Мерцай, мерцай, звезда

«Ты понятия не имеешь, как ты мала. Маленькая букашка, ползающая по краю банки с газировкой, думающая, что вселенная заканчивается там, где загибается металл. Но тебе повезло, детка. У тебя есть я, чтобы показать тебе правду».

Ты никогда не должна была заключать ту сделку, и ты это знала.  Ты знала, что с ним нельзя иметь дело.  Это не было любовью. Сначала всё выглядело… заманчиво. Кому бы не польстило быть «особенной» в глазах чего-то столь огромного, необъятного? Но Билл не был тем, кто способен любить — хотя бы так, как это понимаешь ты.  Он не любил тебя так, как любят люди. Билл Шифр вообще не был способен на любовь. Ты была для него любопытством, одержимостью. Яркой, ослепляющей искрой в его бесконечной пустоте.  Он звал тебя своей маленькой звездочкой, но очень скоро ты стала его красивой, хрупкой игрушкой. И ты ненавидела, как его слова заставляли твою кожу покрываться мурашками, ненавидела, как его внимание обжигало, словно солнечный свет, проходящий сквозь увеличительное стекло — красиво, но чертовски опасно. Он никогда не просил тебя любить его. Любовь подразумевает равенство, не так ли? Что-то обоюдное, мягкое, человеческое. Нет, Билл Шифр был не человеком и даже не демоном, а чем-то куда более древним, чем-то, что плевать хотело на жалкие, смертные понятия вроде любви. Любовь? Что это вообще? Химическая реакция? Жалкая попытка самоуничтожения? Смешно.  Вместо любви ему было нужно твоё существование. Каждый твой вздох, каждая твоя мысль, каждая секунда страха, ярости или восторга — всё это теперь принадлежало ему также же, как звёзды принадлежат небу. Разве не в этом был весь смысл? Взять что-то мелкое, незначительное и вылепить из этого отражение самого себя. Нет, Билл не любил тебя. Он поглощал тебя.  Ему было плевать на твоё счастье, но ему было не всё равно на твой потенциал. Звезды были его одержимостью, и теперь ты стала тоже. Когда он впервые заговорил с тобой о звёздах, он сказал:  «Вы, людишки, обожаете романтизировать небеса, да? Пялитесь туда своими жалкими глазками, мечтая сбежать, будто вы не больше, чем пылинки в водовороте. Но ты, крошка, ты могла бы стать настоящей звездой».  И это звучало слишком… заманчиво. 

*** 

С ужасом и трепетом ты осознала, что хочешь, чтобы он появлялся в твоей жизни чаще. Ты чувствовала одиночество и пустоту без этого единственного глаза, он был таким живым, чего никогда не увидишь в человеческих глазах. Когда Билл Шифр смотрел на тебя, казалось, будто сама вселенная разрывается, и впервые кто-то видит тебя по-настоящему. — Ты другая, — однажды сказал он, и его голос прозвучал, как тёплое золото. — Они — крысы в лабиринте. А у тебя есть потенциал. Ты могла бы сиять, дорогая. И ты ему поверила. Может, поэтому, когда он впервые разорвал небо и затащил тебя в пустоту, наполненную мерцающими звёздами, ты не закричала. Потому что Билл не показывает тебе космос. Он швыряет тебя прямо в него.  Это всё было… странно.  То, как он мог щелчком пальцев разрывать мир, словно старые обои, обнажая зияющую пустоту под ним. Билл ничего не делал наполовину. В один момент ты стояла на земле, слушая его трёп о бесконечности, а в следующий… утопала в самой вселенной. — Смотри, на что я способен! Смотри, что я видел! И теперь ты тоже это увидишь! — возбуждённо говорил он, пока ты молча смотрела, широко раскрыв глаза, как галактики кружились перед тобой, словно калейдоскоп, раскрашивая пространство в серебряный и фиолетовый.  Его смех разорвал тишину, словно помехи старого радиоприёмника. — Красиво, правда? Первый ряд на космическом концерте! И угадай что? Ты — главный гость! — Блядь... — выдохнула ты, боясь даже моргнуть.  Билл расхохотался. — Вот, крошка, вот такая реакция мне нужна! Блядь! Теперь понимаешь? Пока все эти муравьи лбами упирались в стены, я видел это. Это! Его глаз повернулся к тебе, не моргая, скользя взглядом по тебе с головы до ног. Он смотрел на тебя с обожанием и одновременно безумной одержимостью, потому что для него ты была частью тех бесконечных созвездий, которые он так любил. Он смотрел на тебя так, будто в этой вселенной, полной бесчисленных отвлечений, существовала только ты. — Ты тоже могла бы быть такой. Звездой, — сказал Шифр. Ты не спросила, что он имел в виду тогда, просто засмеялась. — Но звезды сгорают, Билл. — Да, но перед этим они устраивают грёбанное шоу. Но как грустно, что звёзды не только сияют. Они взрываются. 

*** 

Это было не только хаос и разрушение, не сразу. Бывали мягкие и нежные ночи, когда буря в его разуме утихала, позволяя пробиться звёздному свету. У Билла Шифра не было губ, чтобы целовать, но у него была сила, и он использовал её для тебя, когда ему хотелось. Самый яркий пример был у того озера. Ты помнишь ту ночь. Ночь, когда луны танцевали только для тебя. Билл ненавидел воду, её ограничения, правила, но он всё равно парил рядом, наблюдая, как ты входишь в озеро. Ты лежала в воде на спине, смотря на звёздное небо, наслаждаясь тишиной. Его глаз мерцал в темноте, освещая тебя, как произведение искусства, которое он ещё не решил, как уничтожить. Но его голос звучал мягче, чем обычно, когда он щёлкнул пальцами. И луны, теперь уже две, невероятно огромные, вздулись и засияли светом. Затем озеро заискрилось, его рябь отразила это сияние, и казалось, что ты плаваешь в жидком серебре, нет... в расплавленных жемчужинах, настолько это было красиво. У тебя перехватило дыхание. — Нравится? — спросил он спокойно. — Я могу сделать ярче, если хочешь. Или темнее. Или вообще убрать. И, будто читая твои мысли, Билл снова щёлкнул пальцами, и луны вспыхнули ещё ярче. — Так лучше? Всё это для тебя, милая, — сказал он, опираясь на трость. — Луна, звёзды… черт, да хоть вся вселенная. Ты ненавидела, насколько это было красиво. Ненавидела, что казалось, будто всё это… только для тебя. Но в тот момент, тогда, ты чувствовала себя любимой. Или хотя бы чем-то близким к этому.

***

Билл был повсюду. В твоих мыслях, в твоей тени, в каждом вдохе, что ты делала.  Но любовь с Биллом никогда не могла быть нежной. Она была ловушкой. Игрой, где всё было настроено в его пользу, а твоё поражение предрешено.  Всё началось незаметно, слишком тихо, чтобы ты смогла вовремя понять, что происходит. Его слова становились острее, а обаяние было пропитано ядом. Ему было мало, чтобы ты просто была рядом — он хотел владеть тобой, перекроить тебя по своему образу, разорвать тебя на куски, пока не останется лишь звезда, которую он, якобы, видел в тебе.  Он не просто хотел твоего внимания — он требовал его. Жаждал его с отчаянной одержимостью. И когда ты пыталась отступить, сохранить хотя бы крохотную часть себя, он не смог смириться с этим. В ту ночь, когда ты осмелилась ему возразить, осмелилась сказать «нет», его гнев вспыхнул с такой силой, что небо раскалилось. Его форма засветилась ярко-красным, его очертания увеличились до гигантских размеров, а голос, низкий и грохочущий, заставил землю под твоими ногами дрожать.  — Думаешь, можешь бросить мне вызов? Думаешь, можешь просто уйти? Проснись, милая: ты моя. Всегда была моей. И ты никуда не денешься. Он становился всё более беспокойным. Одержимость превратилась в жестокость. Когда он говорил, это было уже не о тех звёздах, которые вы видели, а о той, которой он хотел тебя сделать. Его ярость была космической, безграничной, безжалостной. И она ужасала тебя. — Ты тратишь себя впустую, — однажды зарычал он, его треугольное тело вновь вспыхнуло красным, когда он завис над тобой. — Эти люди, это место, всё это ничто. Я мог бы сделать тебя— — Ч-Что ты вообще несёшь, Билл? — выдавила ты, хотя твой голос дрожал. — Я человек, Билл. Я не могу— — Чушь! Можешь. Просто не хочешь. Вот что делает тебя жалкой. Ты думаешь, можешь уйти от меня? Ты хоть понимаешь, что я для тебя сделал? Что я тебе показал? Ты смотрела на него, дрожа, но всё ещё держалась. — Ты показал мне клетку с красивым видом. Билл лишь расхохотался. — Клетку? Крошка, я подарил тебе, мать его, звёзды! Без меня ты — ничто. Ничто. Если бы у него был рот, ты знала, что его улыбка сейчас была бы безумной, отвратительно широкой.  Ты хотела бежать. Но как бежать от того, кто может переписать саму реальность под твоими ногами? 

*** 

Ты помнишь тот ужас, который принес Странногеддон, потому что ты была в эпицентре событий. Не по своему выбору, ты бы никогда не пожелала такого, а потому что он этого захотел. А если Билл Шифр чего-то хотел, он это брал.  Но когда всё закончилось, когда семье Пайнсов удалось совершить невозможное, когда Билл был побеждён, стёрт из разума Стэна, когда его безумие разрушилось, а мир вернулся в норму, тишина… стала оглушительной.  Ты не видела, как Билл пал. Но ты почувствовала это. Ты знала, что всё кончено. Внезапная, ноющая пустота осталась там, где раньше был он. Мир стал меньше без него. Тише. Скучнее. И ты ненавидела себя за то, что заметила это.  Ты должна была радоваться.  Но вместо этого ты стояла среди руин его мира, глядя на небо, на пустое пространство, где когда-то горел его хаос.  Ты не плакала. Ты не смеялась.  И ты вспомнила звёзды. Но Билл научил тебя, что звёзды всегда обречены сгорать. Ты помнила, как смягчался его голос, когда он говорил о них, как он показывал тебе галактики, будто это цветы, сорванные специально для тебя. Помнила, как он смотрел на тебя — так, будто ты была единственным, что имеет значение во всём бескрайнем творении. Даже теперь, после его падения, ты надеешься, что он помнит те галактики… или же он сам стал одной из забытых звёзд, потерянных во тьме.  И ты задумалась, а вдруг где-то, в каком-то забытом уголке вселенной, он тоже помнит и видит звёзды.