Спокойной ночи, Илай Кларк

Утро начинается с резкого стука в окно — глухой звук, как будто снежок прилетел. Сейчас сентябрь, в Лондоне снега нет, и если это чья-то шутка, то Наиб исполнит свою угрозу и поставит на окна сигнализацию. Сейчас слишком рано для этого — они сидят вдвоем на кухне и готовятся к выходу, солнце только едва восходит, и тяжелое песочное ощущение недосыпа в глазах лучше ему не делает. Он оборачивается и видит, что снаружи на подоконнике лежит птица. Хмурится и приглядывается — сойка, по всей видимости уже мертвая или скоро умрет. Илай спокойно отпивает кофе и какое-то время просто не обращает внимания, будто не заметил. — А ты знал, что когда птица залетает в окно — это к смерти? — эти слова выходят у него так легко и без заминки, как будто он сказал что-то нормальное. Наиб отворачивается от мертвой птицы, ничком лежащей у него на подоконнике, подмяв под себя крыло. Нужно будет потом убрать, иначе остальные увидят. Расстроятся. — К чьей? Илай улыбается. Он выглядит таким спокойным и дружелюбным. Безобидным. Он всегда улыбается. — Откуда мне знать, — пожимает он плечами. Он без галстука, бежевый плащ висит на спинке стула измятый. Наиб опускает взгляд в кружку и понимает, что даже на такой ничтожный завтрак у него уже нет аппетита. Он тоже сам не свой эти дни, но по другой причине. — Поменяй пароль на сейфе, ладно? Он поднимает глаза и смотрит на него, будто не расслышал. — В смысле? Илай смотрит на него более настойчиво, улыбается натянуто. — Просто поменяй, хорошо? — Откуда ты- — Ты меня слушаешь? — нетерпеливо перебивает он, опирается локтями на стол. — Ты еще не менял. Сделай это сегодня. Наиб выдерживает его напряженный взгляд и кивает. Только после этого Илай снова расслабляется, пьет кофе и поглядывает ему за спину, в окно. Сейф с пистолетом находится у него в комнате, и Наиб действительно давно не менял к нему пароль, и Илай не должен был это знать. Ему было просто неоткуда, но он не спрашивает — сейчас спрашивать было себе дороже. С тех пор, как Илай в прошлый раз вернулся из Бездны, он всегда был таким. …___… Вечером Наиб очень долго ждет Илая из душа, прежде чем лечь спать. Обычно он делает все очень быстро, даже ест, но в этот раз засиживается на полчаса, все это время вода шумит без перерыва. Наиб скучающе листает сообщения, пока Илай наконец не выходит и не садится рядом. У него на плечах полотенце и он в дурацкой футболке с надписью «Наиб почему с тобой так сложно», которую Эмма дарила на Рождество. Он зевает, прикрывая рот ладонью, и Наиб изгибает бровь, замечая, что он в перчатках. — Ты забыл их снять? Илай как будто бы даже неловко улыбается, вешает полотенце на стул. — Руки замерзли. — В душе. — Ну. У меня с терморегуляцией не все хорошо. Наиб хмурится, откладывает телефон и тянет его за запястье. — Снимай. Илай напрягается, пытается мягко вытянуть руку, но Наиб сжимает ее только сильнее. Он раздраженно выдыхает, его улыбка меркнет. — Ну почему тебе обязательно надо всё знать. — Потому что ты ведешь себя странно, — прямо говорит Наиб. Он стягивает перчатку за пальцы, Илай не сопротивляется, просто поджимает губы. У него дергается бровь. Его рука абсолютно чистая — Наиб немного вертит его ладонь, но на ней ничего нет. Снимает вторую перчатку — то же самое. Он вопросительно смотрит на Илая, и замечает, как он расслабляется с облегчением. Это вызывает у него только больше вопросов. — Знаешь, такое ощущение, как будто на коже что-то лишнее? Или… или даже под кожей. Наиб держит его за руки. В действительности, они холодные, даже после душа. — Что ты имеешь ввиду? Илай внезапно больше не улыбается — так Наиб знает, что он честен. Он отнимает одну руку, поворачивает голову, пальцами раздвигает волосы чуть дальше виска, и… — Какого черта- — Не паникуй. — Издеваешься? — Наиб двигается ближе, берет его за голову. Деревянными руками убирает волосы, чтобы посмотреть получше и убедиться, что он не сходит с ума, и что на него действительно смотрит новый, дополнительный глаз, выросший чуть дальше виска. Илай молча позволяет ему вертеть им, как куклой. — Давно это у тебя? Почему ты ничего не сказал? Эзоп знает? — Он узнал первым. Недавно появился, — монотонно проговаривает он. Глаз едва шевелится и моргает, и у Наиба внутри все перекручивает от того, насколько это неестественно и жутко. — Ты им видишь? — спрашивает он, тяжело сглатывая. — Слава богу нет. Наиб убирает руки и отпускает его. Слава богу, действительно. Его только потом посещает ужасающая мысль, что в таком случае не факт, что это даже его глаз. Может это какая-то тварь всадила в него своего паразита. — Мы пока не знаем, что с этим делать, — рассказывает Илай, пальцами рассеянно трогает это место. — Эзоп сказал, чтоб я следил, не появилось ли еще. Эзоп и его чертовы рекомендации, которые здорового человека доведут до ручки, а больного сведут в могилу. Наиб хочет ругаться, но не на кого, это их единственный врач, знакомый с Бездной и ее влиянием на людей. Дело в том, что Бездна — это своего рода радиоактивный карман в пространстве, который лучше было бы закрыть и не трогать, если бы кто-то не начал использовать вещи оттуда в своих целях. Бюро как раз пытается с этим разобраться, но они не эксперты, скорее добровольцы, которые изучают ее «на ходу» и сами же страдают от ее эффектов. — И ты все равно вернулся туда? — внезапно осознает он. Илай удивленно вскидывает брови. — Разумеется, это моя работа. — Ты идиот, — Наиб яростно отряхивает волосы с лица. — Ты подхватил в Бездне какую-то заразу и все равно решил туда вернуться?! — Пока эффект минимальный я еще могу- — У тебя голова обрастает глазами! — Кто еще будет это делать? — Илай тоже повышает голос, но не так, чтобы это звучало хоть сколько-нибудь злобно, и Наиба это еще больше бесит — он даже злиться толком не умеет. — Трейси, которую мы только вытащили оттуда? Или Кевин, которому пришлось руки пересобирать заново? — Ты вообще не обязан больше этим заниматься! — Наиб взмахивает руками. Ему хочется что-нибудь ударить. — Ты уже отдал свой долг, ты можешь спокойно уйти из бюро и- — И что? — холодно перебивает его Илай. В ту паузу, когда Наиб от злости не успевает ничего придумать, он продолжает. — Работать на тебя, чтобы я всегда был под твоим надзором? Сидеть бумажки перебирать? Может, еще кофе тебе носить? У тебя ведь мало ассистентов для этого. Наиб задохнулся от возмущения. Ему было много чего сказать — «ты просто ищешь способы оправдать себя за то что все еще живешь», «ты просто чувствуешь себя обязанным», «ты специально подвергаешь себя опасности и не делай вид что это не так». Но любая из этих фраз закончится тем, что Илай уйдет, и Наиб этого не хочет. Даже сейчас не хочет. Илай точно замечает, как гаснет его злость, бесполезная и деструктивная, и его черты лица смягчаются тоже. Наиб в свою очередь замечает, как часто он на самом деле касался этого места за виском, пока он не обращал внимания. Он сдается, пока они не разругались — Илай заставляет его это делать слишком часто — и устало вздыхает, собирая волосы для сна. Внутри он все еще горит и напряжен, как натянутый провод, но больше его убивает бессилие. Он слишком хорошо знает, что переубедить его — задача со звездочкой. Они наконец ложатся спать и больше вообще не разговаривают. Наиб ворочается на своей половине кровати, обыкновенно долго не может уснуть. Илай лежит к нему спиной неподвижно, слегка сжавшись под одеялом. Не изменяя привычкам, он до сих пор спит без подушки. У Наиба такое ощущение, словно между ними не тридцать сантиметров, а целая бездна. Наиб разворачивается к нему, смотрит ему в затылок. Неосознанно вглядывается, тоже выискивая новые глаза, но все равно ничего не видно в вечерней полутьме. Из какого-то импульса он аккуратно тянет руку и кладет ладонь ему на голову, накрывает ею глаз. Илай от этого почему-то заметно расслабляется. — Переживаешь? — сонно бормочет он, не двигаясь с места. Наиб молчит. У него есть желание ответить, что да, и одновременно придушить его за такое. — Как ты можешь быть таким спокойным? — спрашивает он вместо этого. — Тебе совсем плевать? — Нет, — быстро отвечает Илай, кладя свою руку поверх. — Конечно нет. Наиб сам ходил туда однажды. Для него Бездна выглядела ржавой винтовой лестницей без перил, по которой нужно бесконечно спускаться, пока не найдешь то, чего ищешь. Что уже сразу выглядело, как пытка — с его-то коленом. Бездна что-то делала с ним, влияла на него с каждой ступенькой вниз, у него становилось мутно и тошнотворно в голове. Иногда он начинал слышать шаги за спиной, но когда он оборачивался, там никого не было. Ему не обязательно было спускаться туда, просто незачем, поэтому больше он и не стал. Наиб не знал, какой является бездна для Илая, но он сделал это своей работой, и вскоре был единственным, кто ориентировался в происходящем там сюрреализме достаточно хорошо, чтобы каждый раз возвращаться с новыми сведениями. Наиб боялся, что каждый раз Бездна немного и безвозвратно его меняла. Потом начал бояться, что каждый раз из Бездны выходит новый Илай, а не тот, к которому он уже привык. Но это было глупо — он был таким же, у него были родинки в тех же местах и ямочки на щеках. Только теперь он не был так уверен, что его опасения беспочвенны. — Прекрати туда ходить, — он делает последнюю попытку. — Никто не будет винить тебя в том, что ты больше не можешь. — Я могу. — А ты хочешь? Илай молчит. Потом он медленно и тяжело вздыхает, слишком ласково погладив его ладонь, и плотнее натягивает одеяло на плечи. — Спокойной ночи, Наиб. …___… Ночью в окно начинает стучать дождь — громко и беспокойно. Лондон шумит сильнее обычного. Илай переворачивается на спину, смотрит в потолок воспаленными глазами. Чувствует, как перекатывается чужой орган в глазнице, которой быть не должно, и чешется, будто правда паразит вгрызается. Он был бы рад, если б Эзоп мог просто его вырезать, но там оказалось сложнее, чем на первый взгляд. Он уже устал, но не может заснуть от шевеления в волосах и от удушающего ощущения тревоги, ни на что конкретно не направленного. Оглядывается — Наиб спит, все еще повернувшись к нему лицом. Илай двигается чуть ближе, царапает голову ногтями. Обычно он спит так чутко, что любой скрип кровати может его разбудить. Илай чувствует, как у него начинает болеть голова и боится, что это новые глаза лезут, но когда он проводит рукой по волосам там ничего нет — паранойя разыгралась, наверное. Он смотрит, как Наиб хмурится во сне и ровно дышит, как грудная клетка расширяется и сдувается. Фиксируется на этом. Он поднимает руку и кладет ее ему на шею — она теплая. Илай немного чувствует, как под челюстью бьется вена и тяжело сглатывает. Он не в себе. Ему надо поспать и утром все станет лучше. У него просто так болит голова, что рассудок помутнел. Почему-то каждая клеточка его тела умоляет его сжать. …___… Утром Наиб просыпается один. …___… На следующий день Илай не спешит выходить на связь и Наиб его не трогает. Вместо этого он делает то же самое, что и всегда в таких ситуациях. Сегодня у него единственный выходной, который он сам себе сделал, и он занимается откровенно ничем — забирает с почты посылки для Эммы, помогает ей что-то там пересадить, возит Вайта к врачу, оплачивает счета. Кусочек скучной, взрослой жизни, которая ощущается подозрительным глотком чистой воды в бочке с химикатами — это так он характеризует свою обычную жизнь. Идиллия кончается, когда его телефон начинают разрывать звонки из бюро. — Мистер Инференс- Кто-то кашляет его прозвище из трубки — по голосу Трейси. Она звучит так, будто ей нечем дышать и она едва дорвалась до телефона. Наиб помнит ее претенциозные шляпы и наивную веру в то, что ей под силу абсолютно всё, даже хтонические ужасы Бездны. — Отдышись и расскажи нормально. Она отнимает трубку от лица, но Наиб все равно слышит, как она делает тяжелый вздох и закашливается. — Это Илай, он- я не знаю, Кевин и Эзоп пытаются что-то- Он больше ничего не слышит после этого, а если и слышит, то не считывает — молча берет ключи, бежит до машины, ругаясь на стреляющую боль в колене, и уезжает до бюро, точно пару раз превысив. Он абсолютно безответственно паркуется, бросает ключи в машине и колотит дверь, пока ему не открывают со второго удара — это тоже Трейси, все еще прижимающая к груди телефон. — Где он? Что с ним? — Он спустился на полчаса, потом вернулся, но- с ним что-то не так, он напал на Кевина, и у нас утечка- Наиб выталкивает ее за дверь, чтобы она не находилась здесь, пока происходит какая-то дрянь, и держит ее за худые плечи. — Если не вернусь через полчаса, то бей тревогу, ладно? Звони в агентство, — говорит он ровным, четким голосом, как в армии. Трейси кивает, перепуганная, чуть ли не ломает в руках несчастный рабочий сотовый. Наиб закрывает за собой дверь. В лаборатории со Входом слышны ругательства, шорох одежды и глухие удары, и он бежит именно туда. Выталкивая дверь плечом, Наиб успевает увидеть то, как оба тела падают на пол — Илай и Кевин — а потом… он не может назвать это дракой. Со стороны Илая это бешеная грызня, грязные приемы — где он этому научился? — Наиб точно видит, как он специально бьет Кевину по запястью, которое только недавно восстановилось, чтобы вырваться. Тот всего лишь пытается ему не навредить и хоть как-то удержать, болезненно вскрикивает и обхватывает его локтем другой руки за шею. Недалеко стоит Эзоп, ссутулившись, набирает что-то из стеклянной ампулы в шприц. Он первым замечает Наиба и округляет напряженные до лопнувших капилляров глаза. У него трясутся руки и пуговица сорвана с рукава, ткань висит бахромой. — Какого черта- — Держите его! Наиб даже не договаривает — он бросается между ними, как в клубок сцепившихся псов, тростью прижимает Илая к полу, случайно слишком сильно дает ему по ребрам. Илай скулит, Кевин заламывает его руки, ругаясь и сплевывая кровь с разбитого рта. Наиб его не узнает, у него слишком дикие глаза, какой-то первобытный ужас и злость на лице. — Его надо закрыть, его надо закрыть, вы не понимаете! Отпустите меня‐ Он извивается так сильно, что им даже вдвоем тяжело его держать, и Эзопу приходится прижать его голову к полу, чтобы ввести иглу в мышцу. Илай с силой дергается, часто и загнанно дышит. — Нет, нет, не надо, не- Буквально через минуту или меньше все его тело против воли тяжелеет и расслабляется, и лишь тогда они перестают его удерживать — он остается на полу, дезориентированный и сонный. Эзоп садится рядом на корточки и осматривает его. — Мне кто-нибудь, блять, расскажет, что случилось? — цедит Наиб, переводя взгляд то на притихшего Илая, то на Эзопа. Что он вообще ему дал? Конскую дозу седативного? — Он вышел из Бездны и начал пытаться закрыть Вход, который мы и так еле удерживаем открытым, — выдохнул Эзоп. Он проверяет его реакцию, затем осматривает голову. И прямо перед ними пронизанная вздутыми венами кожа на его виске расходится, как плохо затянутый шов, но вместо зияющей красной раны, два края морфируют в веки. Открывшийся влажный глаз — такого же цвета, как у Илая, бледный синий — смотрит на них. Моргает. Перекатывается в глазнице. Наиба тошнит. …___… Конечно, он забирает его с собой. — Что конкретно ты ему дал, что его так размазало за секунды? — спрашивает он у Эзопа, как только у него выходит положить Илая на заднее сидение. Тот натягивает маску на лицо — сейчас всё бюро будет работать над устранением утечки. — Ничего смертельного. Будет спать сутки. — Великолепно, — Наиб сжимает переносицу так сильно, что еще немного и хрустнет. — И что с ним потом делать? — Возвращайтесь, как только мы разберемся с утечкой. Больше влияния Бездны сейчас ему не нужно. — Ну, а глаза? С ними ты ничего не можешь сделать? — Я не могу их вырезать, если ты об этом, — Эзоп смотрит на него тяжело, но он смотрит так всегда. — Мы даже не понимаем, как это работает. Наиб яростно хлопает задней дверью. — От вас вообще есть хоть какая-то польза? — ругается он, тоже перепуганный, тоже растерянный. Эзоп отводит взгляд и ничего не отвечает. Все, кроме Илая, пришли в бюро добровольно, и их ничто не держит, кроме верности друг другу и чувства долга. Наиб злится на них несправедливо. Он садится в машину и начинает отъезжать — так бережно он еще никогда не водил. Он не знает, как объяснит это в агентстве, но ему придется, желательно без подробностей о том, что Илай напал на своих же, пытаясь закрыть Вход. Он смотрит на него украдкой через зеркало. Спит, накаченный седативным, и остальные глаза тоже спят. Наиб едет в тишине и не может не подумать о том, по какой причине Илай делает то, что делает — почему он последнее время такой странный и станет ли это кульминацией, или будет что-то еще. Что-то не дает ему покоя, но он не может понять, что именно. Он всматривается в него до боли, пока ему на светофоре не сигналят. Когда-то давно Илая спасли из культа Бездны и пристроили в бюро для профилактики, и с тех пор Наиб не может понять, кто посчитал это хорошей идеей. Да, Илай теперь работает, ходит на терапию в рамках обязательного медосмотра, но он мог заняться чем угодно другим. Он мог уйти в любой момент, и все равно остался. Поэтому тот факт, что он напал на Кевина, звучал так неправильно — он весь о долге, о грехе и вине, и он руководствовался тем же, когда пытался сломать Вход. На этот раз то, что он увидел в Бездне, того не стоило, или было настолько ужасным, что он не мог позволить этому даже шанса выбраться наружу. Он однажды должен был не выдержать и сломаться. Их ли вина, что это произошло так рано? Когда Наиб паркуется возле агентства, он не сразу заходит, а выходит из машины, чтобы покурить. Поглядывая на Илая в окно, он внезапно очень четко понимает, что не видел его сову уже пару недель, и тот ничего об этом не сказал. Наиб чувствует себя идиотом, что даже не спросил. Потом осознает, что он вышел из Бездны уже без нее. Спрашивать уже не хочется совсем. …___… Где-то на следующий день, после муторных объяснений и обрывочной лжи, Илай просыпается на диване в гостиной квартиры Наиба. Он чувствует себя так, будто его голова — это язычок церковного колокола. Она гудит и чешется, и когда он тянет руку, чтобы потрогать, он случайно тычет в глаз. Еще один? Он морщится от отвращения, чешет кожу, пока под ногтями не становится красно. Вот бы их можно было просто выцарапать. — Не делай так, — в комнату входит Наиб. Он хромает тяжелее, чем обычно, и выглядит совсем не презентабельно. Илай чувствует отголосок какой-то мягкости внутри, как через вату. — Они мне осточертели, — дружелюбно заявляет он. — Я считаю, мне было бы лучше без них. Наиб садится напротив и смотрит на него уставшим, подозрительным взглядом, будто измеряет уровень его рассудка. — Ты помнишь, что случилось? — Моя память не пострадала после укола седативным, если ты об этом, — он подтягивает к себе колено, измотанный, откидывает голову назад, на спинку дивана. Замечает, что с него сняли обувь, как мило. — И? Тебе есть, что сказать? Илай молчит так долго, что Наиб явно раздражается и хочет его поторопить, но его мысли ощущаются сейчас, как поиск призраков в тумане — он хватается за них, но ничего не выходит. Ускользает. Он и сам ускользает. Он понимает это. — Им не надо было открывать этот проход, — бормочет он бесцветно, будто в момент отчаявшись. — Ничего не выйдет. Они просто пострадают, ничего не добившись, если продолжат. — Откуда ты знаешь? — Я всё видел, — он смотрит на Наиба и его остальные глаза поворачиваются тоже, хотя Илай клянется, что не может ими управлять. — Я видел их тела и как они умерли. — Они еще живы. — Пока что. Наиб не выдерживает и тянется к трубке. Илай тоже хлопает по карманам, но ничего не находит — тогда к нему по подлокотнику подвигают пачку сигарет и зажигалку. Он с благодарностью кивает. Обычно они не курят в квартире, но обычно Илай и не вытворяет такое. — Как ты изменишь прошлое? — спрашивает он, выдохнув дым. Наиб не понимает, как это связано, но тоже задумывается над вопросом. — Наверное, сделал бы по-другому. — Нет, не теоретически, — Илай долго затягивается, потом стряхивает пепел, постукивая по сигарете указательным пальцем. — Как ты изменишь прошлое, если у тебя есть такая возможность сейчас? — Тогда это бред. Прошлое уже произошло, его никак не изменить. — Ты меняешь настоящее, чтобы изменить будущее. Тогда, получается, что и будущее тоже влияет на настоящее. — К чему это? Седативное не выветрилось? Илай выдыхает дым — он клубится у его горла. — Будущее, как только ты его видишь, начинает исполнять само себя. Даже если ты делаешь всё, чтобы оно не случилось, ты на самом деле просто играешь сценарий, — произносит он, и Наиб начинает понимать. — Значит теперь они… — Теперь они точно… — он моргает, исступленно поворачивая в пальцах сигарету. — Я просто… сделал именно так, чтобы это случилось. — Теперь они не пустят тебя в Бездну и начнут ходить сами, и поэтому погибнут, — бормочет Наиб. Илай издает сиплый смешок и тушит сигарету в ладони. Пока Наиб не успевает его отдернуть, он упирается локтями в колени и улыбается искусственной, восковой улыбкой. — Ты знал, что я хотел тебя убить? Наиб смотрит ему в глаза и его взгляд практически не меняется. Он аккуратно забирает его руку, раскрывает ладонь без сопротивления и кидает остывшую сигарету в пепельницу. — У тебя было достаточно возможностей. — Неправда, все они были ужасными. У Наиба такое чувство, словно это всё действительно нереально. Руки у Илая холодные. — Чем же ужасные? — Ну, ты вечно находишься с кем-то еще. Или дома кто-то слоняется без дела и подслушивает, — слишком повседневно рассказывает Илай. — Для человека, который ставит себя одиноким волком, тебя невозможно застать одного. Наиб хмыкает и смотрит на его ладонь — там уже кожа вздулась и появился волдырь. — А когда мы были одни ночью? — Просто погода была неподходящая, — соврал он. Илай помнит, как держал его шею где-то с минуту. Он знал, что если сожмет, то Наиб не успеет ничего понять. Знал, что на самом деле задушить человека очень легко, что легче всего ломается подъязычная кость, что трахея достаточно хрупкая, чтобы повредить её даже случайно. Он смотрел на его спящее лицо и чувствовал бьющуюся вену пальцами. Это было так легко. Он все еще улыбается, а в глазах — ужас. Он никогда так сильно себя не сдерживал. — Было страшно? — Безумно. Страшно, что ты проснешься. Илай сглатывает, когда лицо Наиба будто каменеет, опустошенное. Они перестают друг друга узнавать — по разным причинам — и все же Наиб не может отделаться от ощущения, что это всё равно родное. Искаженное, неправильное и раненное, но все же. — Где твоя сова? Улыбка с него слезает, щека дергается судорогой. — Моя… — он запинается, внезапно растерянный, будто не может вспомнить, о чем он. — Я ее… Тогда, в Бездне… Он помнит только звук — хруст, и потом щелчок, оглушающий на фоне ровного, сводящего с ума гула пустоты. Он не может вспомнить — это он сделал? Или кто-то другой? Или что-то другое с его руками? Илай подносит руку ко рту, опускает глаза в ужасе. Момент ясности сбил бы его с ног, если бы он уже не сидел. — Я- я схожу с ума, да? — Нет, Илай. Нет, — Наиб поднимает его лицо, чтобы посмотреть. Это он — теперь действительно он. — Это правда, — он сглатывает, ощущая подступившую тошноту. Господи, у него вся голова в живых глазах, они двигаются, их становится больше. — Я не хочу тебя убивать, — выговаривает он так, будто ему не хватает воздуха. — Ты не убил меня. — Я хотел. Очень сильно. Ты не представляешь, как мне хотелось просто сжать твое горло, я ничего в жизни так не хотел. — И ты этого не сделал, — напомнил Наиб, упрямый и спокойный с поверхности. Илай то ли кашляет, то ли смеется. — Я не хочу проверять в следующий раз. — Следующего раза не будет. — Мне так страшно. Наиб просто держит его. Он безумно хочет верить, что Илаю нужно просто держаться подальше от Бездны какое-то время, а лучше больше не приближаться к ней никогда. И тогда ее влияние рассосется, а глаза, ну, они что-нибудь придумают. Хочется заставить его остаться и позволить судьбе случиться, потому что Илай скорее умрет, чем сможет что-то изменить. Его колотит и тошнит, и он четко понимает, что с самого начала ошибся — что зря пытался что-то исправить. Это можно было починить извне, но не тогда, когда ты сам внутри. Чтобы кого-то спасти, ему нужно было быть кем-то другим, а это невозможно, и теперь все погибнут. Это всё изначально было про неотвратимость судьбы, где бы он не находился — когда бы он не находился. Это ни разу не меняло того, что ему от этого тошно. …___… Следующие несколько дней Илай не выбирается за пределы агентства, и Наиб даже не думает подпускать его к бюро, как, впрочем, и само бюро. Не то чтобы он потерял их доверие — каждый из них неоднократно созванивался, спрашивал о самочувствии и никто не держал на него зла. Тем не менее, его положение там как сотрудника все еще было под большим вопросом. Ему не становилось лучше. Он еле держал руки при себе, чтоб не разодрать кожу на лице в мясо, и очень много курил. Наиб редко видел его спящим или хотя бы сидящим спокойно, чаще всего он занимал себя всякой ерундой, лишь бы не оставаться со своими мыслями. На это было больно смотреть, но отдавать ему работу Наиб тоже не мог, Илаю противопоказано было появляться на людях. Он часто раздражался, отзывался на свое имя раза с третьего, отвечал коротко и сухо. Однажды Илай исчезает, и когда Наиб это осознаёт, он получает звонок. — Привет. — Где ты? — сразу спрашивает он. На том конце провода смеются, легко и весело. — Не бери в голову, я просто хотел поговорить. Ты не занят? Наибу не нравится его тон. Так разговаривают самоубийцы, которые отдали все долги, раздали друзьям ценные вещи, накопили на свои похороны и стоят на крыше, глядя вниз. — Нет. Не особо, — он отнимает телефон от уха, включает громкую связь и срочно пишет Хосе. Просит пробить и отследить номер. На всякий случай еще включает запись. — Хорошо… — Илай вздыхает и делает паузу, собираясь с мыслями. — Чем планировал заняться? Не может же быть, чтобы ты ничем не был занят. — Вообще, я заметил, что тебя нет и подумывал пойти искать, — осторожно рассказывает Наиб. На той стороне Илай прыскает. — Это мило. Ты милый. — Ты пьян, что ли? — Нет, что ты. Просто мне захотелось это сказать. Они еще молчат, пока Наиб торопливо описывает Хосе ситуацию, и руки как назло его не слушаются. — А потом? Что ты будешь делать? — Что? — он отвлекся и снова прижал телефон к уху. — Тебя плохо слышно из-за ветра. — Да, есть такое, — действительно звук идет помехами, но голос Илая все такой же мягкий. — Я спрашиваю, что ты будешь делать потом. — После того как найду тебя? — Нет, умник, в будущем. Наибу еще никогда не приходилось разговаривать с человеком на грани суицида — а именно так ситуация и выглядела — и обычно он бы снова сказал, что вопросы бредовые, но сейчас нужно держать его на телефоне как можно дольше. — Я не знаю. Не думал об этом. — Что, не хотелось жениться или завести семью? — Я не из таких людей. Илай смеется и смех затихает слегка разочарованным вздохом. — Нашел бы себе такого же «не такого» и жили бы вместе припеваючи. Так тоже можно. — Я обойдусь, ничего страшного, — настаивает Наиб. На секунду ему кажется, что он делает что-то не так. — Нет, правда, где ты? — Ты знаешь, как для меня выглядит Бездна? Он чувствует холодок по спине от одного только вопроса и замирает на месте, как вкопанный. Нет, это- это невозможно. — Это длинная дорога… бесконечная. Из гальки. И вокруг ничего нет, поэтому ветер очень сильный. Небо черное, луна с зеленой каймой. Наиб видит всплывающие сообщения от Хосе уже зная, что он ничего не нашел — сигнал исходит из ниоткуда, он нигде. Его быть не должно. Он понимает, что может сейчас прыгнуть в машину и снова помчаться до бюро, но он этого не делает. Бесполезно. — У меня была винтовая лестница, — опустошенно произносит Наиб, и Илай по тону осознает, что он все понял. — С бесконечным спуском. — Ты не пробовал подниматься наверх? — Там не было ступеней наверх. Только вниз. — Неудивительно, что ты ненавидел свою Бездну. Илай звучит так, будто улыбается, и Наиб это ненавидит — его слова дробит ветер, иногда слышно, как он пинает гальку при ходьбе. Он оседает в кресло, сутулится и роняет лицо в ладонь. — Ты не собираешься обратно, да? — Чтобы изменить что-то внутри, нужно быть вне, — произносит он ровно. — Чтобы изменить что-то вне, нужно быть внутри. — Илай, это бред. Иди назад, еще не поздно, раз сигнал есть, пожалуйста, подумай. — Прости, но нет. — Пожалуйста. — Ох. Ты звучишь так, будто сейчас заплачешь. Это неправда, думает Наиб, просто у тебя начинает пропадать связь. Скоро она совсем разорвется и ничего не останется — безветренная пустота, штиль. Ему хочется курить. — Эй. Ты помнишь, какой завтра день? Наиб заторможено переводит взгляд на календарь. Тридцатое число. — Только не говори, что ты имеешь ввиду Хэллоуин. — Ха, ну, не совсем. Я ведь так и не говорил, когда у меня день рождения, да? Наиб сутулится так сильно, что практически утыкается в колени. — Не делай этого… — Мне правда очень жаль, — Илай улыбается ему, он этого знает. Связь виснет и потом возвращается снова. Слава богу. — Прости, что отвечаю, как машина. — Нет, ничего. Все нормально. На самом деле Илай Кларк — самый человечный из всех, кого он знает. Наиб пытается прекратить упрашивать его остаться, повернуть назад, потому что это не сработает, потому что в любой момент каждое его слово может зависнуть на линии и стать последним. — Я уже довольно долго иду… хочешь со мной поговорить, пока связь не прервется? Наиб проводит рукой по лицу и выдыхает. Ему пусто и душно. — Да. Конечно. — Спасибо. Он еще долго сидит, ссутулившись и слушая гудки, когда звонок обрывается, пока не кончаются и они тоже. Наиб думает только о том, что Илай был больше влюблен в свою Бездну, чем напуган. Потом думает, что кроме Илая Кларка больше никто не сможет найти дорогу назад — и он собирается в это верить, драться за эту веру насмерть, и ее придется только вырвать из его холодных, окоченевших рук. .-.- -. -… .-.- .-. .-- -… .-. .-- — Я выйду замуж! Или женюсь! — Эмма машет им двоим, довольная, с надкусанным яблоком в руке. У нее вода капает с подбородка и красивое пальто намокает, но она на это не обращает внимания. Наиб закатывает глаза, все равно усмехается и показывает ей палец вверх — сам стоит чуть дальше и греет руки об бумажный стакан с яблочным глинтвейном. Илай стоит рядом, разглядывая хэллоуинские украшения с восторгом пятилетнего ребёнка. Тыквы с гирляндами и горящими свечами, паутина, летучие мыши, забавные пластиковые скелеты, с которыми люди фотографируются, куча палаток с напитками и яблоками в карамели — раньше он был настолько изолирован от мира, что не знал, что такое бывает. Оказывается, люди такие смешные — дай им волю, они на каждый день в году придумают праздник. — Ну и… как называется такой способ тимбилдинга? — спрашивает он, провожая взглядом толпу наряженных в чудищ детей. Наиб зевает в перчатку, невыспавшийся. — Профилактика выгорания. — О… — Я шучу. — Я это знал, — показательно отворачивается Илай. Наиб по-доброму над ним смеётся и отпивает глинтвейн. Илай заинтересованно смотрит. — Вкусное? — Попробуй, — он двигает стакан к нему. Тот пару секунд не принимает, опасаясь, что это снова шутка, но потом берет и делает небольшой глоток — терпкое, но сладкое из-за меда, и уютное из-за корицы. Внутри сразу расползается тепло. Это намного вкуснее, чем то прогорклое вино, которое он пил во время причастий. — Неплохо, — сдержанно отвечает он, отдавая стакан обратно. Наиб дружелюбно отмахивается. — Забирай, угощаю. После особенно тяжелой первой половины дня они не удержались и решили остановиться на ярмарке — и правда, день всех святых, а они даже яблок в карамели не погрызли. Илай, когда услышал это название, подумал, что было очень иронично родиться в этот день, и, периодически думая об этом, он улыбался чуть более искренне. Он никому не говорил об этом, но можно было ненадолго забыться и просто праздновать вместе со всеми что-то общее, быть частью чего-то живого, не требующего от него быть кем-то, кем он быть не хочет. Ему было приятно смотреть на людей, которые радуются, что вытянули приз в конкурсе, или увлечены расстановкой украшений, или на детей, насобиравших себе горы конфет. Даже если он сам был просто наблюдателем, это все равно казалось ему сном. Он чувствует… наверное… счастье. — Мистер Кларк, это вам! — Эмма протягивает ему брелок на ключи в форме совы, который только что выиграла, кидая дротики. Он не удерживается от смеха. — Пф- спасибо, — он принимает подарок и цепляет его сразу же на карабин. Его связка ключей совсем худая — только пара комнат в бюро. — На Брук похожа, да? — Действительно. Ей понравится. — Главное, чтоб вам нравилось. Он списывает расплывающееся в груди тепло на глинтвейн и только улыбается, отпивая еще. Он никому не рассказывал о своем дне рождения — они все добры к нему просто так, без какой-то причины. Ему кажется, это уже само по себе замечательный подарок.