Мечты о последнем рассвете

Великий Император, несущий угрозу самим бессмертным, стоял на коленях посреди давно сковавшегося льда Куньлуньского озера. Еще совсем недавно его лицо украшала яркая, полная презрения улыбка, но теперь на нем застыла гримаса страха и непонимания. Что происходит сейчас? Почему в его объятиях оказался никто иной, как Чу Ваньнин, его учитель? Смерть уже тянула к Ваньнину свои ледяные руки, пытаясь увлечь его в бездну посмертия, и Император это видел, понимал. Но, несмотря на это, он продолжал переливать свою духовную энергию в тело, которое столько лет вызывало у него ненависть. Тело, которое он мечтал уничтожить. Его память то и дело возвращалась в прошлое, вспоминая их . Годы, полные ненависти, боли и непрекращающегося противостояния. Восемь лет - цепь сплетенная из взаимной ненависти, вины и боли, раны, нанесенные друг другу, всё ещё горели внутри, даже если время пыталось затянуть их тонкой пленкой. Они не стали ближе, но стали неотделимы.Они не стали ближе, но их судьбы сплелись настолько крепко, что теперь невозможно было разорвать эту связь. Когда-то он жаждал сломать этого человека. Хотел переломать ему все кости, вырвать когти, словно у дикого зверя, чтобы тот больше не смог причинить боли в ответ. Но сейчас, держа его в своих объятиях, Император всем своим существом будто стремился сохранить ту крошечную, почти угасающую искру жизни. Словно пытался защитить его, удержать от исчезновения. Лицо Чу Ваньнина, холодное и бледное, как первый снег, казалось безжизненным. Кровь, едва заметно покинувшая его тело, будто отошла прочь. Но ее следы щедро покрыли ледяную гладь озера багровыми пятнами. Казалось, что самой жизни в теле Чу Ваньнина уже не осталось, но кровь продолжала стекать, окрашивая замерзшую поверхность в багряный цвет. Этот след словно врастал в лед, обещая остаться здесь навсегда. Даже если лед когда-нибудь растает, кровь, казалось, не исчезнет. Она станет частью этого места. И вдруг Ваньнин пошевелился. Его тонкая, как ледяная корка, рука медленно поднялась и коснулась лба Императора. В этом жесте было что-то трогательное, даже интимное, но ни один из них в этот миг об этом не думал. Собрав остатки сил, Чу Ваньнин поднял взгляд. Его глаза были расфокусированными, но все же находили Императора, словно сквозь пелену. Бледные губы слегка приоткрылись, и из них раздался голос — тихий, хриплый, но удивительно отчетливый. Он разрезал гнетущую тишину, повисшую над ними, словно острое лезвие: — Пожалуйста, я прошу тебя… освободись… отпусти себя… Злобное выражение на лице Мо Жаня мгновенно застыло, превращаясь в гротескную маску. Отпустить кого... На границе жизни и смерти, о ком это он так беспокоится? Отпусти… отпусти себя… Он ведь это сказал? Сжимая тело учителя в своих руках, Тасянь-Цзюнь испытывал самые противоречивые чувства: растерянность и облегчение, удовлетворение и душевную боль, которая, казалось, разрывала его изнутри. — Отпустить себя? Твое последнее желание — чтобы я себя отпустил? Мо Жань снова и снова бормотал эту фразу. Его глаза налились кровью, и из его груди вырвался безумный смех. Злобный, неистовый хохот, словно темное пламя, вырвавшееся из глубин ада, пронзил небеса, испепелив всё на своём пути — его рассудок и его душу. — Ха-ха-ха-ха! Освободить себя? Чу Ваньнин, ты ещё безумнее меня! Такой наивный… ха-ха-ха-ха! Казалось, весь хребет Куньлунь содрогнулся от зловещего эха этого мрачного хохота. Полный нечеловеческого веселья, он разносился, как хриплый крик, заставляя содрогнуться каждого, кто слышал его. Этот дикий смех отозвался невыносимой болью в сердце Чу Ваньнина. Он мог лишь глотать кровавую пену, не в силах даже нахмурить брови. Всё, что ему оставалось, — это смотреть на Мо Жаня с бесконечной грустью. Прекрасные очи феникса, некогда исполненные строгости и решимости, а порой и тепла, сейчас отражали только безграничную печаль. Чистые и прозрачные, как лёд озера Тяньчи, эти глаза постепенно затуманивались, словно покрытый инеем фарфор. Его взгляд становился всё более рассеянным. Когда-то яркие, сверкающие глаза, метающие молнии, теперь утратили свой свет, погружённые в мрак, как будто ничего вокруг уже не существовало. Наконец, он тихо прошептал: — Не смейся, когда я вижу тебя таким, моё сердце разрывается от боли… — … Но огонь угас. Хрупкая искра жизни, которую император всеми силами старался удержать, была поглощена холодом, непреклонным и беспощадным. Смерть, словно неизбежная тень, настигла Чу Ваньнина, и его дыхание стихло, унося с собой тепло, когда-то оживлявшее это тело. Его глаза — очи феникса, что когда-то светились жизнью, решимостью и скрытой нежностью, — теперь замерли в расфокусированном взгляде, устремленном куда-то в пустоту, туда, где, возможно, таилась бесконечность или последний проблеск света, который он так старался сохранить. Мороз делал свое дело, словно послушный слуга смерти, покрывая неподвижное тело тонкой коркой инея. Его кожа, и без того бледная, приобрела оттенок прозрачного льда, напоминая о хрупкости и ускользающей природе жизни. Тасянь-Цзюнь все еще держал его в объятиях, крепко, словно силой воли пытался удержать этот момент, предотвратить неизбежное. Он продолжал вливать свою духовную энергию, чувствуя, как её тепло отдается холодным пустым эхо, без отклика и надежды на возвращение. Кровь, когда-то пульсирующая в жилах Ваньнина, теперь остановилась, оставив за собой алый след на застывшей поверхности озера. Она стекала слишком быстро, словно сама природа пыталась стереть последние следы жизни из этого тела. Алые потоки на ледяной корке казались живописным узором трагедии, впитываясь в лед, словно памятник, который останется на этом месте на долгие годы, а, может, и навсегда. Казалось, что даже если растопить этот лед, память о нем будет впаяна в воду, впитана вечностью. Император склонился над ним, охваченный беспомощным отчаянием. Его руки, некогда способные сокрушить горы и повелевать тысячами, сейчас бессильно сжимали хрупкое, остывающее тело. Он смотрел на Ваньнина, в надежде на малейшее движение, на слабейший вздох, который мог бы нарушить эту тягостную тишину Воспоминания, подобные огромной и непрекращающейся волне, внезапно нахлынули на Мо Жаня. Он лежал на плетеной кушетке, завернутый в плотный кокон одеял, и его сознание медленно возвращалось к реальности, как если бы оно еще не совсем пробудилось от глубокого сна. Постепенно перед его глазами начали всплывать обрывки разговоров, те, что Чу Ваньнин рассказывал ему, когда сам Мо Жань находился на грани между сном и бодрствованием. Он попытался повернуть голову и протянуть руку, желая прикоснуться к спящему на краю его кровати человеку, но, едва только кончики его пальцев коснулись поверхности, он резко отдернул руку. Вдруг он понял, что если его прикосновение затронет это видение, эта хрупкая, прекрасная иллюзия, этот сон, немедленно разобьется вдребезги. И тогда, вместо того, чтобы быть здесь, в этом месте, в этом моменте, он снова окажется в Цитадели Тяньинь, снова станет одним из тех, кто стоит на коленях на помосте для покаяния, а внизу будет реветь людское море, полное лиц, затянутых в туманную неизвестность. Он окажется один среди этого безжалостного множества, их лица начнут размываться, превращаясь в крики и хохот, в образы призраков тех, кого он погубил, чьи жизни унесены его рукой. Он будет один, среди мертвых, которых он сам породил, и теперь они пришли за его душой. Его ресницы дрожали, и, не осмеливаясь моргнуть, он через слезы продолжал смотреть на спокойное лицо спящего Чу Ваньнина. Он не мог оторвать взгляда от этого лица, пока его зрение не потемнело, а слезы не покатились по щекам. Когда отражение Чу Ваньнина в его глазах раздробилось, и миллионы капель света пронзили его душу, он в панике уставился на свою мечту, которая, вопреки всему, не исчезала. Его сон не развеялся, и мечта осталась живой, несмотря на страх, терзавший его. В этом туманном, почти потустороннем состоянии, Мо Жань лежал на кровати, сдавленным горлом и мокрыми ресницами, слезы, как дождь, беспрерывно катились из его глаз. Сердце болело, и через повязку медленно сочилась кровь, но он боялся пошевелиться — ведь лишний жест мог бы пробудить Чу Ваньнина. Вдруг, не выдержав, он закусил губу и беззвучно расплакался. Хотя он уже пришел в себя, его тело оставалось чуждым ему, не поддающимся контролю. В его сердце было ясное понимание того, что это лишь кратковременный проблеск света, который погаснет, как только его последний вздох будет унесен холодом. Это была последняя милость, дарованная ему Небесами. Прошло много времини и на гору опустился вечер и Чу Ваньнин отошел, Мо Жань некоторое время молча смотрел на огонь. Затем, открыв полы своего одеяния, он опустил голову и взгляд упал на ужасную рану на его груди. Он сидел так, неподвижно, как будто весь мир вокруг замер, и его тело стало чужим ему — пустым и опустошенным. Глубокой ночью, когда на горе Наньпин начался снегопад, хрупкие хлопья снега падали, словно пух, на землю, и снежный вихрь становился все гуще. Мо Жань не знал, когда его состояние окончательно ухудшится, когда свет его жизни угаснет окончательно, но он чувствовал, что эта последняя зима была неизбежной. Он лежал на кровати, смотрел в окно, где снег кружил в хаотичном танце, прислушивался к завыванию ветра и вдруг ощутил, как его жизнь стала похожей на этот вихрь — неумолимо несущуюся в неизвестность. Весь груз тревог прошлого мгновенно исчез. В тот момент, когда его тело почти не чувствовало боли, он ощущал лишь холод, пронизывающий его до костей. В это мгновение Чу Ваньнин, будто почувствовав его страдание, слегка сдвинулся и, не издавая ни звука, медленно уткнулся лицом в теплую грудь Мо Жаня. Его плечи едва заметно дрожали, но он не сказал ни слова. Всё было ясно. Чу Ваньнин все понимал. Мо Жань застыл, не в силах ничего сказать, и, не осознавая, что делает, крепко обнял его, прижимая к себе. Поцелуй, легкий и тронутый, коснулся его виска. На узкой кушетке, где их тела переплелись, согретые этим молчаливым единением, они лежали в тишине, в этот бесконечный снежный вечер, где время, кажется, замерло, а вся вселенная больше не имела значения, только они вдвоем, в этом теплом уголке их последних мгновений. — Две мои жизни принадлежат только тебе. Без сожалений. Мо Жань поспешил закрыть глаза, не в силах сдержать слезы, что начали подступать, и, чувствуя, как тяжело становится дышать, он быстро взял себя в руки. Он знал, что не может позволить себе слабость в этот момент. Справившись с собой, он мягко поцеловал губы Чу Ваньнина, и, словно это был последний вздох, прошептал: — Учитель… спасибо тебе. За окном снегопад усиливался, хлопья, словно в танце, падали с неба, а ночь становилась всё темнее, будто поглощая всё живое и оставляя только тишину. Этот момент казался вечным, словно сами звезды на небесах затмились, устав наблюдать за этим прощанием. Обнявшись, они лежали в тишине, доверяя друг другу последние мгновения своей жизни. Мо Жань чувствовал, как промокает ткань его одежды от слез, но он молчал. С раннего детства он мечтал о великом будущем, верил, что когда-нибудь, в конце пути, его жизнь принесет счастье. Но сейчас, в этот момент, он осознавал, что именно здесь, рядом с ним, он и есть тот самый счастливый человек. Это было всё, что ему нужно было. Мо Жань крепко обнял Чу Ваньнина, уткнулся лбом в его шею и прошептал: — Засыпай, Ваньнин. Спи спокойно, я буду рядом. Ты боишься холода, и я тебя согрею. Подожди немного, и когда мне станет легче, мы вместе вернемся на Пик Сышэн. Я пойду к дяде и тете, мы будем ссориться с Сюэ Мэном, и у нас с тобой еще столько дел впереди… Он нежно провел рукой по голове Чу Ваньнина, его голос был мягким и тихим, как шепот ветра в горах. В горле было тяжело, кровь с сладким привкусом сырого мяса поднималась в висках, но Мо Жань всё равно продолжал улыбаться. Он был спокойным и умиротворенным, как никогда прежде. — Учитель, я буду держать над тобой зонт до конца жизни. Слова, произнесенные им, повисли в воздухе, как тихая клятва. Но Чу Ваньнин не смог ответить — слезы сдавили его горло, и ни одно слово не прорвалось наружу. — Маленький братец Ся, — поддразнил его Мо Жань, видя, как трудно Чу Ваньнину говорить. Мо Жань всегда был таким — в самые тяжелые моменты он пытался рассмешить, ведь в этом было его спасение. — Твой старший брат… расскажет тебе историю… Теперь каждый вечер ты будешь слушать мои истории. Если, конечно, ты не обидишься на грубый язык старшего братца, который умеет рассказывать только про коров, что едят траву… С улыбкой, которая, казалось, затмевала весь этот мир, Мо Жань поднял взгляд и посмотрел на сверкающее снежное покрывало за окном. Небо и земля слились в одну бескрайнюю белизну, в которой исчезали все границы, и осталась лишь вечная пустота, словно космос, где они вдвоем были единственными. — Ваньнин, — его объятия сжались настолько сильно, что учащенное сердцебиение Мо Жаня эхом отозвалось в ушах Чу Ваньнина. Мо Жань прошептал, так тихо, что его слова едва могли пробиться сквозь тишину ночи: — Я всегда любил тебя. И в этом простом, но таком важном признании он оставил всю свою душу. Он медленно закрыл глаза. Ямочки на щеках были похожи на обмелевшие озерца, наполненные грушевым вином. Его сердце билось все медленнее, все прерывистее. Вдруг за окном под тяжестью выпавшего снега надломилась ветка дикой сливы и со звонким треском упала на землю. После этого звука Чу Ваньнин больше не слышал биение сердца в своих ушах. Он ждал мгновение, он ждал несколько секунд, он ждал минуту, он ждал долго. Но больше не было ни звука. Не было ни звука… не было ничего… Это была жуткая, леденящая кровь тишина. Это была та пугающая тишина, которая лишает надежды и ввергает в отчаяние на всю оставшуюся жизнь. Конец. Остановилось. Исчерпав себя до конца. В комнате стало тихо, ужасно тихо. Мертвая тишина. После этого прошло уже много времени. Чу Ваньнин тоже не двигался. Он по-прежнему лежал на узкой плетеной кушетке в объятьях Мо Жаня. Он не встал с кровати, не поднял головы и больше не пытался заговорить. Его маленький ученик, его старший брат Мо, его император Тасянь-Цзюнь хотел, чтобы он спал спокойно. — Спокойной ночи, Мо Жань.