возможно, твой отец работал в шахтах. Мать была очень красивой женщиной, ты пошёл в неё, — Джейс не знает меры, никогда не знал. Раньше это всегда натыкалось на непонимание, сейчас — Виктора искренне веселит его бесцеремонность. — Я прав? — Абсолютно вульгарный подход, но ты попал в многие детали. Удивительно. Я не смог бы добиться всего самостоятельно, в этом ты прав. Родители многое вложили в меня. Семья да, обычный средний класс по заунским меркам. Заунские мерки малость не совпадают с пилтоверскими, ты должен это понимать, — Виктор берет паузу на примерно 30 секунд (он не считает удары, скорее прикидывает). Кашляет. — Я действительно жил в неблагополучном районе. Виктор дает ровно ту информацию, которую сам желает раскрывать. Делает это сухо, констатируя факты, как в науке. Джейс уже видел впечатленность на его лице, видел взбудраженность. Едва ли нынешнее состояние можно сравнить с тогдашним. Джейс больше не давит, не напирает. Он удивительно мягок и податлив в своем желании поддержать беседу. Она давно вышла за грани светской, потеряла черты научности, но по какой-то причине продолжала увлекать. Флер учености испаряется со стеклянной поверхности разговора, оставляя за собой лишь осадок недосказанности и оскомину на языке. Виктор облизывает губы, прогоняя несуществующую вязкость. Алгоритм непонятен. Что-то сломано в основании. Талис молчит, кусая губы. Долго. Часы отбивают 46 раз. Зачем он только считает? Боже. От желания заполнить образовавшуюся брешь в беседе пальцы начинают беспорядочно шарить по столу; рука находит трость, вцепляясь в набалдашник. Отстукивает ритм по кафелю. Удары раз в секунду вслед за часами. Машинально. Стол покрыт зеленоватой фольгой — этикетки от лекарственных конфет. Они отвлекают. — Тебе нравится здесь? — иногда Джейс спрашивает чушь, говорит такие глупости, что у Виктора не находится, что ответить. К чему эти разговоры про «нравится», «не нравится», будто они совсем дети? Есть кое-что на порядок важнее чувств. Это обязательства, это обещания. Хочется ответить именно так, хочется съязвить, напомнить и пожурить. Мерные удары трости прекращаются. — В каком смысле? — Виктор собирает по столу фольгированные обертки от мятных леденцов, сбрасывая те в мусорку единой кучей. Кроме всего этого, Джейс ещё и страшно неаккуратен. — Ну, здесь, — Джейс пространно ведёт рукой. — В Пилтовере, в лаборатории, в Академии. Действительно по-детски, глупо и несерьезно. В этом весь Джейс. Виктор готов поддаться, он принимает специфические правила «игры». Джейс требует от него большей откровенности. — Приемлемо. Знаешь, в начале у меня горели глаза. Я переехал в свою мечту, в сверкающий золотом город. Мне казалось, что моё место выдерут у меня из-под ног. И только вцепившись в него зубами я могу чего-то добиться. Я ведь учился здесь… — Виктор осекся. — Да, я учился здесь… не совсем легально. А затем меня заметил Хеймердингер. Я думал, он выставит меня вон, но, как видишь, произошло с точностью до наоборот. Нам надо работать, Джейс. К чему все эти разговоры? Джейс сбивается под натиском его интонации и взгляда; самому Виктору не единожды говорили про пытливость и тяжёлость, но он не знал, как это исправить. — Я просто хотел узнать тебя лучше? — Добился своего? — Я… да. Я добился того, чего хотел. — Спасибо за комплимент, — Виктор бросает это через плечо, возвращаясь к работе. Джейс, успевший закинуть ноги на стол, подозрительно долго молчит. — Флиртовать у тебя получается даже хуже, чем натягивать маску пламенного революционера. Маска не успела прирасти к лицу. Виктору не думается, что когда-либо успеет. Пламенный, горячий Талис — лицо с плакатов, но никак не идейный революционер. Его энергию необходимо направить в правильное русло, пока Джейса не начало сжигать внутреннее пламя. Виктор готов остужать пыл коллеги до разумных пределов. — Прости, — словно сработала система охлаждения. Джейс останавливается, глядя на него с бесконечным беспокойством и отчего-то волнением, сводящим мускулатуру лица. — Не извиняйся. Это мелочи. Мне не было неприятно, — зачем-то уточняет Виктор. — Я рад, — Джейс улыбается ему, рассеянно отводя глаза и поворачиваясь к хекстеку. — Знаешь, раньше я пытался огранить его. — «Не увенчалось успехом»? — Виктор посмеивается, откидываясь на стуле. Повторяет движения коллеги. Виктор помнит выведенную константу, формулу. Он помнит кривые, полные сумбура зарисовки. И фамильный герб внизу каждой страницы. — Верно, — Джейс выглядит таким растерянным сейчас. Виктор засматривается на его лицо. В отсветах и преломлениях голубого света хекстека оно выглядит таким молодым, таким естественным. — А ещё я нагревал их в печи до температуры примерно в 173 градуса, а потом помещал в воду сразу же после. Странная температура. Не очень-то верится, что Джейс мог скрупулезно замерять её в кузнечной печи. — Очень… — нет, слово «вульгарный» даже близко не проходит, — грубый подход. Ты кузнец, да? — Да. — Это многое объясняет. Какова была реакция хекстека? — Ее не было. Он не реагировал, он не нагревался, он не взрывался, — Джейс копирует сухость интонаций Виктора, однако глаза его по-прежнему горят. — Я заметил одну закономерность, — Виктор тоже замечает закономерность, другую. В поведении Джейса. — Если опустить его в воду после печи, он станет ярче. А если не опускать? — Я ведь читал твой дневник, — Виктор хмурится. — Там не было ни слова про это. Почему ты раньше не упоминал об этом? Почему решил умолчать? — Это было после начала нашей совместной работы. Я хотел убедиться в этом перед тем, как посвящать тебя. Я пытался гранить их раньше, — Талис пытается перевести тему, уловив недовольный взгляд Виктора. Вновь неизящно, выразительно, неосознанно делая длинную паузу. — Об этом есть в записях. Джейс доверяет ему недостаточно, чтобы демонстрировать идеи. Помарка, неточность мгновенно фиксируется в голове, царапая мозг. От неё почему-то делается неприятно, гадко, паршиво на душе. — Да, я помню. Что всё-таки подразумевалось под «не увенчалось успехом»? А нет, постой, не говори. Знаю. Ты подрывался на них. — В точку! — Виктор слышит странное воодушевление в чужих интонациях. Возникает желание, обычная вспышка любопытства, поинтересоваться, чем вызвана столь бурная реакция. — Взрыв был не таким сильным, как тот, у меня дома. Достаточно внушительным, чтобы откинуть меня в сторону. — Это было безрассудным. Но я понимаю, да. Ты страшно любопытен по своей натуре. Мне нравится это в тебе, — будничный тон, холодное, но комплиментарное общение. Виктор приноровился общаться так со студентами, родители которых отдавали баснословные деньги за обучение. Скрываться за вуалью притворства и фальшивости. Он подцепляет пальцами хекстек, кладя тот на оптику бинокуляра. — Где находятся те кристаллы, над которыми ты экспериментировал? — У меня в кузнице, кажется, — Виктор переводит на него недоуменный взгляд. — Тебя жизнь ничему не учит, не так ли? Меры предосторожности, Джейс, надо соблюдать меры предосторожности, — Виктор замечает за собой понукающие, повелительные интонации. Джейс порой очень наивен. Так и хочется начать поучать. Это действительно глупо. Глупо оставлять взрывоопасные кристаллы дома, когда тебя обокрали буквально в прошлом месяце, когда это навлекло беду на тебя и твою семью. Джейс до жути непоследователен в своих действиях. Также закрепляется, но уже в собственной голове вместо полей коспекта. Виктор вновь не имеет ни малейшего представления зачем, с какой целью ему нужна эта информация. За фразой следует пауза, тонкая заминка. Джейс замирает, затем резко подается вперед, оказываясь совсем близко. Виктора опаляет горячее дыхание, обдает чем-то аптечным, таким знакомым; Талис в последнее время жаловался на кашель, вероятно, от этого. Виктор несколькими минутами ранее самостоятельно выкидывал его мятные таблетки. Точнее сказать, упаковки от них. Да, дело явно в них. — Я могу принести их сюда. — Будь добр, — Виктор ехидно улыбается. — Не скучай, — говорит Джейс, вылетая из лаборатории, будто пробка из ионийского. Быстро. И когда бескорыстность наткнется на непринятие? Виктор слишком увлекается рассматриванием острых граней. С хекстеком необходимо действовать аккуратно, по наитию. Он вписывает наблюдения в дневник. Каждый раз для этого приходится отвлекаться и растрачивать силы, чтобы потянуться к ручке и занести данные. Виктору иррационально кажется, что стоит ему отвернуться, хекстек исчезнет, сгорит, испарится. Джейс вбегает в лабораторию спустя от силы полчаса с увесистым сундуком. Открывает. Виктор мгновенно распознает те самые кристаллы, которые Джейс мучал в мастерской. Виктор дотрагивается до них, напрочь позабыв о технике безопасности и мерах предосторожности. В то же мгновение его пронзает флюоресцентный голубой свет. Синева отдается перед глазами. Джейс резко хватает за плечи, отдергивая от сундука. Столь спонтанное решение, принятое на эмоциях, отзывается болью в плечевом суставе; пальцы у Талиса на редкость цепкие. Виктор подслеповато щурится. — Осторожнее! — Джейсу становится стыдно за несдержанный жест, потому он быстро отстраняется, отпуская Виктора. — Пожалуйста, аккуратнее. Виктор поправляет рубашку, одергивает жилет, поднимает скованный взгляд на Талиса. Джейс в глаза не смотрит. Неужели до сих пор стыдно? — Когда ты говорил, что они стали ярче, я понятия не имел, что настолько. — Лаборатория темная. Если мы включим свет, они перестанут быть такими яркими. Я думаю, они могут поглощать свет от внешних источников. — Это поразительно, Джейс. Как тебе только удалось? Это же… невероятно! Виктор не уверен, что смог бы самостоятельно продумать и реализовать столь… уникальную концепцию. Она не была сложной, она была чем-то из ряда вон. Настолько сумбурной, настолько неразборчивой, будто каракули маленького ребёнка на асфальте. Самонадеянная, нелогичная, но крайне результативная. Это была фантастическая дурость, смешанная с любопытством; когда ребенок дотрагивается до открытого огня, обжигаясь, он усваивает урок. С Талисом же происходит совершенно наоборот — он не только не боится огня, но и готов с радостью впрыгнуть в него. Виктор никогда ранее не мог назвать себя рассеянным, однако сейчас он напрочь забывается, разглядывая хекстек. Холодный синий забивается в глаза, пестрит перед веками, бьется тонкими, острыми вспышками, словно гранями. Кристаллы погружают в прострацию. Свет ширится, делаясь прерывистым, падающим. — Что ты предлагаешь? — голос Джейса заставляет опомниться, прийти в себя. — Хм, стоит проверить кое-что. Раскрутим их, заодно и опробуем новое оборудование. Ты откалибровал его, верно? — Да. Но ты уверен, что это безопасно? Мы не можем знать, как кристаллы отреагируют на попытку стабилизации. — Проблема ведь вовсе не в этом, Джейс. У тебя не было никаких проблем, чтобы в одиночку проводить довольно безрассудные эксперименты, подрываться на них. Ты просто не хочешь, чтобы пострадало новое оборудование и... — я. Оказывается не произнесенным, вычеркнутым и инородным. Не слишком ли? Виктор закашливается, надеясь спрятать за этим кашлем собственное смущение. — Отставь эмоции, прошу. Мы говорим о науке. Джейс резко отстраняется. Виктору не удается понять эмоцию, охватившую чужое лицо; у него всегда были проблемы с понимаем мимики других людей. Ему проще принять это за неловкость, чем отвращение. Хотя, говоря на чистоту, настроение скорее было похоже на легкое смятение. Флирт был очевиден. Очевиден и потому смешон. Что-то в подходе Джейса кажется Виктору отличающимся от прочих, а потому невероятно привлекательным. Завлекающим. Делает ли это привлекательным самого Талиса? На этот вопрос не могло быть однозначного ответа. Объективного — тем более. Это злит. Злит и собственная неспособность расставить границы. В науке всё на порядок проще. Нет ничего необъяснимого или неоднозначного, а ответ «необъективно» существует лишь в оценке вероятности. Виктор подхватывает ящик, уходя к электромонтажному столу. Крышка звонко щелкает на каждом шаге: металл защелки встречается с деревом. Трость гулко цокает по кафелю. — Конечно, — запоздало отзывается Джейс, забирая у Виктора ящик. Забота? Она ли это? Она неловкая, странная, бережливая. От самой мысли о ней становится неподдельно дико. Джейсу осталось только под руку его подхватить. — Я справлюсь сам, Джейс! — Виктор звучит раздраженным, хотя вовсе не имел подобного в виду. Злость — даже не на Джейса, скорее на непонимание собственных чувств — перевесила крюк контаря, чашу весов. — Спасибо. Талис оставляет его в одиночестве, тронув плечо. Неужели обиделся? Впрочем, это не имеет отношения к исследованиям. Хекстек в руках вертится, искрится. Выпускает залпы энергии в воздух и затихает сразу же после. Он крошится, словно мел, оставляя в руке голубоватые частицы, оседает на кончиках пальцев. Те, в свою очередь, острят. Виктор чувствует, как осколки кристалла впиваются в раскрытую ладонь. Возникает желание осесть на стул. Голову словно пронзают эти же частицы, тонкие иголки впиваются в мозг. Сетка капилляров в глазах лопается. Виктор ощущает движение крови по венам. Хекстек усиливает ощущения? Интересно. Необходимо зафиксировать это в материалах исследования. Способен ли он чувствовать боль живых существ? А меняться под её воздействием? — Виктор? Все хорошо? — Джейс возникает в проходе совершенно внезапно, сжимая в руках две маленьких кофейных кружки. Взгляд не без труда фокусируется на обеспокоенном лице. — Да. Просто мигрень, — он врет. Стоит ли говорить правду? — Может, воды? Я сделал тебе кофе. Твой любимый. Три ложки сахара, немного сливок. Ты всегда такой пьешь, — Джейс тоже углядел закономерность, подстроился под привычки человека, работающего с ним крайне короткий отрезок времени. Почему-то Виктору кажется, что такое поведение было крайне несвойственным для него. Но он не может ни подтвердить, ни опровергнуть собственную теорию. — Признаться честно, я не очень люблю кофе. Но спасибо. Я польщен, — выдавливает из себя Виктор, ставя кружку на электромонтажный стол. — Стой, а для чего..? — Джейс внимательно следит за ним взглядом. Готов подцепить малейшие изменения чужой мимики. Пытается понять, что сделал не так. Очаровательно. — Для чего люди обычно пьют кофе, Джейс? — собственная интонация вгоняет в краску. Она чересчур властная, несвойственно нахальная. Джейс ухмыляется, подходя ближе. Они оказываются слишком близко. Руки Талиса находят талию, незаметно приобнимая. — А для чего люди обычно флиртуют, Виктор? — Талис вновь повторяет интонацию; Виктор слышит себя в искажении помех и белого шума радио. — Ухаживают, таскают кофе? Зачем? — Я полагаю, чтобы иметь возможность сделать так. Это вспышка. Вспышка желания, чего-то абсолютно сиюминутного и резкого. Животного. Возможно даже той энергии, разгорающейся в крови синим пламенем. Джейс, однако, не разделяет желаний Виктора. Отстраняет, не успев даже коснуться губ своими. Берет лицо Виктора в собственные руки, заглядывает в глаза. Пальцы оглаживают скулы. Почти полюбовно, почти нежно. Почти? «Ты уверен, что хочешь этого?» — спрашивает Джейс взглядом, даже открывая рот для произнесения этой самой реплики. Она не звучит, вопрос не режет воздух. Виктор слышит потрескивание кристаллов и тиканье часов. Оно назойливо пульсирует в голове, отвлекает, мешая принять необдуманное решение. Он медлит. Джейс успевает увести взгляд и отпустить талию. 45 удар. Виктор отдергивается, прижимая тыльную сторону ладони к разгорячившемуся лицу. 46 удар. Заминка, пауза, молчание, воцарившееся в лаборатории тогда, после разговора про его детство. Стук часов отдается в ушах вторящем биением крови. Взгляд Джейса проясняется, мутнота уходит, окончательно теряясь в радужке. Как запотевшие стекла очков вдруг обретают прежнюю прозрачность, встретившись с потоком прохладного воздуха. — Прости. Виктор слышит жалостливый тон. Он вновь абсолютно не понимает реакций Джейса, его интонаций, точно эмпатию разом отключили, дернув рубильник в голове.