плохая идея

“Я не смог удержаться, прости.”

Точка невозврата. Слова, звучание которых сравнимо со звуком грохочущих осколков стекла. Низкий тембр придавал им устрашение, сродно рычанию. Добыча, забредшая в волчьи угодья. Отступить некуда, здесь ждет неминуемая гибель. Метафорическая, конечно же. Присутствует ли хоть капля раздумий и искренних сожалений в заурядном “прости”? Субин, наверное, думал. Думал, каков вкус губ, взращенный на долголетней привязанности и заботе. Но мысль, как один порыв может пошатнуть хрупкую связь приходит последней. Эгоистичная натура ярко проявляет себя в суждении: “для него это тоже ничего не значит”. Это особое удовольствие: сиюминутная прихоть испытать в уголке души власть над человеком. Пронаблюдать за чужой реакцией, в том числе и своей. Губы робко встречаются в пробном поцелуе, неторопливо изучая друг друга. Кай мягкий, податливый, прямо как его губы. Целовать их одно удовольствие. Тело сплошь вата, приходится крепко цепляться дрожащими руками в противоположное. Субин наоборот: он настойчивый, с его стороны чувствуется упоение. Внутри сквозная пустота, на время заткнутая страстью. Не прорастает ярких новых чувств, обволакивающих грудь теплом. Одно только телесное желание. Почему поцелуй не близится к своему логическому завершению? События лишь стремительно набирают обороты, голос не вырывается из горла в отказе ни у кого. Беспечно – лучшее описание ситуации. Ничего не чувствуется до конца правильным без должных чувств. Но кому не плевать? Блядское желание расслабится. За ним не следует обязательств, предложений большего. Субин не видит перед собой ничего кроме блестящих от слюны губ и карих омутов, в которых блещет все то, что тешит его самолюбие. В Субине нуждаются, им восхищаются. Его хотят. Разве это не победа? Сна ни в одном глазу. Кай жмурится, стараясь усердно развеять в голове лицо, несменяющимся кадром запечатленное глубоко в сознании. Беспричинное трепыхание при ровно сотой прокрутке в голове значимого воспоминания; бездонные глаза за очками незабываемы. Неконтролируемые теплые ладони, более чем реально касающиеся тела ранее только в самых смелых мечтах. Ужасно близко, так опасно. В группе все по-страшному вкалывают. Логично, что от кошмарной нагрузки хочется попросту расслабится, а выкроить время для себя – задача из наитруднейших. Становится интересно: как Субин посвящает себя личной жизни и делает ли он это вообще? Может, он делает это прямо сейчас? Без ведома Кая? Наверняка, кто-то восхищен этими глазами, губами, заоблачными успехами так же сильно, как Кай. Почему Кай, сиротливо лежа в постели задается подобным вопросом? Может потому, что Субин – предел недосягаемых мечтаний, в последнее время оказывающийся слишком близко? Может потому, что образ Субина так легко варьируется от горячего соблазнителя до домашнего парня, любящего видеоигры? Черт, сводит с ума. Обсессивная идея быть особенным владеет, движет Каем. Она реализовалась с кричащим успехом, подобно самому заветному желанию. Присутствует ли радость результатом? Без четких выставленных границ их отношения превратились в подобие близости. Похоже на взаимопомощь: без обязательств дарить друг другу долгожданное расслабление. Что немаловажно – получение внимания. От Субина. От Субина, глядящего по голове и светло улыбающегося, не считая нужным взять на себя ответственность за последствия их общих действий. Да потому что не обязан. Разочаровывает отсутствие обсуждений. Границы прозрачны, их почти не существует. Хороший вопрос: почему? Проблема ли это, что Субин видит перед собой объект своей похоти? Прикосновения, ищущие удовлетворения запихивают подальше всякие принципы и вопросы, заставляя таять под собой. Чхве Субин – единственное явление, что так страшно кроет до отключки мышления. Навязчивые как рой мысли, мучающие едва выдерживающую голову окутываются приторно-сладкой дымкой забвения. Это тянется уже ровно вечность. Повзрослеть до конца не выходит. Порой поведение диктует стеснительный ребенок, желающий получить признание. Годы идут, а наивное, такое верное ожидание появления ответных чувств изводит. Вселенная подстраивает встречу с жестокой, ледяной реальностью, давая шанс на веру в еле мыслимое счастье. Предписанный образ ангельской невинности дает трещину, обнажая нечто грязное, стоит только прикоснуться пальцем к личине. Под ней скрывается пучина обыкновенных человеческих, столь приземленных страхов, настолько не подходящих радиантно-белой ауре. Как-то не очень мило, да? Казалось бы, целый мир у твоих ног, а рядом никого. Были бы счастливы некоторые фанаты, чьи больные фантазии реальны? Доходит до смешного: безобидные посты для толпы обезличенных находят в сердце личный отклик. Домыслы льстят, одновременно откровенно пугая. Дарить радость фанатам – непосильный труд. Особенно когда дело доходит до этого недоразумения, исподтишка заставая врасплох, еле обнажая покрытую тайну. Кай глупо верит, когда “невзначай” спины касается венистая рука. Трудно сказать, имеет ли этот жест подтекст. Кай верит, ведь коллега так искусно изображает влюбленность. “Жвачки” – милое название для привязанности. Такая же липкая и вязкая. Точно так же трудно избавится. Маска счастья справляется с скрытием чахнущего рассудка. Плохо, как она не скрывает сверлящий взгляд, жалко ищущий чужой. Мания захватывать весь фокус внимания сильна. Нужно хвататься за любую возможность как за последнюю. Блеск в смольных глазах – не заслуга Кая. В бездонных ямах не проскочит ничего похожего на искру взаимности, пока горячий язык бесконтрольно мажет по шее, спускаясь ниже. На лице ни тени улыбки; нежной, присущей при пресловутой влюбленности. Челюсти захлопнулись, подобно капкану. Есть возможность их разомкнуть, спасаясь из смертельной ловушки бегством? Едва ли. Отвечай. Отвечай мне. Наберись смелости и взгляни, что ты со мной сделал. Не узнаешь? Это же твой любимый Хюнин-и, с изнывающем членом жаждет крупиц твоего драгоценного внимания. И в этом виноват ты, Субин. Плевать, кто мы. Не прекращай давать мне то, ради чего я извернусь как угодно. Ты доволен, Чхве Субин? Ты – несомненный победитель в этой игре. Ничего из этого не есть нормально. Ненормальна тряска при кратком объятии, до паники переворачивающая все существо с ног на голову. Жгучий задаток ненависти кипит в чаще заходившем сердце, растворяясь в кислоте мешающего рационально мыслить чувства. По венам течет гремучая смесь из гадкого, терпкого волнения до сладкого, душащего предвкушения, сдавливающего грудь и горло. Она носит название – изуродованное подобие любви. Привязанность. До побеления в костяшках хочется развернуть тупые чувства на диаметрально противоположные. Не получается. Невозможно, ведь этот черт появляется на пороге комнаты с одним лишь рвением.

"Что не так, Хюнин-а? Ты больше не хочешь играть? Разве в твоих руках не то, чего ты так желал?"

Отказаться? Остановится? Безусловно, попытки были. В голове. Желание размозжить эту злосчастную голову в кашу об стену из-за тяготящих мозгов стремительно близится к претворению в жизнь. Кай – галимое двуногое бессилие. Еще немного и он поляжет в гроб, крышку которого самолично захлопнет Субин. Чхве Субин его похоронитель – в каком-то смысле звучит привлекательно. Видимо, пришел он как раз для этого. По сантиметру вышагивает ближе, приближая гибель остатков самообладания. Кай пока не сдался, но он готов хныкать и валяться в ногах, моля о пощаде. Лишь бы большие ладони больше не проводили по ногам, вызывая истому. Больше всего на свете не хочется томно стонать в чужие губы, мысленно закапывая себя поглубже. Неконтролируемый соблазн в попытке сдавить горло причине своих бед терпит крах, осуществляясь в крепкой хватке на плечах. Тотальная бестактность. Неужели все бестолку? Если Субин не может разглядеть искренние чувства, предназначенные лишь ему, то зачем все это? Потешить свое эго, удовлетвориться, уйти? Это неправильно. Слова до безобразия сильно расходятся с действиями. Субин, с большой вероятностью, не вспоминает тепло рук и аккуратные черты посреди ночи, мучаясь в бессоннице. Можно ли винить его в этом? Пылкие губы обхаживают кожу, вызывая на ней краснеющие пятна беспокойства. По всему телу проносится накрывающая дрожь, завязывая внутри тугой узел тревоги. Кай делает вещь, ранее сравнимую с перекрытием себе же кислорода: он заслоняет приближающиеся губы пальцами, пресекая попытку совершения очередной необдуманной глупости. У Чхве потерянный, почти щенячий взгляд. В голове он быстро пытается сложить одно к другому в поиске причины дискомфорта Кая. – Хюка, что-то не так? На лице Субина сплошной вопрос. Болезненный удар предательства за слепость к ситуации прилетает куда-то под дых. Полная наивности картина пронзает Кая в без того хрупкое сердце. В закромах сознания появляется желание дать отрезвляющую как можно сильнее пощечину, мол, “очнись, идиот”. Похоже, Субин и вправду не понимает. Старший не пытается продолжить, терпеливо ожидая пояснений. – Субин, нет. Стой. Звучит точно команда. Хюнин на секунду не узнает свой голос; он редко говорит таким тоном. – Я не хочу, чтобы все было так, –жалобно слетает с дрожащих губ Кая. Рука на плече – целая гора, усыпанная колким снегом, что хочется немедленно скинуть. Во рту по вкусу самое горькое сожаление необратимости своих действий.

Больно. Так больно.

Брови Субина слегка хмурятся, глаза непонимающе оглядывают.

Блять, только не этот взгляд.

–Хён, ответь мне. Зачем все это? Пару минут повисшего молчания невыносимы. Сердце бухает в ушах, вот-вот готовое остановится. Во избежание бóльших мучений хочется взять за грудки и безжалостно вытрясти из старшего ответ. Нет, Кай не хочет слышать ответ. Сейчас он убежит и спрячется, как только Субин откроет рот. – Ты любишь меня? По-настоящему? Субин заметно напрягся, услышав прямолинейный вопрос. Он тушуется: его наконец загнали в угол и поймали, заканчивая бессмысленную нескончаемую погоню.

противнопротивнопротивно.

Мотание головой в отрицании – все ломается к херам. – Нет. Нет, я не думаю, что это та любовь. Прости меня. Звук наждачкой проходится по барабанным перепонкам. С первого отрицания расходится крупная трещина, окончательно ломая хлипкое нечто без шанса на починку. Извинения шли мимо ушей, уже бестолку. Проявленное намерение сохранить и склеить жалкие осколки, что остались от Кая выражаются в хватке на запястье. Она слабая, хотя ощущается больнее сломанной конечности, вдобавок крайне грубо. Пальцы легко отпускают запястье, но Кай резко отдергивает руку как от мерзкого прикосновения. Губы кривятся в слабой полуулыбке, из последних сил не подавая разбитости. Он совсем не умеет притворяться. – Все в порядке, хён. Спасибо за честность, – паршивое вранье с характерным захлопыванием двери становится заключением в сумасбродной истории. Больше ничего страшного не случится. Неопределенность не сможет ранить, ведь точка поставлена.

“Нет, не люблю.”

Испытывать чувство собственной жалости – дело привычки. Глухие рыдания не вытесняют из памяти слова, запомнившиеся изломанными фрагментами. Текут вовсе не слезы, а целый мир, разбитый вдребезги как напольное зеркало. Он кажется бардово-красным, хотя он абсолютно прозрачный. Ты отравляешь меня, но без тебя я совершенно пустой.

“Она не моя единственная.”

Отголоском вспоминается как нельзя вовремя. Абстрактная “она” получает четкий образ, изначально задуманный как гибкий. Впервые в строчке целесообразно заменить “её” на конкретное имя, отражая четкий оттенок бесконечного, могильно-черного цвета.