Нежность

Завеса вечных вечерних сумерек веяла умиротворением и трепетом, а шелест зеленой травы с нежным отливом бирюзы зарождал приятное, тягучее чувство где-то в районе затылка. Нагонял сонливость, заставлял ёжится под приятной щекоткой нервных импульсов. Сапфировые очи, давно потерявшие значение сладкого слова "сон", тягуче наслаждались эйфорией от трансцендентности вечернего неба. Они леново плавали меж мерцающих в дали звёзд, плавно скользили по градиенту от ярко-розовых до глубоко фиолетовых оттенков. Заглядывались в саму пустоту осязаемого мира грёз, ища долгожданные ответы на стоящие колом вопросы. Как жаль, что их там не было и в помине. Мироходец неторопливо и непринуждённо переставлял ногу за ногой, держа путь на один из немногих островов в его небольшом мирке. А именно – в чертоги чужих белых и высоких стен, подпирающие своими башнями вечно тлеющее небо. В один вдох он наполняет свои лёгкие чистым и холодным воздухом. Ребра выпрямляются, вздымается грудь. Веки блаженно закрываются, а землю под ногами сменяет монолитный мост. Его рука самовольно поднимается выше, нежно касаясь каменного перапета и бережливо проводя по нему кончиками изуродованных пальцев. Замазоленные подушечки чувствуют на себе все безобразные неровности и холодные шероховатости каменных плит, иногда задевая хрупкие стебельки расплодившейся лозы. Вот мост закончился, а Лололошка уже миновал порог чужого дома. Некультурно, без приглашения, будто к себе домой. Как он обычно и делает. Пока его уши ласкал гул тихого сквозняка, что тащился вдоль белёсых стен и ледяного пола, голову постепенно переполняли разного рода мысли. От весёлых до грустных, от ужасающих до приятных. От тех, от которых кровь стынет в жилах, до тех, которые загоняют бледные щёки в яркую краску. Среди пустующих помещений эхом раздавались медленные и протяжные стуки полиуретановых каблуков о тяжёлый камень. Они звонко ударялись об одинокие стены, а их звук мгновенно растворялся в глубинах длинных и пустынных коридоров. Мироходец сегодня был в приподнятом настроении и первобытном умиротворении, что было слишком чуждой эмоцией для обоих двойников в нынешней картине инородного мира. Кровь, заражение, монстры – он решился отречься от навязчивых мыслей, погрязнув с головой в заумные беседы с Джоном. Они отвлекали, помогали на минувшие в пустоту часы позабыть о существовании других существ, миров, вселенных. А их, как не кстати, нельзя забывать. Будто ощущая на своей коже чужое присутствие, десятки комнат оставались пылиться в громадных покоях учёного. Почему? Лололошка сразу шёл к спальне Джона, с необоснованной уверенностью в стопроцентное нахождение своего "злого брата-близнеца" именно там. И вот наконец – перед его носом знакомый деревянный портал в крохотный мир Харриса. В мир будущего, заумного и научного, кой он так тщательно скрывает. Рука стремительно близилась к двери, чтобы постучать, но в тот же миг останавливается в пару сантиметрах от неё. Небесным глазам бросается подозрительный просвет между дверью и её косяком. — Открыто. Кулак в тот же миг становится ладонью, а настроенная на грубые движения рука уже аккуратно касается дверной ручки. Мгновение, и из-за открывающиеся двери почудилась сначала каштановая макушка, а после и улыбающаяся мордашка. Дверь отворяется шире, а скрип несмазанных петель становится громче. Глаза, сверкающие глубоким океаном, любопытно осматривают чужую комнату: практически все окна открыты на распашку, пропуская через себя шаловливые лапки прохладного ветерка и лучи несуществующего солнца. Полупрозрачный тюль тихо, почти незаметно, покачивается из стороны в сторону. Но что-то тут было не так, и это что-то крылось в Джоне, что заснул прямо за письменным столом. Безобразно раскиданная письменность служила мягким матрасом, а руки, сложенные друг на друге, – перьевой подушкой. Это не могло не вызывать умиление, как перед маленьким котёнком, дергающее и без того растроганное сердце за тонкие ниточки. В реальности текущего времени сон был почти роскошью, тем, что получают в полной мере только единицы. Уголки губ самовольно, искренне, точно по зову души растягиваются по лицу. "Молчи," – твердил внутренний голос, заставляя мышцы челюсти зажимать тонкие и измученные губы меж зубов. Лололошка тихо спускает ехидное "хи-хи" в ладонь, закрывая второй рукой скрипучую дверь до громкого щелчка. Мироходец старается изо всех сил быть как можно тише, двигаясь в сторону копии чуть ли ни на цыпочках. Его увлечённые глаза с интересом наблюдают за тем, как Джон, погрязший с головой в мир беспросветного сна, умиротворённо посапывает в одно из предплечий. На уголках его прикрытых в сладкой дрёме глаз рождались прозрачные жемчужины слёз, а на его белоснежных ланитах виднелись бежево-розовые вкрапления. Костлявая, покрытая тербкими рубцами от давно заживших шрамов рука Лололошки тянется к чужому лицу. Указательный палец задевает непослушные локаны челки, заправляя их за ухо и открывая больший обзор на милые черты двойника. В общем, они были у них одинаковые. Обкусанные губы мироходца нежно касаются холодного лба учёного, оставляя на коже теплый и трепетный след от поцелуя. Зачем, для чего? Для собственного удовлетворения. Он мягко, почти по-детски улыбается, а после чего разворачивается и уходит в сторону двери. — Лололошка.. — тихо и протяжно доносится из-за спины сонливый, но в то же время по родному возмущённый голос, заставляя остановиться и попятиться назад. То ли только проснулся, то ли вообще не спал – этого никто не знал, и кажется, даже сам Джон. — Да? — он подходит ближе. Харрис поднимает тяжёлую от бесконечного потока мыслей голову и усаживается поудобнее, направляя свой замученный взгляд в сторону двойника. — Поцелуй меня ещё раз. Слишком уязвимый. И Ло себе не простит, если не воспользуется этим. Ни проронив ни слова, он молча прильнул к чужим, покусанным и обветрившимся губам, затягивая в сладкий и непорочный поцелуй. Обыденность, но при том приятная и ранимая. Почти родная, почти недосягаемая обычным людям в простом понимании. Созидающая связь, точно искусство, сравнимое с музыкой или живописью, зажигающая в бьющихся в унисон сердцах этот маленький огонёк надежды. Да, точно, она. На голову выше платоники, на голову выше интима. Не между, а выше, на совершенно ином уровне связи. Ладони Ло аккуратно касаются чужих щёк, большими пальцами бережно и учтиво поглаживая нежный покров кожи. Вытирают скопившиеся кристаллики слёз, успокаивают дёргающийся нерв в области глаза. Они на пару мгновений отстраняются, глубоко дыша и смотря в бесстыжие глаза друг друга. Их грудные клетки в негласном такте то опускаются, то поднимаются, заполняя драгоценным воздухом свои легкие. Но этого мало, их сердца и души просят больше. Больше поцелуев, больше прикосновений, больше времени оторваться от реальности и окунуться в чужое тепло как в глубокое озеро, с головой, а после, желательно, утонуть, без возможности всплыть на поверхность. Они с новым напором и с новой силой касаются друг друга, сливаются в мягком поцелуе. Таком безнадёжном, таком трепетном. Рука Харриса в приказном тоне падает на талию Ло, надавливая и притягивая к себе, без слов приказывая подчиниться. А мироходец и не против, бессовестно приземляясь на чужие колени. Руки Ло скользят с чужих сонливых щёк по скату гладкой и длинной шеи, останавливаются на плечах, стягивают ненужный шарф и оставляют его где-то на полу. Пока человек в белом осторожно шептал через правое плечо: “Не совершай греха, остановись пока не поздно, Господь Бог покарает и тебя и твоего двойника”, Человек в красном увлеченно орал: “Отодри этого самодовольного сукиного сына”. Он слушал последнего. Властная сущность Джона постепенно начинает брать вверх, в своих ладонях сжимая чужие бедра в грубой и неуважительной форме. Ло мычит в него, ёрзает, стягивает меж пальцев ткань белого пиджака, но не возражает. Ощущение невесомости разлилось приятным элексиром по телу, глаза сами собой приоткрылись в немом изумлении. Перед ним был всё тот же Джон, полностью поглощённый процессом их “Слияния“. Не в прямом, как они привыкли употреблять, а в переносном значении. Когда их души чувствуют друг друга, слушают друг друга, тонут в друг друге. Оказалось, Харрис с необыкновенной лёгкостью поднялся с удобного кресла, подхватив заодно и своего двойника. Удерживает в том же положении, небрежно подпирает спину и неудобно держит за ягодицы. Не важно, удобно или неудобно, боль или её отсутствие – все это меркнет за миг после мягкого приземления на нежный матрас. Идеально заправленая постель в мгновение обретает неаккуратные складки, вмятины от инородных тел. Как же это все опьяняет, дурманит. Перед глазами двойников выстеливается пелена греховного соблазна, они для друг друга как запретный плод, как яблоко с Эдема в библии. Но не взирая на запреты, собираются вкусить друг друга. И тут они замерли. Кажется, время в тот же момент остановилось вместе с ними. Каждая мимолётная в повседневной жизни секунда растягивалась в томные часы, отдавалясь тихой дрожью по оголённой коже. Янтарные очи сверлили чужие, вглядывались, изучали. Оценивали, анализировали, что-то пытались найти. Рылись в голове, петляли между мыслей, дотрагиваясь до израненной временем души. Душа... Ах, точно, да, душа! Вот же она! Такая потрёпанная, такая изнеможденная, в некоторых местах потертая и даже порванная. Но, что и отличало её от всех остальных, в которые иногда ненароком, из чистого научного любопытства заглядывал Джон, была самая искренняя ласка нежность. А ещё — некая глупость, безрассудство и нелогичность: душа голубоглазого была настежь открыта. Такая наивная, почти детская, слишком доверчивая. Даже после вечных предательств, смертей, потерь, он продолжает с искренней надеждой верить в лучшее, отдавать всего себя в новые, неизвестные и чужие руки. — Наивный, как ягнёнок, — полушепотом, мурлыкает Джон. И тут же его встречают вопросительно изогнутые брови и удивленные глаза. — но сильный, как лев. Немного погодя, выражение Ло мимолётно сменяется из недоумевающего в задорное, не задерживаясь на долго с ответом. Он приподнимается сначала на локтях, потом опирается на одну из рук, другой хватая двойника за подбородок. — Хитёр и умен, как лис, — он делает небольшую паузу, забираясь повисшими с края кровати ногами на махровое, тёмно-красное покрывало. — горд как павлин. — Это ты меня сейчас павлином назвал? — забираясь на кровать полностью, игриво, с наигранным и шутливым раздражением рычит учёный. — Считай, что да. — отвечает Ло, улыбаясь во все свои тридцать два белоснежных, острых зуба. Закидывая руки за шею двойника, он затягивает его в очередной поцелуй, утягивая за собой вниз и, падая на мягкое оперение матраса, обращает время вспять. Время, отложенное только для их двоих.