Демон и Дракон

Дышать было тяжело. Столько веков прошло, а тяжело так же, как в первый день. Он-то наивно думал, что привыкнет. Пахло скверно. Пылью, гнилью, кислотными чернилами. Тухлым рыбным душком. Сплошная золотая пластина на лице не спасала от вони — Мирак и сам насквозь ею пропитался. Верхняя одежда, бельё, кожа. Остались бы на теле волосы — несло бы и от них. Волосы выпали ещё в первый век заточения. Труднее всего было расстаться с бородой. Во времена смертной жизни он носил её лет с шестнадцати — и за четыре последующих декады в Нирне привык к ней так, что без неё лицо было словно не его. Поэтому с тех пор, как на подбородке разрослась мерзкая проплешина, Мирак всё реже снимал маску даже в стенах собственной башни. Не мог и не хотел признавать нового себя. Отсутствие волос было, впрочем, не единственным, что превращало его отражение в незнакомца. Нельзя жить в аду и не меняться. И постепенно изменилось всё: кожа принимала всё более болезненный зеленовато-сизый оттенок, руки удлинялись, ногти чернели, становились всё более хищными, выпуклыми, а глаза… Если с отсутствием бороды, быть может, Мирак бы ещё смирился — через век или два, — то метаморфозы глаз принять не сможет и за пяток миллениумов. Самым отталкивающим было даже не то, что радужки и белки окрасились в смоляную черноту: он и сам при всём желании не мог теперь понять, где кончается его зрачок, и есть ли у него вообще ещё зрачки. Цвет был так, всего лишь цветочками. Проблемой — ягодкой — стало количество: теперь глаз у него было шесть. Два на законном месте, в глазницах, по одному на висках, ещё пара — на лбу. Раскосые, чёрные, влажные. И третье веко это… Гадость. Мирак никак не мог свыкнуться с их наличием. Так что маску со всего двумя прорезями носил принципиально. Так хотя бы создавалась иллюзия прежнего себя. На этом не всё, конечно. Отвратительные наросты на челюстях причиняли всё больше дискомфорта, ушные раковины давно иссохли и отпали, а заострившиеся зубы травмировали язык. Про продольную складку на животе Мирак вообще старался не думать — клыкастой пасти на брюхе, как у местных Искателей, ему явно не хватало для полного «счастья». Из прежнего остались лишь раны — они не заживали. Битва с Валоком случилась четыре тысячелетия назад. Четыре грёбаных тысячелетия, а сукровица всё так же собиралась меж не сраставшихся кривых лоскутов рассечённой сталью кожи, сочилась из двух узких дыр, который бывший друг проделал в его туловище отравленным кинжалом. Труп Валока в усыпальнице наверняка уже сгнил — а раны, подаренные им, горели той же мучительной болью, что и в день, когда были получены. Что ж, всё по-извращённому честно: в обмен на вечное служение Хермеус Мора обещал спасти Мирака от смерти, но ни слова не сказал про исцеление. Сделки с даэдра — они такие. Никогда не на пользу второй стороне. Зато следов от новых ран у Мирака практически нет. За время служения Море он поучаствовал в стольких битвах, что потерял им счёт — но остался цел. Ощущать боль не перестал, но ни меч, ни пламя, ни магия были не в состоянии нанести ему длительный урон — всё заживало моментально. Навредить ему всерьёз отныне могли лишь две силы — сила Акатоша, которая его когда-то и породила, и сила Хермеуса Моры, который практически задарма выкупил у Мирака право владения его телом. Хозяин порой пользовался своей привилегией — если Мирака нужно было наказать. И далеко не всегда полностью возмещал причинённый ущерб после «воспитательной кары». «Я должен был отказать ему, — в который раз прокручивал в голове Мирак, бредя по устланному книжными листами гулкому тёмному коридору. — Умер бы — и всё на этом. Но нет, цеплялся же за жизнь, проклятый глупец! И что теперь? Разве это жизнь?» Жизнь — это когда к боли порой примешивается и радость. Но Мирак был лишён всех радостей подчистую. Семья погибла там, в Нирне — «благородный Валок», которого летописцы прозвали «добрейшим и честнейшим правителем Солстхейма за всю историю», вырезал его родных: жену, сестёр, родителей, маленьких детей. Не пощадил даже крошку Ульрика, которому от роду-то было всего две недели. И когда всеведущий Хермеус, смакуя подробности, показывал Мираку картины расправы над его близкими, не давая Мираку возможности что-то сделать, выбраться из Апокрифа хоть на час, не разрешая помешать резне, спасти хоть кого-то — Мирак отчётливо понял, на что обрёк себя этим служением. Никакого сочувствия хозяин к нему не питал. Не было у даэдра ни следа лояльности к своему слуге. Мирак — лишь безвольный раб, его стремления неважны. И предложить взамен ему больше нечего — он уже продался с потрохами за эту пародию на жизнь. Сколько бы Мирак ни умолял, ни проклинал, ни колотил руками по каменным колонам нескончаемых, не имевших выхода залов Апокрифа, Мора его не отпустил. Оставил Мираку лишь один выбор: смотреть или нет. Мирак, конечно, мог отвернуться от ярких видений страшного настоящего, показывавших, что творилось наверху, в его прежнем доме, но не сделал этого. Не хотел оставлять родных и в этом тоже. Поэтому увидел всё: как измывались над его любимой женщиной перед тем, как всадить клинок ей в сердце, как повесили мать, как молотом размозжили голову старого больного отца. То, что сделали с сёстрами и детьми, до сих пор мучало его в кошмарах. Не осталось никого. Его род был истреблён. Не за кем ему было приглядывать из-за буро-зелёной завесы книжного ада. Зато Валока прозвали «справедливейшим». И даже отомстить ему не вышло — Хермеус Мора не посчитал это нужным. Сколько бы Мирак ни планировал и ни пытался, старый враг мирно умер от старости в своей богатой постели. Прошли долгие века. Боль потери не ушла, но притупилась, укрылась от сознания чёрной вуалью смирения. Грела мысль, что близкие сейчас там, в Совнгарде. Он мог бы жить дальше. Только жить ли? Ведь того, что могло бы скрасить бесконечное влачение в аду, взамен не пришло. Не осталось и прежних, менее весомых удовольствий, которые он мог испытывать при жизни. Он больше не ел и не пил — тело отвергало пищу. Он практически не спал — в Апокрифе ему не снилось хороших снов, а отдыха Мираку теперь почти не требовалось. Он пробовал поднять мятеж — не единожды пробовал, но у него не вышло ничего: получил лишь несколько новых увечий в назидание. Поручения Хермеуса Моры не приносили удовлетворения, даже если были интересными — Мирак ненавидел хозяина и ненавидел помогать ему. Горы книг, в которых он забывался первые пару тысячелетий, давно потеряли свою привлекательность. Метаморфозы тела лишили его даже секса. Мирак выяснил это, к своему ужасу, на практике. Проникнувшая в Апокриф редгардка была слепой — наверное, только слепая могла бы захотеть его такого. Она искала знаний, он ей их давал, и через несколько месяцев обсуждения тайных манускриптов, они сблизились настолько, что её желание учиться окрасилось её желанием к учителю. В этом, впервые за многие века, Мирак увидел проблеск надежды. Раздевать женщину после стольких лет было волнительно. Дотрагиваться, ощущать её тепло и влагу — приятно. И пусть акт окончился слишком быстро, она отнеслась с пониманием. Тем более, во второй раз он постарался исправиться, убедиться, что ей тоже понравилось. Нагая редгардка смеялась и нежно целовала его лицо, губы. В тот вечер, в первый и последний раз со дня попадания в Апокриф, Мираку казалось, что он не одинок. Любовники заснули в обнимку — а наутро она не проснулась. Так Мирак понял, что его пот, слюна и другие телесные жидкости стали ядовитыми. И он, сам того не желая, убил человека. Мимо проплыл, уткнувшись в книгу, безмятежный Искатель. Мирака кольнула зависть — он многое бы отдал, чтобы, как и они, утратить все воспоминания, раствориться в поисках новых знаний, потерять восприятие себя, как личности, и… перестать быть. Тогда, возможно, боль его отпустит. С мыслью, что в Совнгард, к родным, ему не попасть, Мирак уже почти свыкся. Разве только если удастся найти способ разорвать договор с Хермеусом и сбежать… но это было слишком отчаянной надеждой. У Мирака уже не осталось сил на столь наивный оптимизм. Драконья кровь играла с ним злую шутку — если другие смертные рано или поздно забывали и забывались, то Мирак помнил всё. Тело могло меняться — в тысячи раз медленнее, чем у других, — но разум оставался незамутнённым, и блаженный покой не наступал. В конце концов, Мирак осознал, что даже если внешне и примет облик Искателя, его «я» так никуда и не денется, запертое в клетку неутихающей боли и беспощадной памяти. Дарованная Хермеусом Морой неуязвимость не давала прервать мучения другим способом. Мирак хорошо помнил, как попытался впервые уйти из жизни: он резал вены, которые тут же заживали, а в изумрудных небесах хохотал на множество голосов проклятый даэдра. Хозяин, конечно же, предусмотрел попытку суицида и от души наслаждался представлением. Безумному демону явно нравилось ломать Мирака — медленно и со смаком, — и он стремился растянуть удовольствие на долгие века. Но Мирак не мог пустить всё на самотёк. Не мог смириться с вот такой вечностью. Драконья душа клокотала, билась в нём, требовала продолжать бороться, попытаться сделать хоть что-то. И Мирак делал. Хоть что-то. Чёрная густая жижа булькала, изрыгая из своих глубин вековое зловоние. Слизь самого Хермеуса Моры смешалась с гноем сотен и тысяч мёртвых тел — всего, что осталось от смертных, погибших здесь в поисках знаний. Гадкая субстанция, так называемые чернила Апокрифа. Ими Искатели пишут Чёрные Книги, они порождают полчища луркеров, они — единственная жидкость, которая осталась в этой смрадной преисподней. Смертельно опасные для всего живого, растворяющие плоть, сводящие с ума своим запахом и ядовитыми парами. Обычный человек не смог бы даже дышать рядом с этими чернилами, не то что дотронуться. Они формировали собой целые моря. Мирак не сводил взгляда с мерзкой смоляной субстанции, пока спускался по величественным лестницам чёрного мрамора. Он проходил широкие анфилады из книжных полок, ажурные мосты золотой вязи, коридор за коридором, читальня за читальней. Он брёл вперёд, не отрываясь от кромки ядовитого моря на горизонте, пока не достиг берега. И там, в двух шагах от плескавшейся жидкой отравы, начал раздеваться. Первой на землю полетела золотая маска — подарок Хермеуса Моры. Насмешка Хермеуса Моры. Маски носили лишь драконьи жрецы, но Мирак, дослужившись до ранга старших из них, отказался следовать этому пути. «Предал» — так это назвали впоследствии. А на деле ушёл, потому что надоело пресмыкаться перед драконами. Не мог больше терпеть того, что нужно было делать во имя драконов. Во имя Алдуина. И что теперь? Точно так же пресмыкался, только уже перед даэдра. Точно так же, по указке хозяина, творил то, что претило его натуре. И тоже в золотом «наморднике» — наверняка Хермеусу это показалось ироничным. Тяжёлые наручи, поножи, наплечники брякались оземь один за другим. Затем упала роба. Зачарованная, драгоценная роба, которая на любую угрозу в сторону Мирака реагировала всплеском даэдрических щупалец. Сейчас это лишь помешало бы. Вскоре не осталось ничего. Мирак смотрел на чернила мёртвыми глазами. Он знал, что будет больно, но это не пугало. Он уже давно не боялся боли. Его жизнь была ею пропитана, и если эта новая му́ка всё закончит, то её Мирак перетерпит не зря. К тому же вряд ли будет хуже, чем в тот день, когда его плен только начался. Когда Валок отобрал смысл его жизни, а Хермеус лишь посмеялся над этим. Мирак сделал шаг: кожа на ступнях зашипела. Он даже не поморщился. Подумаешь, всего лишь ожоги. Он перепробовал всё. Всё, кроме этого. Удушье и кислота вместе? Могло сработать. Могло же? Ещё шаг. Чернила покрывали его ноги по щиколотку. Он ясно, как день, видел жену. Когда-то Иданнр была солстхеймской девой щита, после стала его личной охранницей. А потом Мирак влюбился в неё, как мальчишка. Или, может быть, влюбился куда раньше — впервые увидев, как смешливая воительница метает топорики в тренировочный манекен? Трудно было точно сказать, когда. Важно было, что любил до сих пор, пусть теперь между ними лежали бессчётные века и все слои Аурбиса — от глубин ада до светлого Этериуса. Иданнр боролась, как саблезубица, встав перед дверью в детские комнаты. Ослабевшая после недавних родов, но сильная до последнего вздоха. Его любимая уложила с десяток воинов Валока, поэтому мучили её долго. И, только истерзав её бедное тело, будто стая голодных ворон, опорочив, надругавшись над солстхеймской королевой, проклятые захватчики, наконец, подарили ей покой в Совнгарде. Мирак увидел всё — каждую пощёчину, каждый порез, каждого насильника. Он смог пройти дальше, лишь услышав её последний вздох. В уголках глаз скопилась злая влага. Шаг. Смрадная отрава по голень. Его дети. Пять кусочков его сердца. Старшей, Хельге, было четырнадцать лет, младшему, Ульрику — четырнадцать дней. Каждый унаследовал что-то и от отца, и от матери. Цвет глаз, волос, характер. Драконью кровь. Акке любил читать, Мия дралась, как дикая кошка. Как мама. Их не пощадили. А Хельгу и Мию, вдобавок… В груди закололо. Снова шаг. Чернила по колено. Мать. Его вечно улыбавшаяся старушка-мать. Мираку перевалило за пятый десяток, а она всё держала для него сладости в секретном ящичке своего шкафчика. Вообще-то, не только для него. Сладостей всегда было достаточно — и для Иданнр, и для дочерей, и для внуков. Солдаты Валока повесили её на стропилах, в двух шагах от того шкафчика. Ещё шаг. Жгучая жижа лизнула бёдра. Сёстры. Его помощницы, его ближайшие советницы. В своё время Фрея и Фрида не пожелали покинуть Мирака, решив повременить с созданием собственных семей. Они помогали брату карабкаться всё выше — одно жреческое звание за другим. Вместе с Мираком в шесть рук ныряли в стопки документов и донесений, в три голоса давали благословения прихожанам. Без них он бы ни за что не справился. И всё порывался устроить «своим девочкам» личную жизнь — поедом ела вина, что из-за него упустили шанс. Зря беспокоился: за несколько месяцев до облавы, пусть по чьим-то меркам и поздновато, сёстры нашли-таки себе спутников — по любви. Обе собирались замуж той весной. Мирак бы сам провёл обряд. Головы женихов — его стражников, бросили к ногам Фреи и Фриды. Сестёр и их служанок сначала пустили по кругу, а затем задушили. Не пощадили даже чернавок, думая, как видно, что те могли поменяться с женщинами из рода «Предателя» платьями. Даэдрово точное предположение: верные прислужницы так и собирались поступить, вот только Фрея и Фрида никогда не позволили бы этого. В семье Мирака не принято было прикрываться слугами, как живым щитом. Шаг. Чёрные воды жалят тазовые кости. Отец. По молодости великий воин, но к моменту воцарения сына — ослабевший после перенесённой болезни хромец. Потерявший почти все зубы, скрюченный, сухонький. Даже если бы не болезнь, шутка ли, девяносто четыре года. Отец бился с пятёркой врагов, бился на грани своих сил. И ожидаемо проиграл. Шаг. Кислота по пояс. Умерли. Исчезли. Ушли. Каждый из них — в мучениях. Их всех сгубил «благороднейший Валок», герой, прославленный историками. А о семье Мирака нигде не написали ни строчки — он лично проверил каждую проклятую книгу. И теперь Мирак уходил, как они. Забытый всеми. Страдая. Боль стала невыносимой. Дальше сдерживаться было нельзя — и Мирак закричал. Воспоминания блекли с каждым шагом, их вытесняла агония. А потом осталась только она — образы родных погасли. Мирак старался не думать о том, что происходит сейчас с его телом, но… буквально чувствовал, как ему растворяет мышцы, как чары Моры борются, восстанавливают ткани, чтобы едкие чернила вновь вгрызлись в его плоть. Раз за разом. Наивно было предполагать, что станет легче, как только сгорят нервные окончания — нервные окончания отрастали заново первыми. Пытка грозилась продлиться многие часы. Дракон в его груди поднял голову, забил крыльями, заревел. Ярость расползалась по телу изнутри быстрее, чем боль снаружи. Так, значит, ему суждено встретить свой конец? Неужели это всё, чего он заслужил? За что? За то, что отказался следовать всё более безумному, всё более кровавому режиму прежних владык? «Предал» погрязший в жадности и жестокости Культ? Отверг Алдуина? За то, что проиграл Валоку, наивно поверив посулам о старой дружбе и получив подлый удар в спину? Или же за то, что новый хозяин, Хермеус Мора, решил превратить его в свою игрушку для битья — вечную игрушку, «спасибо» дару драконьей души? А может, за то, что нёс в себе ту самую душу — силу, о которой никогда не просил? За всё это он добровольно обречёт себя на затяжные терзания в вонючем водоёме, в чёртовом даэдровом дерьме, чтобы… что? Он внезапно осознал, что прежде не думал об этом. Что случится, если его смертная оболочка всё же умрёт? Царапнула мысль: Хермеус Мора предусмотрел и это. Конечно же, предусмотрел! Вряд ли даэдра думал, что Мирак не отчается настолько, после того, что сам же вытворял с ним. И теперь старый демон наверняка снова играл со своим рабом. Ведь даже если чернила сумеют пробиться сквозь защиту, доберутся до мозга и прекратят мучения тела, душа Мирака останется в щупальцах Моры. Что помешает Море просто запереть её в новом теле? Искателя? Луркера? Библиотечного червя? Почему Мираку не пришло это в голову раньше? Он остановился. Понял, что не может больше двигаться вперёд — чернила брали верх над регенерацией, и мышцы медленно превращались в кашицу. Ещё немного, и Мирак упал бы — ничком. Однако желание довести до конца отчаянную попытку исчезнуть отступало. Неспешно, но неотвратимо, как отлив. Мора точно это предвидел. И раз ничего не делал, раз не мешал, значит… Очередная издёвка! Демон не оставит его в покое. Не так. Чем больше Мирак пострадает сейчас, тем сильнее повеселит сумасшедшего даэдра. А если и нет… Если всё по-настоящему, и получится уйти… Разве Мирак заслужил такого конца? Погибнуть в страшных му́ках и навсегда сгинуть без посмертия? Лишиться даже призрачного шанса воссоединиться в Этериусе с Иданнр, со всеми ними? Разве умереть — не значило проиграть? Ведь у него впереди была целая вечность! Неужели её мало, чтобы не попробовать выиграть? Даже если это кажется наивным и маловероятным. В конечном итоге, разве полное отсутствие шанса на счастливое «после» лучше шанса призрачного? Мирак поколебался ещё мгновение и развернулся. Идти уже не получалось — ног, если они ещё у него остались, он не чувствовал. И тогда лёг грудью на обжигающую чёрную гладь и, гребя одними руками, поплыл обратно, к берегу. Образы жены, детей, родных тут же вернулись, засияли в голове куда ярче, чем когда-либо прежде. Но картины их страшного конца истаяли — остались лишь улыбки, объятья. Голоса. Драконьим усилием воли заставляя мускулы сокращаться, стремясь больше на призрачный шёпот Иданнр, чем действительно ориентируясь в пространстве, Мирак, наконец, добрался до суши. Выполз на локтях и упал навзничь. Боль от удара носом оземь — судя по хрусту, Мирак его сломал — казалась ему благословенным поцелуем по сравнению с той, что разъедала его тело ниже кадыка. Он еле-еле сумел повернуться, лечь на спину. Из ноздрей хлестала густая кровь, заливала щёки, подбородок. Мирак скосил взгляд — то, что осталось от ног, было скорее похоже на ошмётки со стола мясника. Руки пострадали меньше, но пальцев, кожи и части жил не стало. Торчащие рёбра казались пугающе белыми; обожжённое, покорёженное тело потряхивала крупная дрожь. Очень хотелось потерять сознание и забыться, но у него не выходило. Странно: сейчас, здесь, на суше, плоть словно разучилась заживать. — Наигрался? — разорвал небеса насмешливый голос ненавистного Хермеуса. — И как тебе заплыв, моя маленькая уточка? Освежает? Над головой, в зелёном мареве, загорелись сотни довольных демонических глаз. Мирак заскрежетал зубами. Значит, проклятая тварь наблюдала за ним всё это время! И показалась лишь теперь, когда «представление» было окончено. «Чтоб ты сдох», — думал Мирак, вкладывая в мысли всю свою ненависть. Ему было абсолютно неважно, что его пожеланию не суждено сбыться — ведь даэдра бессмертны. — Раз уж ты надумал опять предать меня, Мирак, попытавшись сбежать от исполнения службы, то будешь наказан. Чувствуешь, как замедлились чары восстановления? Пожалуй, месяца в таком виде будет достаточно, чтобы ты, наконец, усвоил: Ты. Не. В праве. Забирать. Моего. Впрочем, ты и сам понял, что всё равно не смог бы, не так ли? Я не позволял тебе умирать, раб. Это значит, что ты будешь жить — пока я так хочу. Вот только бесполезная попытка ослушаться моей воли — тоже предательство. И требует кары. — Да подавись ты своей карой, тварь! — закричал Мирак, не сумев сдержаться. — Будь вовек проклят тот день, когда я связался с тобой! — Как пожелаешь, слуга. Год. Столько ты проведёшь в полуразвалившемся теле, без ног, без кожи, с вываливающимися кишками и нескончаемой болью, по сравнению с которой прежние раны ощущались, как царапина. Что такое? Хочешь сказать ещё что-то и превратить свой год в десять? Мирак закусил губу. О, он многое хотел сказать! Столь многое, что, если бы дал себе волю, легко обратил бы грёбаный год в миллион. Но Мирак смолчал. Он не собирался больше радовать даэдра проявлениями чувств. Никакой больше слабости пред очами этого безумца он не покажет! «О нет — теперь будет лишь сила». Мирак произнёс эту мысль у себя в голове ровным чеканным тоном. И дракон в обожжённой груди громогласно заревел в знак согласия, расправив крылья. Боль тут же притупилась. Только что Мирак почти утонул — не просто в вонючих кислотных чернилах, но и в собственном отчаяньи. Но, коснувшись дна, сумел оттолкнуться. И теперь будет плыть наверх. С него хватит. «Ты меня не сломаешь! Я не сдамся, мерзкая злобная тварь! Больше не сдамся!» Мирак просто лежал и смотрел в небеса — не мигая, сощурив все шесть своих чёрных глаз. Смотрел и запоминал это чувство: обжигающе холодную ненависть, которая достигла теперь своего апогея. Настолько сильную, что, казалось, не произнеся ни одного заклинания или ту’ума, Мирак посылал в сторону даэдра массивные потоки ледяного бурана. На мгновение ему почудилось, что и Хермеус это ощутил. Что съёжился, рассвирепел, что сдвоённые демонические зрачки заметались. Мирак убедился, что не почудилось, когда Хермеус раздражённо прошипел: — Значит, десять! И исчез с громким хлопком. Десять лет прожить обожжённым огрызком плоти? Плевать. Его не сломили сорок веков отчаянья, а сейчас лишь прибавились новые раны. Но и чего-то другого прибавилось тоже. Понимания, что он больше не станет мириться. Осознания, что неудачи прошлых попыток воспротивиться и сбежать отныне не будут причиной опускать руки. Напротив. Хермеус Мора пытался запретить ему умереть? Ха! «Нет, демон, не тебе распоряжаться моей жизнью. Я сам передумал умирать». Отныне он не хотел гибели. Он хотел жить и бороться до последнего вздоха. Мирак уйдёт отсюда. Обязательно. Пусть это займёт целые эры, пусть он обернётся Искателем, пусть тело его превратится в горстку пепла — пока жива его душа, пока живо его сознание, он будет пытаться уйти. Вопреки Хермеусу, назло Хермеусу. И когда-нибудь Мирак освободится. Призрачная Иданнр с улыбкой смотрела на него, и в её взгляде было столько всего, что сердце клокотало в груди. Мирак почти чувствовал, как Мия прижалась к плечу щекой, как Хельга взяла за руку, почти слышал смех Акке, сопение маленького Ульрика, почти видел золотые ресницы Свена. Вдыхал аромат печенья, что пекла мама. Пахнущие ромашкой волосы сестёр. По взмокшему воспалённому лбу бережно скользила шершавая ладонь отца. Никогда ещё, будучи в Апокрифе, Мирак не ощущал их ближе. Никогда ещё не был настолько рад чему-то в этом аду. Если у него получится… когда у него получится — он сможет воссоединиться с ними в Совнгарде. А, перед этим успеет написать о них. Рассказать людям о том, что случилось с семьёй, увековечить их память.И, что не менее важно, он напишет о том, чем чреваты сделки с даэдра. Книги — много книг, благо, в этом Мирак толк знал. Может быть, когда-нибудь его откровения уберегут от подобной юдоли очередного страстного глупца. Он думал об этом, а дракон в нём одобрительно рокотал, будто гигантский огнедышащий кот урчал. Впервые за всё время своего заключения Мирак чувствовал свою сущность Дова так явно. И эта его половина была пугающе… прекрасно решительна. Мирак мысленно потянулся к ней, погладил. Он почти видел, как призрачный ящер довольно распустил крылья, как монструозная пасть распахнулась и извергла из своих глубин такой мощный ту’ум, подобных которому Апокриф ещё не слышал. А затем Мираку показалось, что ему ответили. Что драконий клёкот доносится и откуда-то со стороны тоже. Неужели прямо с небес? «Акатош? Отче, это ты? Ты меня слышишь?» Боль отступила ещё дальше. Вместо неё ощущался скорее зуд — всё сильнее и сильнее. Задним умом Мирак понимал: кровь из носа больше не хлещет. Он ощутил присутствие. Кто это был? Неужели и правда верховный бог-Дова? Когда-то Мирак отказался служить Алдуину, старшему сыну и наместнику Акатоша в Нирне — и с тех пор стыдился взывать к прежнему покровителю. А с тех пор, как добровольно ушёл в Апокриф, и подавно. Может быть, зря? Может быть, многие века назад, превратив своё правление на земле в кровавую тиранию, Акатоша предал не Мирак, но сам Алдуин? Мирак судорожно выдохнул. И тогда один из самых длинных уродливых наростов Искателя с треском отвалился с челюсти, упал на землю, рассыпался в пыль. Мирак не успел даже осознать этого: нечто иное привлекло его внимание. Над головой кружили четыре крылатые тени. Драконы? Драконы в Апокрифе? Как? Откуда? Тройка ещё парила в небесах, когда самый крупный спустился ниже. Бережно потянулся лапами, аккуратно, стараясь не разбередить ран, поднял Мирака с песка. Краем глаза Мирак увидел: хвост гигантского ящера беспечно коснулся ядовитых чернил, но те не сумели причинить ему и малейшего вреда. Скверна Моры была бессильна против детей Акатоша. — Я отнесу тебя, Thuri. В твою башню. Я Саротар, и явился на зов, чтобы остаться подле тебя. Мирак лишь мутно моргнул в ответ. Он чувствовал, что на него накатывает блаженное забытье. О, Мирак знал, что это ещё не конец. Знал, что ему придётся многое сделать и многим пожертвовать, чтобы выбраться. Но теперь отчётливо понимал, что преуспеет. Теперь он был не один. Иданнр улыбалась ему. Улыбался, как видно, и Акатош. С их помощью Мирак точно справится. Избавится от проклятого Моры и освободится. В конце концов, душой он тоже был драконом. А, значит, никакому демону Мирака не одолеть.