.
21 ноября 2024 г., 22:05
Жак настойчив. Только потому, что знает — ему можно. Можно, оглядевшись по сторонам, схватить Деймона за руку посреди коридора. Можно втащить его в кабинку туалета и припечатать к тонкой перегородке стены, тут же прижимаясь в смазанном, голодном поцелуе. Затылок мистера Хилла с глухим стуком ударяется о пластиковую стенку, когда Жак встаёт на носочки. Резина кед скрипит по вымытому полу, почти заглушая низкий стон, сорвавшийся с губ учителя. Вильнёв торопится его проглотить, снова накрывая чужие губы своими и запуская руки в отросшие волосы Деймона. Это все — только для него, ему можно.
Ему можно сжать темные пряди, так рано отмеченные серебром, и потянуть, заставляя отвлечься от собственного рта. Карие глаза напротив кажутся совершенно черными, а сбитое дыхание совпадает с шумом крови в ушах.
— Я хочу… — Жак на секунду прикусывает нижнюю губу, стараясь звучать как можно увереннее. Мысли отказываются принимать подобие складных выражений. Он чувствует только свое лихорадочное сердцебиение — неужели он правда это скажет? неужели правда сделает? — и тесноту в джинсах. — Тебя. Здесь. Сейчас…
Мистер Хилл едва заметно улыбается и наклоняется к Жаку, который, кажется, уже покраснел до корней выкрашенных в блонд волос, но… Мальчишка вновь тянет его за пряди на затылке и дует полные губы.
— Нет, — достаточно твердо для человека, упирающегося стояком в чужое бедро, говорит Вильнёв. Он смотрит на замершего Деймона и расплывается в улыбке. В глазах блестит азарт, смешивающийся с возбуждением. — Не так. Отсоси мне.
Никому нельзя говорить такое своему любимому преподавателю, но Жак и не все, поэтому ему можно. Ему можно жадно смотреть, как дернулся чужой кадык, а язык прошелся по пересохшим в мгновение губам. Ему можно, затаив дыхание от восторга, наблюдать, как лакированные туфли делают шаг в сторону, а колени касаются кафельного пола. Бедра, затянутые в брюки классического клетчатого костюма, напрягаются, когда мистер Хилл возится с пуговицей и молнией на его джинсах, а Жак закрывает себе рот ладонью, когда по-щенячьи большие глаза смотрят на него снизу вверх. Твою ж мать, сука! И вот это! Вот это все только для него!
Мысль о том, что ему можно — доставляет, но не так сильно, как горячая рука Деймона на его бедре и ещё более горячий рот, смыкающийся на члене. Тонкие губы обхватывают головку, почти сразу скользя на пару сантиметров выше и пытаясь взять глубже. Хилл шумно дышит через нос, качая головой назад и оставляя блестящую ниточку слюны.
— Блядство, — с удовольствием шипит Жак, вплетая пальцы в преподавательскую шевелюру. Это он уговорил Деймона — ах, простите, мистера Хилла — на смену имиджа, вот и подходящее время пожинать плоды своих трудов.
Деймон сопит и немного хмурится, когда Жак тянет его на себя, но пытается не сбиться с темпа и расслабить горло, что не так-то просто. Он на пару секунд прикрывает глаза, сосредотачиваясь на дыхании и собственных ощущениях, но пальцы Вильнёва, сжавшие его щеки, заставляют подавиться вдохом и, взбрыкнув, отстраниться. Ниточка слюны, потянувшаяся от члена к губам учителя, рвется, когда Хилл поднимает голову.
— Прости-прости! Порядок? — заботливо спрашивает Жак, участливо кладя руку на чужое плечо.
— Да, — Деймон отвечает немного сиплым вздохом. — Просто… Я не специалист в этом.
— Ну, это легко исправить, — весело говорит Вильнёв, подмигивая.
И это почему-то смущает преподавателя больше, чем тот факт, что минуту назад у него во рту был член. При мысли об этом тут же бросает в жар, а кадык ходит вверх-вниз, когда язык проходится по губам.
— Просто смотри на меня, — говорит Жак, когда голова Деймона утыкается ему в бедро, а теплое дыхание на члене посылает табун мурашек вдоль позвоночника. — Я так этого хотел… Все занятия думал об этом, а не о книжках. Черт, да я думал об этом даже не один день!
Рука Вильнёва направляет Хилла, когда он снова накрывает губами головку и втягивает щеки, двигая головой вперёд и назад. Влажный взгляд темных глаз сверлит дыры прямо в сердце Жака, когда Деймон расслабляется и позволяет тянуть себя за волосы, задавая темп. Жак правда старается сдерживаться и не подмахивать бедрами, старается быть нежным, но, видит Бог, он мечтал об этом.
— Вот так, — ласково шепчет ученик, которому все можно. — Ты отлично справляешься! Ты ведь… Хотел этого? Хоть раз думал об этом? Не мог не думать. Не мог не догадываться, что когда-нибудь… Я тоже тебя трахну.
Деймон сжимает собственный член через ткань брюк, продолжая смотреть Жаку в глаза, но резиновая подошва кед давит ему на пальцы, вынуждая убрать руку.
— Не-а, чур без рук, — Вильнёв похож на дьяволенка с этими торчащими иголками волосами и покрасневшими щеками, и Хиллу хочется заскулить. Получается только невнятное мычание, когда Жак, сжалившись, давит на промежность — туда, где только что была его рука — все тем же кедом со звёздочками, а сам сдается и толкается бедрами навстречу горячему рту.
У Деймона перед глазами мелькают цветные круги, когда его нос утыкается в горячий живот Жака, а настырный кед давит на заметную выпуклость на брюках, где уже проступило влажное пятно. Пара грубых движений в смазанном ритме, ощущение разгоряченной кожи под пальцами, ещё немного…
— Блять! — вскрикивает Жак, а пальцы сами сгибаются, крепко вцепляясь в волосы преподавателя. Тугой комок, свившийся внизу живота, наконец распускается, позволяя кончить. Хилл шумно дышит и сглатывает, медленно выпуская член изо рта, и отстраняется, прислоняясь к прохладной стене.
Вильнёв пытается отдышаться, наблюдая за расслабленным Деймоном, на чьем лице застыло странное, почти жалобное выражение — отголоски удовольствия пополам со смущением. Жак отворачивается на секунду, чтобы привести себя в порядок — если он продолжит пялиться, то придумает себе новую эротическую фантазию, которая будет свербить где-то в подсознании каждый раз, когда он захочет подрочить. Например, зачем ограничиваться минетом в уборной, если в следующий раз он может трахать мистера Хилла дома, лицом к лицу, чтобы любоваться этим очаровательным выражением…
— Мне нужно в химчистку, — говорит Деймон, вырывая Жака из фантазий и заставляя обернуться.
Вильнёв всего пару секунд хлопает глазами, переваривая сказанное, а затем самодовольная ухмылка расплывается по его лицу. Темное пятно на брюках любимого учителя говорит само за себя. И все от того, что Жаку все-все можно.
