Kirkonväki

Вечер. Город постепенно затихает, и успокаивается. По узеньким мощеным дорогам уже перестают бежать лошади, в домах потихоньку гасят свечи, а луна полноценно восходит на небо, освещая город своим мрачным светом. Никакой ночной жизни не будет и подавно, ведь ночью появляются демоны, а как известно всем, при встрече с демоном последним, что вы увидите, будут его клыки, впивающиеся вам в шею, и потихоньку откусывающие вашу плоть. Конечно, есть городская стена, но кто знает… Вдруг демоны уже в городе? Лучше запереть дом, и нарисовать мелом звезду с вечно взирающим глазом богини — чтобы в случае внезапной облавы рыцари в сияющих доспехах знали, что здесь точно люди, а не плотоядная тварь красного цвета с рогами, пожирающая свой “ужин”. Белобрысая девчушка, маленькая и тощая, своим дыханием гасит свечу, и все кутается в тоненькое одеяльце. Дома холодно, и хорошо бы оставить свечку, как источник тепла, но со светом их малыш не уснет. Маленький кричащий сверточек на руках истощенной матери с серым лицом. У всех тут серые, изможденные лица, даже у только появившегося на свет малыша. Она со своими золотыми волосами тут будто лишняя, совершенно ни к месту пришитая на сером плаще цветастая заплатка. Словно не местная, зашедшая “погостить” на пару дней. Она уходит в свой угол и ложится на подобие кровати из соломенного матраса на дощатом полу, закрывает глаза и готовится погрузиться вновь в мир сновидений, подальше от всех этих серых и синих лиц, подальше от скучной жизни, тянущей ее словно болотная трясина: медленно но верно, на самое дно. Внезапно распахивается дверь, и ещё более холодный воздух идёт с улицы — отец вернулся. Ей, кажется, холодно и больно. Отец пьян, не вусмерть, но сильно. Он сбивает с ног, своим поведением, своим видом, растрепанным и холодным. У него нет лица, у него нет фигуры, он висит один словно красное марево, отражающее всю его злость на весь мир. Такое же красное, как зарево пожара, в котором горела их кузня, с которой ненасытный огонь перелез на их дом, пожирая его без остатка. Вся их жизнь с этого момента сгорела. Он начал кричать, что-то упало на пол и, звякнув, разбилось, ребенок закричал, а девочка лишь закрыла глаза и уши. Красное марево-отец все кричит и кричит на серую-бумажную мать, словно разжигая Пламя пожара. Крик затих. Девочка почувствовала что что-то не так, и открыла глаза. Мама лежала у стены, а из головы текла кровь, собираясь в лужицу на полу, стекающую в трещины под половицы и пачкая пеленку укутанного кричащего ребенка, все ищущего маму рядом, зовя ее. Ее отец стоял с окровавленным куском стеклянной бутылки, и хищно улыбался, показывая клыки. “Не путайте человеческий оскал с улыбкой. У людей они слишком похожи”. Ему не было жаль, ему не хотелось обнять остывающий труп, сделать хоть что-то, осознать смерть. Ему не хотелось сделать ничего, присущего человеку. Казалось что демон, неразумный, ведомый лишь своим голодом и жаждой плоти, был бы человечнее. Он понимал что делает, но делал это особенно жестоко. Не как хищник, нуждающийся в пище, а как человек, лишь жаждущий крови. Он приблизился к девочке, медленно, ослабевая бдительность. Она вжалась в стену, пытаясь слится с холодным деревом, найти в нем защиту, но все было тщетно. Он схватил ее, и сдернул с нее ночнушку, хватая ее за исподнее. Ей было страшно. Страшно смотреть в эти когда-то родные глаза. Страшно возразить. Страшно даже попытаться оспорить безусловное превосходство этого пожара, спрятанного в человеческом теле. Сдавленный хрип резко, со свистом вырвался из-за сжатых в оскале губ отца. Его рубаха начала душить его, закручиваясь вокруг его шеи узлом, крепко сжимающим кадык и все за ним. Рука отца сама, словно отдельно от него потянулась к разбитой бутылке, сама нанесла ему же удар по его голове, и ещё один, и ещё. Ещё и ещё до тех пор пока жилка на шее не перестала трепетать, пока грудь не перестала вздыматься снова и снова, пока глаза не покинул тот странный блеск, то отражение его пожара. Кровь ручейком стекала из головы отца, больше походившей на кровавое месиво. Девочка рыдала от страха, вжимаясь в все тот же несчастный угол. Рука вместе с бутылкой упала, и отца перестало душить. Труп повалился наземь. Руки мягко светились холодным светом. Она владеет магией. *** Несколько дней спустя Возле стены, ограждающей город, расположился одиноко беспокойно спящий наемник. За плечами — мешок с припасами, пошитый из крепкой, походящей на брезент ткани. Внутри, где давно уже не осталось еды, лежали лишь железная ложка, фляга, и парочка острых кинжалов. Он шел пешком неделю, почти без припасов и без воды, так что понятно почему он упал навзничь, лишь оказавшись рядом со стеной, на которую можно опереться и подремать. И какая разница, холодно ли или мокро, и есть ли рядом гостиница со свободной комнаткой, где можно поспать на кровати, ведь долгожданный отдых прямо здесь. Мимо пробежала девочка в капюшоне, не маленькая, но и не большая на вид, потом остановилась и присмотрелась. У наемника один глаз был закрыт черной повязкой, доспехи казались мокрыми и холодными, а из под них выглядывали бинты, пропитанные застаревшей кровью. Он, белокожий, со средней длины черными волосами, завязанными в небольшой хвост, выглядел странным, не местным. Она аккуратно потрясла его за плечо и мгновенно ощутила острие кинжала под своим подбородком. Наемник спохватился и убрал оружие, заметив ребенка. — Девочка, иди домой. За стеной опасно.— произнес он, уже отряхиваясь, отвлекшись на то что, оказывается, уснул на холодной земле, и на свое хрипящкк горло. — Нет у меня дома. И здесь места для меня не будет.— видимо, оскорбившись из-за слов о возрасте, ответила она, — И вообще, мне 13 уже, не девочка я! Наемник поднялся с земли, и пошел в сторону городских ворот. — Зачем ты здесь спал? Откуда пришел сюда? Почему говоришь так странно?. — Тебе-то зачем это знать? Девочка замялась на секунду, а потом пожала плечами: — Ты выглядишь необычно чересчур, и слова говоришь не так как мы. Вот и интересно мне, кто ты, и откуда. Ведь правду говорю что не местный, правду? — Слушай, — он наклонился к ней, будучи выше на голову, — мне с собой ребенка таскать ни к чему. Вопросы свои оставь при себе, я иду по важному делу. И тот, кто меня ждёт в этом городе, тоже не ждёт от меня опозданий. И потом, не гуляй за стенами лучше, вернись домой. Все же, тут демоны бродят. Как выбегут из лесу — клац! И нет тебя. Так что иди домой, тебя наверняка мама уже заждалась. —Да ты!... Зачем ты такие вещи говоришь, ещё и будто бы я всего лишь ребенок!— в голосе зазвучали нотки обиды и боли. — Ты не знаешь ничего обо мне, не знаешь, но говоришь же, говоришь! Говорили правду мне, с наемниками якшатся нельзя! — обиженно прокричала она, и направилась в противоположную сторону, попутно прикрывая лицо, то ли от ветра, то ли от ещё чего — одной Богине дороже известно что было у нее на уме. —Сама спросила, сама обиделась… Странные они, северяне эти… — прошептал себе под нос наемник, и направился к крепостным стенам, чтобы наконец оказаться в городе. Уже оказавшись за стенами, прямо в шумном дневном городе, где, несмотря на пасмурную погоду, жизнь кипела, наемник накрылся капюшоном и направился прямиком к кузне, по петлявшим туда-сюда извилистым улочкам с узенькими дворами и косыми домами. Меч его лежал в ножнах ибо был сломан, а сам он и направлялся в этот город к своему знакомому кузнецу, что мог починить его старый меч. Редким был мастер, что мог починить меч не местный, но здесь как раз жил один из таких. Никто не смог бы сказать, какая нелёгкая принесла его в город, но радость нам и наемнику — мастер был, и меч починить мог. Наемник подошел к кузне и аккуратно постучался в дверь. Из-за нее выглянул мужчина лет пятидесяти, с натянутыми почти по локоть перчатками, одетый в рубаху, и старый испачканный фартук на ней. За то время что они не виделись, он успел постареть еще больше: под глазами залегли темные круги, лицо испещрили морщины, а волосы тронула старческая седина. Его лицо расплылось в улыбке, а усталые глаза снова заблестели: — Кого я вижу! Самуэль, заходи скорее! — он распахнул дверь, и пропустил наемника внутрь. — Ты проходи на кухо́ньку, проходи, я тебе чего-нибудь налью, у нас все теплое ещё, теплое… *** Белокурая девочка очнулась на заднем дворе церкви, прямо под стеной, на пожухлой, совсем недавно оттаявшей траве. Голова болела, руки кажется отмерзли, а в горле першило. Хотелось пить. Она приподнялась на своих руках, потом встала и отряхнулась от земли и пожухлой травы. Пошатываясь от долгого сна и пытаясь собрать мысли воедино своей болящей головой, она побрела к главному входу церкви прямиком через небольшой сад между колокольней и самим зданием. Вдруг, там же, она услышала старый скрипящий голос, агрессивно что-то доказывающий, и твердый, слегка хриплый, опровергающий доказательства первого. — Ну что за неуважение! Вы только представьте, взять мечи наших древних рыцарей, защитников этих земель, не побоюсь этого слова наши реликвии, и попытаться их украсть! За это сразу на виселицу и путь этому одноглазому, тем более сейчас у нас сами рыцари из Ваналинна, столицы! Вы представляете если это дойдет до Белого монастыря! — сказал настоятель храма, нервно подергиваясь всем телом. — Успокойтесь, пожалуйста, — убеждал настоятеля городничий. — Мы не будем никого вешать… — Вздор! Он заслужил такого наказания за осквернение священных реликвий! — перебив его, возразил первый. — До выяснения обстоятельств…— мужчина потёр переносицу, видно устав от громкого священника. — Мы просто не можем его повесить, как бы вам ни хотелось, пока не докажем, что он виновен в этом. Пока что он будет сидеть в городской темнице, а после того как узнаем что он хотел украсть мечи наверняка и повесим. — Тогда сообщите мне о приговоре сразу же, как только решится дальнейшая его судьба, — отмахнулся священник и ушел, нарочито обиженно не оглядываясь в сторону городничего, да все бормоча что-то вроде: “Неслыханно! Да за это в наше время вешали сразу! Да где ж это видано!” Тогда же, в распаленном детском разуме девчушки сразу же родилась идея, безусловно опасная… Но ей было нечего терять, так что… Она быстрым шагом завернула за угол, после, оказавшись за пределами храма, перейдя с шага на бег. Она точно знала, где находится небольшая темница, куда и поместили того наемника, а ещё — у кого висели ключи от каждой камеры. Наш знакомый сидел в темнице, вскипая от злости. Хорошо, что хоть его снаряжение не отобрали, и то лишь потому, что оно осталось у кузнеца на время, пока он будет воровать даже не мечи, а просто камни, кристаллы, дающие мечам святых рыцарей силу накапливать магию. Местные священники даже не хотели слышать о том, что он мог не воровать их реликвии, а взять небольшой кристалл из основания, отсутствие которого бы никак не сказалось на состоянии меча, а тем более на их же репутации. От кипящей внутри злости хотелось бить стены вокруг, стирая кулаки в кровь. В голову пришла наивная идея раздвинуть прутья камеры, и он уже встал было со скамьи, чтобы попытаться осуществить задуманную, бессмысленную попытку, как увидел ту самую белобрысую девочку, с висящим на пальцах ключом, хитро смотрящую на него. — Помочь тебе? Или справишься сам? — сказала она, будто бы случайно посмотрев в сторону выхода из подземелья. — Помогай, раз пришла, — хриплым голосом сказал он, притишхи смотря в ее сторону. В голове девчушки уже крутились мысли о том что зря это все было затеяно, но все равно она открыла замок на калитке ключом. Наемник вышел, слегка пригнувшись. Тут же девочка схватила его руку, и потянула за собой в сторону второго выхода. Она услышала раздраженный топот ног сторожа, все ещё думавшего что он всего лишь потерял ключи. Подвал темницы был сквозным, и девочка ринулась к выходу, противоположному тому, из которого слышались звуки, держа за руку наемника. Пока наемник открывал тяжелую дверь без замка, она оставила ключи, сделав вид, что они упали у охранника из кармана. Тут же ее подхватил наемник за руку, и они побежали прямиком в противоположную часть города. — Зачем туда нам? Разве не разумнее нам бежать из города сейчас? — Я оставил там свое оружие и купленную еду. Ты же не думаешь, что я питаюсь солнечными лучами, а сражаюсь исключительно силой духа и веры в Богиню? — запыхавшимся голосом ответил тот, уже остановившись возле двери кузни. Он постучался в дверь, резко и многократно, и когда ему открыли дверь, тут же затащил девушку внутрь. — Все готово? Я принес кристалл, — нервным голосом проговорил он, доставая небольшой прозрачный камень со светло-рыжим отливом из кармана штанов. — Да, давай сюда. Я так вижу, ты уже успел наделать шуму там? — кузнец оглядел его и девочку. — Сейчас все сделаю, обожди минуту, — он улыбнулся девочке, и направился прямиком в “сердце кузницы”. Вернулся кузнец спустя несколько минут, держа в руках уже готовый меч, с сияющим кристаллом, вложенным в часть лезвия ближнюю к гарде. —Удачи вам! — прокричал кузнец вслед двум удаляющимся от него фигурам и помахал им, зная, однако, что ответа не будет и, скорее всего, больше их он никогда не увидит. *** После такого шумного инцидента, сотворенного ими, обоим никак нельзя было приближатся к дороге, так что наемник, взрослый и кажется состоятельный, решил пойти дорогой через лес. На тракт было выходить пока что опасно — о таком преступлении, конечно, всем не объявят — слишком мало, но покуда они шли близко к городу, лучше было затаится на время, а то вдруг начнут их разыскивать. Смеркалось. Наемник поджёг подвесной фонарь—керосинку со вставленным фитилем, и лесную петляющую тропу, усеянную камнями, корягами и хвоей высоких сосен стало видно порядком лучше. Тут и там слышалось то уханье сов, то чириканье других пти, то треск сверчков да кузнечиков, попрятавшихся в пока что невысокой траве, тут и там смешанной со мхом, опавшей хвоей и маленькими, желтыми цветками мать-и-мачехи, весенне захватившим лесной полог. В этой тишине творилась музыка леса, которой внимала девочка, впервые оказавшись в лесу в такое время. — Куда ты дальше одна пойдешь? Может, все же вернешься в город, к семье? —, подал голос наемник, тихо, ненавязчиво. — Нет, я не думаю, что я могу туда вернутся, благодаря тому что я натворила… — она взглянула на ночное небо, будто ища там ответ на вопрос “а что делать дальше?”, но ответа, ожидаемо, не было. —А что ты натворила?— спросил он с искренним интересом. —Украла ключи у городового, освободила обреченного на смертную казнь преступника, и ещё... Кое-что…— лицо ее сразу потускнело, а голос потух, отражая что-то внутри нее. — Ну раз так... —неловкое молчание повисло между ними на минуту, — Пойдешь со мной? Я могу взять тебя в ученицы, ну, вернуть долг за спасение. Ты кажется говорила что хотела- — Хочу. Только сначала скажи, как тебя зовут. Неловко наверное к тебе обращаться на ты… Наемник на секунду задумался, а потом ответил: — Самуэль. Просто Самуэль. А тебя? — Ревна. Меня зовут Ревна Лоретта.