Still beautiful

      Шторы в небольшой светлой комнате распахнуты полностью. Солнце скрывается за пухлыми тучами и проникает внутрь помещения мягкими, рассеянными лучами. Не слепит глаза. Мелкие пылинки плавно кружат в утреннем зареве. Переливаются и поблёскивают, если присмотреться внимательнее.       С улицы отдалённо доносятся шум проезжей части и отголоски чьих-то разговоров. Птицы поют — по сути так же, как и вчера, и днём ранее, но именно в этот момент их голоса звучат по-особенному мелодично. Пробираются своими заливистыми трелями в самую душу и задевают в ней болезненно натянутые струны. Вроде бы приятное ощущение, но всё равно от этого больно…       Погрузив руку с полотенцем в теплую воду стоящего на тумбочке тазика, Хёнджин засматривается на внешний мир, продолжающий рутинно бурлить за окном. Машины протирают покрышки по идеально ровному полотну асфальта. Но если тронуть его ладонью, то можно ощутить шероховатость как на наждачной бумаге… Недавно он споткнулся и упал на пешеходном переходе — испытав этот эффект на себе.       Утренний час пик уже позади, и поток людей на тротуарах сменился одинокими силуэтами. Видно лишь мамочек с колясками и пожилых людей, неспешно выгуливающих своих собак. Хёнджин тоже собирался завести собаку, но вот уже год этот вопрос оставался нерешенным — его возлюбленный выбирал породы по принципу «смотри, какая милаха», а Хван, будучи ветеринаром, крутил носом. Сейчас вообще сложно было найти здоровое животное, не искалеченное издержками селекции. А смотреть, как страдает любимое существо, было бы невыносимой пыткой.       Хёнджин грустно усмехается своим мыслям, подмечая их ироничный подтекст, и думает, что даже к лучшему, что выбор так и не был сделан. Некому будет скучать…       Тишину комнаты нарушает едва уловимое мычание, и он, словно опомнившись, оборачивается.       — Прости, милый, — улыбается тепло и искренне, ныряя взглядом в ореховые глаза, что пристально наблюдают за каждым его движением, — задумался.       Он отряхивает руку от влаги и спешит прикрыть окно. Теперь в комнате дышится легче, свежий воздух с улицы принёс с собой и кислород. Но выхолаживать помещение нельзя. Сегодня всё должно быть идеально, включая температуру…       Хёнджин возвращается к кровати и осторожно откидывает половину пухлого одеяла на другую сторону. Скользит взглядом по обнажённому телу. Кулаки сжимаются непроизвольно, выдавливая из влажного полотенца крупные капли и заставляя те под действием гравитации стремиться к ворсу ковролина. Опадать, расплываться, затемнять его собой. Перед его глазами плывут такие же тёмные пятна, и непонятно, реальны ли они. Мерещится из-за того, как в груди щемит сердце, или же это единственные краски, что остались на бледной коже?       — Не холодно? — заботливо спрашивает он и получает в ответ отрицательное мычание.       Теплое полотенце касается чужой кожи, скользит по ней осторожно, бережно и любовно обтирая. Она такая тонкая и сухая, что кажется — надави чуть сильнее и прорвётся, треснет и осыплется, обнажив затвердевшие мышцы. Рука движется отвратительно-привычно, выверенными движениями. Он ополаскивает полотенце и вновь ведёт по животу, груди с побледневшими сосками… Когда-то он не мог оторваться от них. Под его губами те наливались кровью, нежный розовый оттенок сменялся на воспалённый красноватый — им обоим так нравилось, и взаимные стоны подтверждали это.       Хёнджин приподнимает одну руку, обтирая надплечье, плечо… Ещё недавно мышцы были объемными и упругими. Несмотря на визуально хрупкое и изящное телосложение, он был сильным, обнимал крепко и горячо. Так, что ты чувствовал себя в ловушке, но такой, из которой даже под угрозой смерти не захотел бы выбраться. А теперь запястья истончились, под почти прозрачной кожей отчётливо виднеются синюшные вены, кости и сухожилия… Хёнджин на мгновение сжимает изящную ладонь в своей, вспоминая, какой горячей и нежной она была. Маленькая, но всегда держалась за его руку цепко. Небольшие пальцы так умело касались его разгорячённой кожи, всегда находя нужные точки и даря наслаждение — пылкое сексуальное или умиротворённо-любовное. Этих прикосновений не хватает, Хёнджин истосковался по ним.       Сполоснув полотенце в очередной раз, он переходит к ногам и невольно улыбается. Воспоминания о том, как потрясающе его любимый танцевал, разрывают память, перескакивая с одного эпизода на другой. Он двигался так, что Хёнджин засматривался. Мог просиживать часами на полу репетиционного зала, почти не дыша и бесконечно восхищаясь. Пластичный, ловкий и грациозный… Даже когда оступался и падал, тихо матерясь — Хёнджин лишь очарованно вздыхал. Помогал подняться и тут же возвращался на своё место, чтобы не мешать оттачивать движения. Теперь всё это осталось в далёком прошлом…       Хёнджин, поддаваясь воспоминаниям, ласково касается губами коленки, задерживаясь так на долгие секунды. Вдыхает запах кожи и вместо кисловатого, болезненного, слышит привычный сладкий цветочный аромат. Когда-то он наивно полагал, что будет дышать им, покуда вообще лёгкие способны функционировать… Жаль, что он не сохранился, и теперь даже искусственно воссоздать его не получится, потому что в отличие от известного персонажа немецкого романа, Хёнджин неспособен забирать у людей их запах. Да и забирать уже нечего… он сохранился лишь в картотеке собственной памяти.       Лёгкий смешок отвлекает его от мыслей, и приоткрыв глаза, Хёнджин понимает, что так и застыл прижавшись щекой к худой коленке. Он вновь бегло целует её и продолжает обтирать тело. Осторожно, но тщательно избавляя его от скопившегося за ночь пота.       Даже спустя месяцы эта хрупкая податливость кажется неправильной. Сильные мышцы высохли быстро и уже никогда не смогут вернуть себе былой эластичности. Протирая стопу, он замечает, как та дёргается. Это слабое место, и любимому щекотно, всегда было и даже сейчас, в столь обессиленном состоянии, это подрагивание остаётся чем-то привычным — якорем, который удерживает сердце Хёнджина в этой комнате и не позволяет утонуть в вязкой черноте личного горя. Он склоняется и целует пальцы на одной стопе, а после и на второй. Раньше он любил перебирать их, сидя на диване и смотря сериалы — упругие подушечки на коротких пальцах служили лучшим антистрессом после тяжелого рабочего дня. Такая мелочь, не сказать даже, что это было чем-то особенным. Просто маленький ритуал, который позволял избавиться от тревог и переживаний после сложной операции или нервных хозяев, доведших животное до критического состояния. Они оба не придавали этому действию особого значения, а сейчас Хёнджин готов пожертвовать всем миром, чтобы вновь окунуться в ту безмятежность вместе с ним, трогать его, дразнить и наслаждаться упругостью тела. Даже без подтекстов, просто потому что это банально приятно.       Закончив обтирать тело, Хёнджин на минуту покидает его, чтобы отнести в ванную таз, а возвращается уже с подготовленной одеждой. Медленно и осторожно надевает на него белье и носки, аккуратно приподнимает ноги, чтобы просунуть в штанины голубых джинс с рваными коленками. Надеть футболку сложнее, приходится помочь сесть и удерживать ослабленное тело, направлять руки, чтобы он не запутался. Это отнимает довольно много времени и чужих сил. Свои же Хёнджину не жалко — он готов был отдать все, ухаживать за ним десятилетиями, до тех пор, пока сам бы не слёг. И знает, что ни разу не пожалел бы о своём выборе.       Когда он, придерживая чужую голову, помогает лечь обратно, ему достается едва уловимая улыбка — в благодарность за старания. Она откликается в сердце сладкой болью, и Хёнджин не упускает возможности прильнуть к пересохшим губам, почти невинно обхватить их своими и хотя бы ещё раз смешать их дыхание в одно единое.       — Почти всё, милый, — улыбается он в ответ слегка пьяно, потому что несмотря на истлевшую оболочку, там, внутри, всё ещё живёт тот самый человек, которому Хёнджин клялся «в счастье и горе, пока смерть не разлучит нас» — тогда он был искренен в каждом слове и остаётся верным им по сей день.       Хёнджин отходит к комоду и поднимает крышку с большой коробки. Внутри на специальной подставке покоится свежевыкрашенный парик. Голубые локоны уложены именно так, как в первый день их встречи… ну, во всяком случае, до инцидента на улице. Видя его — сдержать свои эмоции становится невозможным. Хёнджин зажмуривается, прикладывая руку к груди, сжимает ткань футболки и кожу под ней — больно, но не так, как на душе. Он помнит тот день обрывочно и по большей части — эмоциями.       — В тот вечер, когда мы познакомились, я сначала решил, что ты невоспитанное хамло, и даже посчитал несправедливым, что природа подарила тебе такое красивое личико, — усмехается он, мысленно возвращаясь во времени, — меня это так взбесило, что я всё на тебя пялился и искал, к чему бы ещё придраться. Меня раздражал твой голос, такой низкий и бархатный — особенно когда ты флиртовал с той девицей. Бесил цвет твоих волос — это же надо было выкраситься столь ярко, как будто только на тебя все и должны смотреть. Я всё ждал, когда кто-то ещё заметит, как неуважительно ты себя ведёшь, грубо шутишь и вообще как будто издеваешься над моими друзьями.       Хёнджин аккуратно достаёт парик из коробки, стараясь не повредить укладку. В тот вечер он был волшебно прекрасен, сексуален и притягателен — но в этом Хёнджин смог себе признаться гораздо позже. На самом деле, он очаровался сразу, его внимание притянуло как магнитом, и больше ни на кого он подобным образом в своей жизни не смотрел. Хёнджин слушал, как незнакомый парень покрывает матом каких-то людей, которые не оценили его таланта и не взяли в тур. Тогда он посчитал, что у парня завышена самооценка, а спустя пару месяцев уже сам пришёл к выводу, что те люди были слепцами. Стоит лишь раз увидеть, как он танцует, и было уже невозможно забыть ни плавности движений, ни красоты изгибов тела. Но в тот вечер незнакомец даже не представился и не особо-то обращал внимание на него…       — Но Чанни так смеялся над твоими издёвками, так искренне поддерживал после неудачи и открыто общался, что это меня даже смутило. Я не понимал, что такого в тебе есть, что он видит, а я — нет.       Хёнджин оборачивается и вновь встречается с этим внимательным взглядом. Длинные ресницы подрагивают, когда веки скользят вниз и вверх, медленно моргая. Тело предало своего хозяина, оказалось слабым и быстро истощилось. Но взгляд его остался таким же ясным, полным бурлящих внутри эмоций, и преданным, когда обращён к супругу. Иногда Хёнджину хочется малодушно скрыться от него, перестать испытывать вину за то, что сам он всё ещё способен дышать полной грудью, полноценно двигаться, говорить и жить… Если бы он только мог поделить свой оставшийся срок на них двоих, поровну, чтобы у них было ещё хотя бы с десяток лет вместе. Он сделал бы это, не мешкая.       Тогда у парня просто выдался паршивый день. Он не прошёл кастинг, к которому долго и изнурительно готовился, а после выпил, и нервы сдали. Но Хёнджин об этом не знал, так как делиться личными проблемами с ним никто не спешил. Он просто заводился весь вечер на пустом месте, наблюдая за хамоватым новым знакомым, и недоумевал, почему не может оторвать взгляда. Бар шумел и давил духотой, алкоголь замутнял мысли, делая голову ещё более тяжёлой. Когда наблюдаемый объект вдруг скрылся из поля зрения, Хёнджину стало скучно и он решил покурить. Делал это редко, но посчитал неплохим предлогом в одиночестве подышать свежим воздухом и проветриться.       Он пробрался сквозь толпу и вышел в слабоосвещенный переулок. Успел затянуться лишь пару раз, когда его отвлёк знакомый голос. Веснушчатый парень с миленьким личиком нашелся в пяти метрах дальше — он о чём-то спорил с незнакомым мужчиной, явно недовольно морщась и медленно отступая от того. Хёнджин не вмешивался, посчитав это не своим делом, но тревога всё равно клубилась внутри вместо сигаретного дыма. А потом мужик резко схватил парня за руку…       — Чёрт, ты так круто ему вмазал, что я аж обалдел. Мелкий, хрупкий, а уложил мужика с двух ударов… — тихо посмеиваясь, Хёнджин присел на постель, — думаю, тогда я на тебя и запал.       Хёнджин никогда не дрался и не представляет, что бы делал, если бы парень не смог защитить себя сам. Наверное, получили бы по лицу оба, потому что он рванул к нему чисто инстинктивно, чтобы сбросить чужую наглую руку. Пока он сокращал расстояние, произошло что-то удивительное. Мелкий кулак так точно впечатался в чужой нос, что мужик пошатнулся и отступил, а потом парень, как какой-то кунг-фу мастер из фильмов, с разворота отправил наглеца в нокаут ногой. Хёнджин охренел с такого выпада, но вместо поисков ответов на миллион образовавшихся в голове вопросов, просто схватил парня за руку и потащил за собой прочь. Они бежали… Хёнджин не хотел, чтобы друг его друга попался копам, которых точно кто-то да вызовет. За драку полагается нехилый штраф, но что ещё хуже — могут депортировать. А этот веснушчатый очевидно не местный, иначе бы кулаками не махал. Да и слишком явный акцент выдавал иностранца с потрохами.       Хёнджин заглянул в глаза, в которых явно читалось озорство — да, он тоже помнил ту ночь. Они часто про неё говорили, роковую для обоих. Вот и сейчас, в конце пути, ему хотелось вернуться туда и пережить всё заново. Первое знакомство, снова услышать тот веселый смех, когда парень спустя метров триста наконец остановил его и залился неожиданным и низким хохотом. Непонятно было, почему он не вырывался, зачем последовал за Хёнджином, но всё произошедшее его явно позабавило. «Ну ты и трусишка», — через слезы смеха выдавил парень из себя, а после произнёс то, что Хёнджин будет повторять вновь и вновь десять лет кряду — громко, шепотом, нежно, томно, раздражённо или с придыханием, колко в пылу ссоры или любовно жаркими ночами. «Феликс», — сказал он и наконец протянул руку для знакомства.       Чтобы надеть парик на оголённую кожу головы, любимого вновь приходится усадить. От ощущения выпирающих лопаток и позвонков, когда ладонь Хёнджина поддерживает его, становится дурно. За последний месяц он совсем исхудал и как будто высох. Кожа побледнела, лицо осунулось, от прежней сильной фигуры остался лишь измождённый скелет с торчащими костями.       Феликс отводит взгляд, когда их лица оказываются близко. Так теперь бывает часто — он, глупый, думает, что должен быть неприятен мужу, и считает себя обузой. Но для Хёнджина он всё так же прекрасен, словно память маскирует пугающие изменения, и он по-прежнему видит розоватый, здоровый тон лица, усыпанного яркими веснушками, и лёгкий загар, укрывающий кожу полупрозрачным мёдом. Вот если бы Ликси мог ещё так же ярко и счастливо улыбнуться ему. Хотя бы раз вновь увидеть морщинки в уголках его глаз, образовавшиеся не из-за болезненной худобы, а потому что в сердце искрится радость, сужая глаза и выплёскивая наружу тот самый, очаровательный смех.       Хёнджин обнимает хрупкое тело бережно, страшась причинить боль, и целует в висок, скулы. Ласково касается губами и шепчет на ухо, что по-прежнему любит его, точно так же, как в день, когда они обменялись клятвами.       — Ты всегда прекрасен, Ликси, и всегда будешь, — проговаривает он тихо, но искренне, всеми силами пытаясь не выказывать того, как разбит этим моментом, — я так тебя люблю, милый. Я никогда не откажусь от своих слов — мне нужен только ты.       И Хёнджин не лукавит. Феликс ворвался в его жизнь неожиданно, но сразу же занял в ней центральное место. Когда они, в тот первый вечер, оказались вдвоем посреди города, мир как будто преобразился. Хамоватый парень, которого притащил на их посиделки Чан, раскрылся совсем с другой стороны. Феликс забавно шутил, слегка подтрунивая над ним, был очень открытым и разговорчивым. Его плохое настроение улетучилось, и на смену пришло озорство. Хёнджин плечом к плечу блуждал вместе с ним по неспящему Сеулу всю ночь, говоря ни о чём и обо всём сразу. Незаметно даже для самого себя он обрёл нового друга.       В ту ночь между ними возникла связь, но Хёнджин не осознавал, насколько сильной она станет со временем. Они укрепляли её последующие три месяца, часто встречаясь и проводя вместе много времени. Сначала в кругу друзей, но после, всё чаще и чаще — наедине. Им было комфортно вдвоём, они притёрлись и нашли общий язык довольно быстро… А потом Феликс пригласил его на свою тренировку. Тогда, наблюдая за чужим танцем, Хёнджин впервые поймал себя на мысли — он чувствует к Феликсу нечто большее. Это стало таким внезапным откровением, что он аж вздрогнул, сидя на полу. Оно шокировало и обескураживало, так как никогда до этого романтических чувств по отношению к мужчинам в нём не зарождалось. Но этот парень… что-то трепетало внутри, когда Хёнджин видел, как тот искусно двигается, как напрягаются его мышцы, а медовая кожа увлажняется потом. Нет, это было вовсе не вожделение и не сексуальная тяга, он на самом деле был сражён гибкостью и красотой не только тела, но и того, что оно скрывало — души.       В тот день они поцеловались впервые — Феликс уловил его жаждущий взгляд и сделал первый шаг сам. Просто подошёл, поднял его за руку, и не дав шанса опомниться, прильнул своими губами к его. Хёнджин не стал противиться ни ему, ни себе самому — отдался моменту и впоследствии множество раз себя благодарил за то, что доверился сердцу.       Не прошло и недели после первого поцелуя, как Хёнджин перешагнул новый рубеж — впервые кончил с парнем. Феликс был смелым и жадным, он брал то, что хотел, а тогда и много лет после хотел он лишь Хёнджина. Его губы блуждали по коже, заставляя душу трепетать, а колено давило на эрегированный член так плотно, что шансов удержаться просто не оставалось. Впоследствии Феликс ещё во многом станет первым, научит Хёнджина смотреть на мир по-новому, более открыто и ясно. Пройдёт с ним множество сложных и болезненных моментов и разделит счастье на двоих, сам же его приумножая.       На самом деле их история не особенно выдающаяся. Они полюбили не с первого взгляда, а создавали свою связь постепенно, привязываясь друг к другу. Они не были идеальными, порой ссорились по пустякам и дважды даже разъезжались. Ругались, мирились, бунтовали, поступали неправильно и ранили друг друга. Но так или иначе уже не могли быть порознь. Их любовь не особенная, не героическая и не выстраданная жизненными испытаниями. Но она была, и была взаимной от и до… почти десять лет. Через три месяца они бы могли отметить десять лет с момента знакомства. А ещё через парочку — пять лет с момента заключения брака. Но этому уже не суждено случиться…       Феликс стал его другом, возлюбленным и самым близким человеком — родным. Они съехались после месяца отношений, опьянённые новыми чувствами, просто не могли больше прощаться по утрам. Прошли сложный и длительный этап притирки, но смогли построить совместный быт. Шокировали друзей признанием о себе, отмечая полгода отношений, и родителей Хёнджина еще через пару недель. Они тосковали в разлуке, когда Феликс уезжал в туры с танцевальной группой, и громили квартиру во время бессмысленных скандалов из-за сущих пустяков. Мирились после, жарко и страстно, как и многие другие влюблённые.       Их отношения и жизнь не были особенными на фоне остальных, но для них самих — единственно верной. Любовь тихая или пылкая, так или иначе но грела их сердца. И на пятую годовщину Феликс сделал ему предложение. А дальше — Австралия, роспись и медовый месяц, который с трудом удалось организовать из-за загруженности Хёнджина на работе. В то время он как раз открывал свою вторую клинику.       Если бы кто-то сейчас спросил Хёнджина, хотел бы он поменять что-то в их истории, он ответил бы лишь одно — диагноз.       Неоперабельную злокачественную опухоль обнаружили полгода назад, и это изменило всё. На смену размеренной, привычно уютной жизни пришёл первобытный страх. Хёнджин был в ужасе, но старался не показывать этого — он взял бессрочный отпуск и искал, искал, искал… врачей, лечение, да хоть доморощенных целителей. Он готов был заложить квартиру, продать клиники, взять займ в банке, одолжить деньги у друзей и родителей, лишь бы отдать всё это тому, кто пообещает — Феликс будет жить.       Хрупкая надежда, возложенная на химиотерапию, таяла так же быстро, как его любимый — буквально истончалась на глазах. От неё стало лишь хуже. Феликс ослаб, и опухоль быстро давала метастазы. На смену привычному озорству пришла усталость, измождение и боль, застывшая в любимых глазах. Хёнджин рыдал ночами, ощущая, как самый родной человек растворяется прямо в его руках, становится тоньше, слабее… покидает его.       Даже будучи неверующим, он молился, всем богам сразу, в надежде, что хоть кто-то услышит его… ведь не могло же быть так, что никому во Вселенной не было дела до невыносимый боли, разрывающей его сердце. Он просил не о том, чтобы поменяться местами с Феликсом, нет — ибо не мог обречь его на такие же муки. Он просил дать им хотя бы ещё немного времени, взять у него и разделить, забрать всё остальное, любые блага… только оставить ему любимого.       Хёнджин мечтал вновь увидеть, как Феликс танцует, как его сильное гибкое тело движется под магией музыки. Хотел вновь обжечься об огонь в его глазах: страсти, азарта, да пусть даже злости — лишь бы не притаившегося смирения и агонии разъедающей боли. Но зал сменился вот этой комнатой, и Феликс покидал её всё реже, пока не ослаб до такой степени, что Хёнджину пришлось передать управление клиниками Чану, а самому остаться присматривать за мужем.       Ему предлагали нанять сиделку, и он прислушался к этому совету, нанял на целую неделю, чтобы та обучила его всем тонкостям ухода за раковыми больными. Далее приходил лишь медперсонал, что следил за состоянием Феликса, но уже ничем не мог ему помочь. Они же предоставляли обезболивающие и поддерживающие препараты — количество доз на три дня и ни ампулой больше.       Хёнджин часто задумывался, изменилась ли их любовь после озвучивания диагноза. Наверное, его собственная стала лишь сильнее, потому что всё, что должно было растечься на десятки лет вперёд, вдруг ужалось в эти мучительные месяцы. Она стала более концентрированной и отчаянной. День за днём он терял часть себя вместе с Феликсом, но спешил дать ему всё, чего не успеет потом. Свою заботу, верность, нежность, искренность… После химиотерапии Феликс впервые заговорил о будущем Хёнджина после того, как его не станет, и это раздробило кости, вырвало мышцы. Любимый человек желал ему счастья и умолял жить за них двоих, наслаждаться весенним бризом на побережье Сиднея, когда Хёнджин полетит навестить его родителей и сестёр. Радоваться мелочам и жить так, как будто не было этих так и не состоявшихся десяти лет… полюбить заново.       Хёнджин не мог ему отказать, не тогда, когда в ореховых глазах стоят слёзы, а ослабленные пальцы сжимаются на плечах. Он пообещал… В тот вечер они занимались любовью в последний раз. Медленно, тягуче нежно, наслаждались всё ещё горячими телами и сердцами друг друга.       Феликс просил сделать это ещё раз, сегодня — но на этот раз Хёнджин отказал ему. Не потому что не хотел, о нет… он всё ещё желал его, невзирая на утрату былой силы и волшебной красоты. Для него он был прежним, человеком, с которым срослась душа, вокруг которого вращаются все планеты солнечной системы, светилом, озаряющим путь Хёнджина изо дня в день. Но Феликсу больно, он знает это, видит. Болезнь разъедает его изнутри, доставляя немыслимые мучения. Ликс не получит даже толики наслаждения, не сможет полноценно ответить на поцелуй, и как бы не храбрился — это стало бы пыткой. Хёнджин просто не может представить себе подобного… Но он может продолжать любить душой и именно об этом и сказал Феликсу.       Хёнджин улыбается ему, нежно скользя пальцами по шее и ключицам, выглядывающим из-под широкого ворота футболки. Той самой, что была на нём в их первую встречу… она чудом сохранилась, затерявшись в коробках при переезде. И кожа под пальцами всё та же, что носила на себе множество следов его безудержной любви. Больших и маленьких гематом, укусов и невидимых отпечатков миллиарда поцелуев.       Феликс под этими прикосновениями прикрывает глаза и расслабляется. Пытается почувствовать его даже через спазмы и боль. Ещё пару минут, мгновений… но так хочется растянуть их подольше. Только вот каждое — пытка.       Роковая просьба прозвучала неделю назад и стоила Феликсу больших усилий. Его голос был таким незнакомым, тихим, скрипучим и прерывистым. «Я больше не могу», — через хрипоту смог разобрать Хёнджин, когда склонился к самым губам. Эти несколько слов перемололи в труху не только его сердце, но и всё остальное — тело, разум, душу… Он почувствовал, как на долгие мгновения всё замерло, пока он отказывался принимать услышанное. Хёнджин отчаянно пытался выиграть у смерти даже десятую долю секунды для них двоих, не мог себе представить, что однажды разожмёт ладонь и больше никогда в ней не ощутит привычной тяжести Ликсовой кисти. Что никогда больше не сможет подарить ему утренний поцелуй и не пожелает спокойной ночи… «Умоляю» — развеяло эту труху тихим, едва уловимым дыханием.       Он не согласился, точнее — не в тот день… Понадобились сутки яростной борьбы разума с сердцем, и в результате победили оба. Потому что, как бы ужасно это ни было — Хёнджин всё понимал. Он каждую секунду видел, как жизнь улетучивается из человека, который некогда был переполнен ею, как болезнь стирает его улыбку, забирает краски с кожи, как выцветают веснушки и болезненно заламываются пальцы на руках, когда спазмы прорезают всё тело огненным вспышками. Хёнджин берег каждую совместно проведённую секунду, а Феликс в это время сгорал заживо.       Со стороны может казаться романтичной эта борьба за любовь, за возможность быть вместе вопреки всему, болезненная тяга друг к другу, нездоровое, жестокое желание удержать родственную душу подле себя… В фильмах такая сильная любовь преодолевает любые препятствия и невзгоды, волшебным образом находится лекарство, и герои живут долго и счастливо. Как жаль, что они не в фильме. Реальность разбивает розовые очки одним ударом и стёклами внутрь. Врачи дают Феликсу от двух недель до месяца… не больше. И он, правда, храбрился, держался сколько мог. И если взглянуть на эту реальность, быстро понимаешь, что продолжая дышать, Феликс приносит себя в жертву ради Хёнджина. Нет волшебной пилюли, заклинания, чудотворцев, способных спасти его. Лишь медленная и болезненная смерть, что обнимает костлявыми руками и пьет, пьет его энергию, пока той и вовсе не останется.       Вправе ли Хёнджин решать за него? Отказывать? Не эгоистично ли заставлять его страдать из секунды в секунду, потому что не можешь смириться с ещё не случившейся утратой и отпустить?       Хёнджин достает из кармана телефон и быстро набирает сообщение: «Мне завтра нужно отлучиться. Выручи, плз, зайди утром покормить Ликси». Отправляет человеку, которому доверяет всецело — Чану, и мысленно просит у него прощения. Когда он откладывает телефон на другую подушку, его едва ощутимо касаются. Взгляд сразу же устремляется к любимому лицу, и он замечает, как шевелятся губы…       — Я похож? — различается через хрип, когда он склоняется ближе.       — Нет милый, не похож, а всё ещё такой же… — отвечает Хёнджин с улыбкой и берет хрупкую ладонь в свою руку.       Это была просьба Феликса — сегодня он хотел выглядеть так же, как в день их встречи, создать хотя бы иллюзию нормальности и вспомнить о важном для себя дне. Почти десять лет их чувства были взаимными… Говорят, что в паре кто-то любит, а кто-то позволяет себя любить. Но это точно не про них. Хёнджин понял его чувства ещё задолго до того, как Феликс решился их озвучить. Его сверкающие глаза, прикосновения, стоны выдавали этот секрет слишком явно. И хорошо, потому что романтического признания драматичная душа Хёнджина так и не получила… Однажды он вернулся домой, после сложной многочасовой операции. Вытащил собаку, проглотившую хозяйскую запонку, что застряла в кишечнике и уже привела к некрозу тканей, буквально с того света. Он рухнул на кровать обессиленный, не раздевшись, не приняв душ и даже не помыв руки. Феликс тогда застыл в дверном проёме, долго рассматривал своего парня, исследуя уставшее лицо цепким взглядом. Он выглядел то ли злым, то ли расстроенным… Хёнджин уже предположил, что успел где-то оплошать и забыть о чём-то важном, когда вдруг услышал: «Пиздец, как же я тебя люблю», — Феликс развернулся и ушёл, крикнув, что разогреет для него ужин.       Хёнджин тоже, пиздец, как его любил и будет любить всегда.       — Твои звёзды всё ещё указывают мне правильное направление, — заверил он, мазнув губами по щеке, — а твои губы не менее сладкие, — добавил и оставил поцелуй на тех.       Феликс сжал его запястье, настолько, насколько ещё был способен. Приоткрыл рот и обхватил его нижнюю губу, пытаясь удержаться за момент. Хёнджин не отказал, поцеловал глубже, и томно… так же, как множество раз до этого, когда они лениво валялись в постели и не хотели никуда выбираться. Он прикрыл глаза, но всё равно видел перед собой любимое лицо. Щеки под веснушками горели от удовольствия, сбившееся дыхание обжигало кожу, а влажные ресницы трепетали после очередного оргазма… Он был необычайно прекрасен в такие моменты, впрочем, как и в любые другие — ведь это человек не укравший, а завоевавший его сердце. Однажды они выбрали друг друга и поклялись всегда быть вместе — где-то в документах лежит их свидетельство о браке, подтверждающее эти слова.       Хёнджин любил его не менее жадно и был уверен, что никогда, даже если у них будет ещё тысяча лет на двоих, не сможет насытиться ни поцелуями, ни прикосновениями, ни его дыханием. Он не сдерживает себя, раздвигает податливые губы языком и проскальзывает им внутрь рта. Целует глубоко и так же пылко, как делал это совместными ночами до. Феликс мычит в ответ, слабо, но этого хватает, чтобы по всему телу прошлась дрожь, и Хёнджин стонет в поцелуй, в память о том, как же хорошо им было вместе. Слабое сжатие запястья заставляет прерваться… как бы ни хотелось продлить момент, но Феликсу всё ещё больно, и каждое движение для него — подвиг.       — Я так тебя люблю, слышишь? — прижимаясь лбом к его виску, нашептывает Хёнджин и уже не может удержать собственную боль внутри. Она осыпается из глаз сверкающими кристаллами, но с невероятно острыми гранями. — Мы всегда будем вместе, всегда! Только ты и я.       Поцелуи ложатся на веснушчатое лицо хаотичными, не сдержанными и отчаянными обещаниями. Хёнджин не хочет прощаться и не будет. Он силится оторваться, борется сам с собой, понимая, что время пришло. Отстраняется и смотрит в полуприкрытые глаза ещё одну мучительную минуту. А после взгляд соскальзывает на губы удивительной формы… на них ещё поблёскивает их перемешанная слюна, а кожа слегка порозовела из-за притока ядовитой крови. Сколько же удовольствия подарили ему эти губы, этот человек… Феликс улыбается ему даже сквозь свою слабость. Уголки губ приподнимаются, на щеках и в уголках глаз образуются складочки… а потом он шепчет беззвучно: «Пора». Тем самым дёргая рычаг гильотины, лезвие которой зависло над шеей Хёнджина.       Последующие действия происходят в каком-то бессознательном состоянии. Хёнджин не хочет задумываться — достает из холодильника необходимый препарат и готовит капельницу. Закрепляет флакон на специальном штативе и подкатывает тот ближе к кровати. Выпускает воздух из системы и вставляет трубку в уже имеющийся на сгибе локтя Феликса катетер.       — Я буду рядом, всегда, милый, — искренне заверяет Хёнджин, но мешкает…       Он не может решиться прокрутить колёсико и позволить этой жидкости попасть в организм любимого человека, просто не находит в себе силы. А Феликс смотрит ему прямиком в сердце, наверняка понимая, какой выбор сейчас приходится делать. Но взгляд его такой умоляющий… Кроме Хёнджина, никто не в силах ему помочь — это знают оба.       Внутри тела всё сжимается, гортань напрягается, перекрывает возможность глотать и дышать. Хёнджин обещал и должен сдержать слово — но это чудовищно сложно. Вопреки болезненному спазму, он пытается сделать глубокий вдох, зажмуривается и рефлекторно прокручивает колёсико, собственноручно подписывая приговор человеку, за которого готов отдать свою жизнь. И это всё, чем он может ему помочь… последний подарок.       Хёнджин разжимает онемевшие пальцы, и пытаясь совладать с нарастающей паникой, обходит кровать, ложится рядом, утыкаясь носом в острое плечо, обвивает рукой торс и чувствует, как ладонь накрывает другая, поменьше и прохладнее.       — Скоро будет не больно, милый, потерпи ещё немного, — шепчет он охрипшим голосом.       Хочется рыдать, бросить вызов самой смерти, отвоевать у неё Феликса, но сейчас он не вправе показывать свою слабость. Хёнджин должен сделать так, чтобы эти минуты были наполнены лишь покоем и их любовью. И он шепчет о ней, продолжая вспоминать совместные моменты, полные тепла и улыбок. Говорит о самых сокровенных переживаниях, о том, как нервничал перед их первым официальным свиданием. Как долго выбирал букет, собираясь на шоу, в котором участвовал Ликс. И даже о том, как желал их первой близости, но в тоже время боялся её. Препарат тихо капает где-то на фоне, через длинную трубку сочится в ослабленный организм. Феликс постепенно расслабляется, его болезненное, слегка ускоренное дыхание выравнивается и становится более глубоким и размеренным. Он моргает отяжелевшими веками, всё на дольше задерживая их в прикрытом состоянии.       Хёнджин целует его между словами, говорит прямо в плечо, задевая губами кожу. Поглаживает большим пальцем грудь, успокаивая и давая понять, что он рядом… Пока украденный в клинике препарат для гуманной эвтаназии медленно делает своё дело.       Хёнджин выжидает около пяти минут, пока Феликс не погрузится в глубокий сон. Он уйдёт не сразу… сначала тело покинет боль, оно онемеет и мышцы расслабятся. Возможно даже, он успеет увидеть сны — хочется надеяться, что в них они будут вместе и вновь счастливы. Ликси никогда не узнает о том, что задумал его муж — о предательстве. Потому что впервые в жизни Хёнджин собирается нарушить данное им слово.       Осторожно приподнявшись, он медлит, позволяет себе насладиться умиротворённым выражением лица и уже не сдерживает слёз, скопившихся под веками. Встаёт, обходит кровать и помещает во второй отсек такой же флакон, готовит вторую систему. Зубами помогает себе зафиксировать жгут на руке, и отточенным движением, с первой попытки вводит в вену иглу, даже не удосужившись продезинфицировать кожу — в этом уже нет смысла.       На этот раз он не мешкает, прокручивает колёсико быстро — спешит вернуться в объятия своей единственной любви. Хёнджин ложится возле него, обнимает крепче, уже не страшась доставить боль… укладывает голову на мерно вздымающуюся грудь. Сердце в ней бьется слабо, но впервые за шесть месяцев — спокойно.       Хёнджин никогда не врал Феликсу, даже если правда могла привести их к очередной ссоре. Но когда обещал найти новый смысл жизни, продолжать дышать, даже когда Ликса не станет — уже знал, что просто не сможет. Возможно, время и вправду притупило бы боль. Может, когда-нибудь, прогуливаясь по пляжу, он с улыбкой бы вспоминал его голубые волосы, ласковые руки и колкие шутки. Мог бы пронести память о нём через года, и когда старость взяла бы своё, на смертном одре шептал его имя, предвкушая скорую встречу… Но Хёнджин просто не хочет.       Рядом с Феликсом он чувствовал себя всесильным, даже когда был слаб и разбит. Одни только его объятия могли залечить любую душевную рану… но теперь этого не будет. Феликс обретёт покой, а Хёнджин останется одинок и безутешен. Нет ни сил, ни желания даже пытаться. «Пока смерть не разлучит нас» — заявлял он в один из самых счастливых дней своей жизни, держа за руку человека, ради которого бьется сердце. И если так уж случилось, что время пришло раньше предполагаемого, то он не позволит разлучить их даже судьбе.       Всегда вместе… в радости и горе, в жизни и смерти.       Препарат постепенно расслабляет мышцы, и Хёнджин, пока ещё способен, шарит рукой между их телами — находит телефон и дрожащими пальцами включает отложенное в избранное голосовое. Активирует функцию повтора и запускает… Феликс прислал его несколько лет назад, когда на месяц уезжал в Японию.       — Привет, Джинни, — слышится бодрый голос из динамика, такой знакомый и слишком родной, — ты уже наверняка спишь, а я вот только зашёл в номер.       Хёнджин всхлипывает горестно, но всё равно улыбается, прижимаясь к Феликсу всем телом — он так счастлив вновь его слышать.       — Устал чертовски и хочу спать, но так хотелось с тобой поговорить, пусть даже в одностороннем порядке. Сегодня такая хохма произошла, я чуть не сорвал выступление, расхохотавшись прямо на сцене. У Минхо порвались штаны! Прямо на сраке разошлись, прикинь, — он сверкал своим тугим задом на весь забитый зал. Девушки были в восторге, а мы ему заказали торт в Сеуле. Как вернемся, как раз отметим это и вручим. Там должна быть его жопа в полный размер — фотку мы отправили с оплатой.       Шуршание одежд прерывает монолог, и Хёнджин рефлекторно морщится, даже сквозь глубину мерно поглощающего сознание сна.       — В общем, освободи вечер пятницы, постарайся не набирать заказов. А лучше и в субботу возьми выходной, потому что я адски по тебе соскучился. Хочу валяться в постели и обниматься, пока руки не отсохнут. И в воскресенье тоже… Прости, знаю, что это проблематично, но я пиздецки истосковался. Хочу тебя страшно… так что готовься заранее. Рейс завтра вечером, а утром уже буду дома. Постараюсь заскочить в клинику, может, пообедаем вместе. А теперь мне пора отдыхать! Приснись мне, ладно? До скорой встречи, родной! Люблю тебя больше жизни!