Моё оранжевое чудо

      Утро не задалось с вечера, судя по колоколам, игравшим в моей голове что-то из Rammstein. Хотелось бы вспомнить, что же было вчера, если сегодня мне так паршиво. Хотелось бы, но, видно, не судьба.       Единственное, что услужливо подкидывала хмельная память, — это воспоминание о том, как я приник ухом к замочной скважине у Колькиной двери. Ничего не услышав, впрочем, как и всегда, оделся и ушёл. Помню, как купил в нашем магазине бутылку игристого и упаковку трубочек. А потом долго сидел во дворе, потягивая эту шипучую отраву. А вот что было потом, будто растворителем стёрли.       Нафига, спрашивается, мне это надо было? Знаю же, что с пузырькового зелья меня и так уносит с первого бокала, так зачем трубочка была?       — Ну что, проснулся? — раздалось откуда-то сбоку. А я от неожиданности дёрнулся, впечатавшись затылком в стену так, что в голове будто петарду взорвали.       Этот голос был мне знаком до боли. Когда-то я таял, как мороженое, стоило Ромке просто сказать «Привет». Но эти светлые времена давно прошли. Прошли в тот момент, когда они с Колькой стали закрываться у брата в комнате, отмахиваясь от меня, как от назойливой мухи.       — Херли ты тут забыл? — спросил, не открывая глаз.       — Здрасьте, приехали, — хохотнул Ромка, и я сразу напрягся. — Я здесь живу, между прочим.       — С фига ли? — Моему возмущению не было предела. Мало того, что они с Колькой свои шуры-муры у меня перед носом крутят, так теперь ещё и жить вместе будут? А мне теперь хоть забеги, да?       — В смысле?       — По какому такому праву?       — По праву собственности, как бы, — в голосе Ромки вновь слышалась усмешка.       С моим младшим братом этот метр с кепкой дружил, наверное, лет с пяти. Сначала в детском саду, потом в школе, теперь вот в институте. Жили мы в одном подъезде уже лет пятнадцать, ну, может, чуть меньше. И я всегда относился к Ромке как к ещё одному братишке. И сроду внимания на это курносое рыжее чудо не обращал.       Они в десятый класс перешли, когда меня после института в армию призвали. Год отслужил на срочной, а потом ещё на два года по контракту остался, чтобы после выхода на гражданку влипнуть в это недоразумение по самые небалуйся. Если б я знал, что так будет, женился бы на нашей полковой медсестричке, не выходя из части, и дело с концом. Но знал бы, где упасть…       За время моей службы брательник мой вытянулся и в плечах раздался так, что был почти с меня. А Ромка как был миниатюрным, так и не вырос ни разу. Я, когда домой приехал, в коридоре с ним столкнулся и сразу даже не понял, что это он. А потом стало поздно.       Я таких зелёных глаз в жизни ни у кого не видел. Два огромных малахитовых омута, чуть прикрытые рыжей, почти оранжевой, чёлкой, пара серебряных колечек в ухе, ассиметричная стрижка с выбритым виском и ярко-красный пуховик даже не намекнули, что передо мной парень. Я глаз оторвать не мог от белоснежной кожи и малиновых губ. Чуть с поцелуями не полез, придурок. Благо Колька из своей комнаты вылетел, на ходу куртку застёгивая. Радостно заорал и бросился ко мне обниматься.       — Ну всё, хватит, малой, — потрепал я его тогда по короткому ёжику светлых волос. — Лучше с девушкой меня познакомь. Вы как, встречаетесь или просто друзья?       — Лёнь, тебя там, в твоей армии, что, кирзачами в голову стучали на постоянной основе? С какой девушкой? Ты что, Ромку не узнал?       Это год назад было.       Я долго отбивался от мысли, что мне всё равно, парень Ромка или девушка. От мысли, что хочу его видеть каждый день. Хочу касаться пальцев, вдыхать запах волос и просто разговаривать. Долго ломал себя, запираясь в комнате, стоило услышать его чуть хрипловатый, будто вечно простуженный голос, от звуков которого по хребту проносилась жаркая волна. Долго убеждал себя, что это неестественно, что Ромка такой же парень, как и я.       А потом они начали запираться у Кольки в комнате. А я познал все муки ада. Моего личного ада, протаскивающего меня через терновник ревности, обдирая с души всё наносное и пафосное, оставляя лишь то, что действительно было важно и в чём боялся признаться даже себе.       Я влюбился. Влюбился в парня. Влюбился в лучшего друга собственного младшего брата. И, наверное, не просто друга.       Колька у нас всегда был прогрессивным и смелым. Никогда не стеснялся высказывать собственное мнение и бороться за свои идеалы. Был толерантным и открытым, в отличие от меня.       Напился я в тот день в своей комнате до зелёных соплей. Пил, правда, водку и провалов в памяти не наблюдал. Только слышал, как шушукалась эта парочка под дверью, когда я с пьяных глаз расколошматил ни в чём не повинный горшок с геранью, который Колька почему-то решил держать на моём окне. Благо родители меня в таком состоянии не видели, большую часть года живя на даче и давно предоставив нас самим себе.       Потом я долго старался не пересекаться с Ромкой, то выбивая себе ночные смены на заводе, где проходил стажировку, то уезжая к родителям за город.       Но вчера мы опять столкнулись в коридоре. Они откуда-то только пришли, а я обувался, собираясь смотаться в магазин за пельменями. Полутёмный коридор, изумрудные звёзды глаз — и все мои тщательно возведённые стены морали рухнули, как карточный домик. Захотелось притянуть Ромку, вжать в себя, распластать по груди, зарыться в волосы и больше никогда не отпускать.       — Привет, Лёнь, — тихое приветствие и опять захлопнувшаяся за ними дверь Колькиной комнаты.       А теперь снова этот голос, где-то совсем близко. Так близко, что только руку протяни — и коснёшься.       Протянул. Видимо, тело действует автоматически, не считаясь с разумом.       Рука наткнулась на что-то гладкое, бархатистое, тёплое, как кожа.       Кожа? Мои глаза в изумлении открылись, и я в упор уставился в зелёные омуты.       — Ты что здесь делаешь?       — Живу.       — А я?       — Вот и мне интересно, чего тебя ко мне ночью принесло? — Он подпёр рукой голову и даже не подумал потянуть на себя одеяло, в которое я замотался, как гусеница в кокон. Так и лежал в одних белых плавках, от которых я с трудом оторвал взгляд.       — Я что-то говорил? — Ехидная улыбка, расплывшаяся на этом казавшемся мне раньше милым личике, заставила вздрогнуть. Я даже о головной боли забыл, представив, что могу сейчас услышать.       — О да! Ты много чего говорил.       — Что? — мой голос сбился на придушенный писк.       — Ты уверен, что хочешь это знать? — он опять нехорошо улыбнулся. Дождавшись моего утвердительного кивка, продолжил: — Ну, сначала ты говорить вообще не мог. Просто протягивал ко мне свои загребущие руки и глупо улыбался. Потом долго блевал. Хорошо хоть, успел добежать до туалета. Потом читал стихи.       — Какие стихи? — Я стихов сроду не знал. Как я мог что-то читать?       — О! Подожди, я записал по горячим следам! — Ромка вскочил с кровати, на которой мы оба лежали, и метнулся к столу, выхватывая из сваленных в кучу тетрадей блокнот. А я взгляд не мог оторвать от его упругих маленьких ягодиц, плотно обтянутых белой тканью. — Во! Слушай! «Вот на полу сидишь и на меня глядишь, маленький и смешной апельсинчик мой. Я у толчка лежу и на тебя гляжу. Это ты во всём виноват, маленький испорченный гад».       — Твою мать! — я накрылся одеялом с головой. Ну да, в своей голове я давно называл Ромку Апельсином. Именно с тем забытым ощущением праздника и счастья, с которым в детстве ассоциировался этот оранжевый цитрус, сейчас у меня ассоциировался сам Ромка.       — Лёнь, только ты мне объясни, почему вдруг испорченный. Ну ладно, апельсин — потому что рыжий. Но испорченный-то почему?       — Потому что.       — Очень информативно. А поконкретнее можно?       — Можно, — я откинул одеяло, подтянул под спину подушку, чтобы сидеть удобнее было, и сложил руки на груди, буравя Ромку хмурым, как мне самому казалось, взглядом. — Как назвать человека, который вместо учёбы чем попало с парнями занимается? Молчишь? Вот! Испорченный и есть! — Я наставительно поднял вверх палец и тут же опустил его, наткнувшись на злой зелёный взгляд.       — Это я испорченный? Я? И чем таким и с какими парнями я, по-твоему, занимаюсь?       — Ну свечку я не держал, но что, вы зря запираетесь, что ли? — Я отвёл глаза, чтобы не видеть ненависть, ощутимой волной прокатившуюся по любимому лицу.       — Значит, вот как ты обо мне думаешь?       — Я… — больше сказать ничего не успел. Только и увидел прямую, напряжённую спину и закрывшуюся за ней дверь.       А уже через десять минут эта дверь вновь распахнулась, чуть не слетев с петель, впуская разъярённого Кольку, швырнувшего мне в лицо джинсы и свитер.       — Одевайся! И чтобы через пять минут тебя здесь не было.       — Коль, — попытался я воззвать к родственным чувствам. По глазам видел, что убивать он меня за этого рыжего воробья будет долго и мучительно.       — Дома поговорим. — Дверью чужой спальни он хлопнул так, что задрожали стёкла.       Домой вслед за мной Колька не пришёл. Лишь когда я, приняв душ и заглотив пару таблеток аспирина, растянулся на диване, замок щёлкнул.       Я долго прислушивался, пытаясь понять, в каком настроении вернулся младший. Как бы я ни злился и ни ревновал, но устраивать разборки с братом не хотелось. Но, похоже, этого не избежать. Громыхнули скинутые на пол ботинки, зло вжикнула молния, а я хохотнул, прокричав в пространство коридора:       — Это «ж-ж-ж» неспроста. Да, малой? Ты так сопишь, что тебя в родительской деревне слышно. Иди уже, рассказывай всё, что думаешь.       — Ты зачем Ромку обидел, придурок? Ты хоть знаешь, как он тебя из армии ждал?       — Зачем ждал? — Наигранное веселье как ветром сдуло. Я сел и уставился на брата, так же, как и он на меня.       — Лёнь, ты правда ничего не понимаешь? Или прикидываешься?       — Ты нормально объяснить можешь? Что я должен понять?       — Да любит он тебя ещё со школы. Знал бы ты, какой он был счастливый, когда ты дембельнулся и вы в коридоре столкнулись. Он мне ещё две недели на уши приседал, вспоминая, какими глазами ты на него смотрел. И даже слушать не хотел, что ты его за девку принял. И вечером вчера от восторга захлёбывался, рассказывая, что ты, напившись, пришёл именно к нему. Называл своим апельсинчиком и обещал носить на руках каждый день, если он сможет хоть немножко полюбить тебя. Так какого хрена тебя с утра на гомофобию пробило?       — Это не гомофобия. — Я, как мог быстро, старался натянуть спортивки и толстовку.       — Если не гомофобия, то что? — Колька встал в дверном проёме, не выпуская и требуя ответа. Но мне казалось, что сейчас я могу даже горы свернуть, а не то что брата с пути убрать.       — Ревность, Коль. Банальная ревность, — я подхватил брата под мышки и подвинул с дороги.       — К кому? Ко мне? Ты совсем, что ли?       — Ага, совсем. — Я метался по прихожей, пытаясь одновременно обуть шлёпки и кроссовки. А Колька смотрел на это безобразие, опершись о косяк моей комнаты.       — Лёнь, ты зря суетишься, — наконец подошёл ко мне и отнял тапки. — Нет Ромки дома. Ушёл он.       — Куда ушёл?       — Сказал, ему нужно остыть и подумать. И ушёл.       — Ты нафига его отпустил? Там же дождь. Он вымокнет и заболеет! — Я снова заметался по прихожей, но уже в поисках зонта и куртки. Мне было страшно представить, что там может надумать мой маленький Апельсин, если его сейчас же не найти и не вернуть домой.       — Я ему не мамка и не муж. Он хоть и мелкий, но мужик, в конце концов. Раз сказал, что нужно подумать, значит, действительно нужно. И носиться с ним, как курица с яйцом, я не собираюсь.       — А я собираюсь.       — С чего бы? Лёнь, оставил бы ты его в покое. Он и эту твою выходку долго будет выдыхать. Но в конце концов успокоится и когда-нибудь забудет. Может, встретит кого-то.       — Я не хочу, чтобы он меня забывал.       — А чего ты хочешь? Сам-то знаешь?       — Знаю. Но тебе он потом сам расскажет, если захочет. Ты, надеюсь, на Ромку не претендуешь?       — Прямо тьфу на тебя. Ромка мне как брат. На тебя же я не претендую. Или ты сомневаешься? — Колька нарочито похабно облизнулся и поиграл бровями.       — Придурок! Ты хоть примерно знаешь, где он может быть? — Натянул на голову капюшон и подхватил зонтик.       — Да, скорее всего, уток кормит в нашем парке. Он всегда туда ходит, когда тоскливо.       Ромку я действительно нашёл на невысоком мостике, перекинутом через парковый пруд. Он крошил в пальцах хлебный мякиш и совершенно не обращал внимания ни на уток, бросающихся за крошками, сыпавшимися сверху, ни на дождь, давно превративший его волосы в сосульки и стекавший холодными каплями за воротник.       Отряхнув его ладони от хлебных остатков и сунув замершему, как суслик перед лицом опасности, рыжику в руки зонт, начал стаскивать с себя куртку. Только закутав в сухое и снова перехватив у него зонт, решился посмотреть в глаза. В них были непонимание, надежда, боль и что-то ещё.       К дому подошли в абсолютном молчании. Так же поднялись на его этаж.       — Ключи где? — я протянул ладонь.       — Лёнь, что тебе от меня нужно? Чего ты хочешь?       — Я много чего хочу, — притянул его за воротник и заглянул в лицо. Зонтик, всё ещё бывший в руках, ужасно мешал, но отвлекаться на него я сейчас не хотел. — Хочу пить с тобой по утрам кофе, пялиться вечером в телевизор, — я притягивал Ромку всё ближе, пока не коснулся его щеки своей и не зашептал в самое ухо: — На руках тебя носить хочу.       — Ага, — он положил ладони мне на грудь, будто так до конца не решив, чего же больше хочется: оттолкнуть или вцепиться в серый капюшон толстовки. — Ещё скажи, что каждый день, — нервно выдохнул почти шёпотом.       — Ну, тут как пойдёт. Хотя… — я отстранился и щёлкнул моё рыжее чудо по носу. — Каждый день — значит, каждый день, — выхватив ключи, которые он лихорадочно сжимал в пальцах, затолкал в тёплое нутро квартиры и начал быстро стаскивать с него промокшие насквозь шмотки. — Если заболеешь, получишь по жопе. И даже Колька тебе не поможет. А сейчас марш в ванну.       — Зачем? — Ромка пытался не дать мне стащить с него футболку и отступал куда-то вглубь коридора. С мокрыми рыжими волосами, блестящими глазами и почти до крови искусанными губами, он казался донельзя хрупким и трогательным. А паника на его лице и неверие во взгляде вызывали дикое желание побиться головой о стену. — Лёнь, зачем ты со мной возишься? Я сам могу. Ты не думай, самоубиваться я не планирую, честно. Так что можешь не заморачиваться.       — А если я хочу заморочиться? Если ты мне душу за этот год вынул своими глазами блядскими? Если я чуть не сдох от ревности под Колькиной дверью, когда вы там запирались? Как с этим быть?       — Ничего они не блядские. А если тебе противно, то можешь не смотреть, — Ромка, будто не услышав всё, что я сказал после этого, смешно сморщил нос от обиды и попытался смыться от меня в ванную.       — Конечно, нет. Теперь я об этом знаю. Они самые красивые. Ты весь красивый, Ром, — я, наконец-то окончательно вытряхнув его из мокрых тряпок, просочился за ним в ванную и закрыл за собой дверь. Ромка, как и мы, давно жил один. Но на всякий случай нужно пути побега отрезать сразу.       — Лёнь, ты чего это? Что ты удумал?       Я отвечать ничего не стал. Просто притянул его за шею и нежно коснулся желанных губ. Слова были совершенно бесполезны. Ромка себя накрутил до невозможности. Я видел это по взгляду. И единственное, что я мог сделать, — это действиями доказать, что не вру, что не противен он мне, что хочу его до дрожи в коленях.       — Если бы ты знал, как я тебя люблю, Ром, — шептал, выпуская его губы и очерчивая поцелуями скулу, шею, острую ключицу, спускаясь всё ниже и ниже, становясь на колени.       — Лёнечка, — зашептал он в ответ, сграбастав в кулак волосы на моём затылке. Но я даже не подумал отстраниться или перестать вылизывать его впалый живот, стремясь к совершенству, скрытому уже знакомыми белыми плавками. — Лёнечка! — Он всхлипнул, а я аж подпрыгнул, моментально выпрямляясь. Губы Ромки дрожали, а в глазах стояли настоящие, ещё не пролившиеся слёзы.       — Ром, ты чего? Я сделал тебе больно? Прости, маленький. Где болит? — Одновременно пытался его осматривать, утешать, гладя по волосам, и не пялиться на похожие на две горошины тёмные соски и ходящий ходуном кадык, к которому хотелось прижаться губами.       Ромка вдруг обхватил ладонями моё лицо и зашептал в самый рот, приникая к губам:       — Поцелуй меня ещё, пожалуйста.       — Сколько захочешь, мой маленький апельсинчик. Сколько захочешь. — Я собирал губами солёные капли, дрожавшие на ресницах, зацеловывал так давно манившие меня губы, гладил ладонями вздрагивающую спину. — Ромка, ты же промок весь, — я опомнился, почувствовав под пальцами влажную холодную ткань.       Отстранившись, резко вывернул в душевой вентиль горячей воды и потянулся, чтобы снять с Ромки последнюю остававшуюся на теле вещь, за которую он цеплялся, как голодный за кусок хлеба. Даже носки я уже с него стянул. А вот мокрые плавки — никак.       — Не надо. Я сам. Ты только отвернись, пожалуйста.       Так хотелось возмутиться, объяснить, что я в самое ближайшее время планирую тщательно изучить его от макушки до пяток. Запомнить каждую родинку, зацеловать каждый шрамик. Но его пальцы, прикрывающие самое сокровенное, подрагивали, а по щекам и шее расползались красные пятна.       — Ты грейся, а я сухое пока принесу. Только скажи, где взять. В шкафу в комнате, да?       Ромка кивнул, а я поспешил ретироваться, сглатывая голодную слюну, наполнявшую мой рот при каждом взгляде на него.       У нас так ничего и не было. Мы просто забрались под одеяло, где мой маленький апельсинчик вжался в меня всем телом и затих. И так мне было хорошо и радостно в этот момент, что даже не думалось о чём-то большем, чем перебирать его рыжие отросшие лохмы и целовать огненную макушку.       — Лёнь, если бы ты знал, как я тебя люблю, — проурчало мне куда-то в шею. — Иногда самому страшно становится от этого чувства. Я старался тебя забыть. Старался избавиться от этого. Но так и не смог. Я боюсь. Боюсь, что завтра проснусь и пойму, что это был сон, а ты всё так же не обращаешь на меня внимания, — он тяжело вздохнул и вцепился в меня ещё крепче, будто боясь, что я прямо сейчас сбегу.       — Не бойся. Теперь можешь ничего не бояться. Я больше никуда не уйду и тем более не истаю с первыми солнечными лучами. Потому что я тоже тебя люблю, моё оранжевое чудо.