Kirkonväki

Звуки быстрых, резких шагов заполнили коридор, отражаясь гулким эхом от каменных холодных стен. Демон вжался в угол камеры, стараясь по-животному спрятаться, уклониться от разгоравшихся гневом глаз Ревны. Та попыталась отпереть замок своими силами, но в итоге все же применила магию, которая изнутри разорвала замок, озарив камеру теплым светом. Остатки замка остались покоиться в луже на полу, за пределами камеры, а Ревна медленно стала надвигаться на демона, вроде грозного, но сейчас выглядящего донельзя жалко. В зеленых глазах отражался страх перед некогда родной ученицей, той, с кем ему пришлось разлучиться на много лет. Лоретта вдавила его грудь своей рукой в стену, казалось, силой раскрошив ему пару ребер. —Ты…! И так ты встречаешь меня после стольких лет, став этим…?! Лучше бы ты и вправду умер, чем продал душу за вечную силу, — нависнув над ним она выглядела как никогда страшно другой и взрослой, а слова ее сочились ядом.— Я думала, ты стал другим, я думала… Я верила, что ты другой, в душе добрый и правильный, но на деле ты такой же мерзкий как и был, позорный жалкий убийца! — та дала ему звонкую пощечину, покрыв свою руку светом. Демон поморщился от ожога, боль от которого мигом пронзила все тело. Он захрипел; казалось, что внутри него поднималось что-то страшное и непонятное; оно стягивало грудь, заставляя его забывать как дышать. — Посмотри-ка, как нас только так развело: я ступила на правильный путь, я — защитница людей, а ты как и раньше, убийца, но лишь по другой причине. Мерзость, — она жестоко била его, удары руками шли друг за другом, не прекращаясь, болезненно сменяли друг друга с ожогами желтоватым магическим светом, приходясь куда придется, расползаясь страшной болью по ослабленным заточением телу. Он попытался было встать, но тут же обжегся о ее тело, пылавшее смертельной магией изнутри. Утробный стон все пытался вырваться из приоткрытых губ Самуэля, все пытался сказать ученице “хватит”, но разбивался о сдерживающее заклятие, болезненной стеной стоявшее у него поперек глотки. Едва дыша от боли, смотря в лицо ученицы, заполненное ненавистью, он почувстовал, как глаза его наполнились слезами. Глухие хрипы все еще вырывались из глотки, словно он был раненым животным при смерти. Внезапно, Ревна оступилась, отклонившись назад от койки. Время, превратившись в текучий мед, словно замедлило свой ход на считанные секунды, а на ее плечах оказались руки наставника, сжимая их, крепко, не давая вырваться. Лоретту что-то приковало к земле, словно держа своими крепкими руками, как и наставник обвил ее спину, положив голову ей на плечо. Он обхватил ее, словно зажав в тиски. Его кожа шипела от прикосновения к ее телу, все еще горящему светом. Она все стояла в ступоре, пустым взглядом глядя в стену, когда ткань на ее плече намокла. Он, злостный демон, один из тех, кто убил ее… Казалось, продавший душу ради вечной силы… Плакал у старой ученицы на плече? Не от ран, она знала, что демоны не плачут от таких пустяков, но от чего тогда? Странная, доселе невиданная мысль захватила ее сознание. Вдруг у него все же сохранилась душа, сохранилось то человеческое, о чем завещала Богиня, вдруг он… Ее руки обхватили спину демона, обвив, не желая отпускать. Тишина окутала их, густая и приятная. Глаза Ревны заволокла мокрая пелена, и холодные слезы потекли из ее глаз. В странном немом порыве она положила голову ему на плечо, аккуратно, почти невесомо. Слова были излишни, они бы испортили всю эту тонкую, хрупкую связь между ними. Им двоим казалось, что они провели так недели, месяцы и годы, казалось, что время замерло вокруг их превратившись в эту вечную темную тишину. Только капающие слезы, стекающие по лицам обоих, только они вдвоем вместе. Первым отстранился Самуэль, с распухшим от слез лицом, покрытый ожогами по всему телу, фиолетово-черными пятнами, расползшимися везде, и по лицу тоже. Ревна зажала рот, ужаснувшись сделанному ей самой. — Ты ведь… Все же меня помнишь, верно?... — через несколько секунд затишья промолвила она, убрав руку. Демон кивнул головой и поморщился от боли, причиненной ожогами. По лицу Лоретты медленно протекли еще несколько слез, она опустилась на его койку, казалось, не в силах стоять на ногах. Самуэль присел на пол, не смея к ней приближаться. Он все еще ее боялся, да и Ревна боялась себя. Она чуть не убила дорогого ей человека собственными руками, чуть снова не сделала непоправимое, едва не потеряла его. Находясь в своих пространственных мыслях, она отцепила кинжал с пояса и, отодвинув рукав, резко сделала надрез на своей руке. Ревна наклонилась к Самуэлю, держа свою руку, из которой капала кровь прямо тому на лицо, и произнесла шепотом лишь одно слово: — Пей. И Самуэль припал к ее руке, словно только и ждал этого приказа, с застывшими слезами в глазах. С каждым тихим глотком пятна ожогов становились все меньше и меньше, а кожа приобретала словно здоровый оттенок, исчезали ссадины, и, когда ожоги перестали причинять боль, он отстранился, вытерев рот рукой. Ревна, серая и измученная, с заплаканным лицом сидела и точно бы смотрела в никуда пустыми глазами. Как будто в тот же момент Самуэль вытянул из нее не только кровь, но и частичку жизненной силы. Она быстро поднялась и, как-то механически двигаясь, вышла из подвала, быстро смахивая слезы со своего лица. *** Есть не хотелось, мыться тоже. В целом Лоретте хотелось только лечь и раствориться в крепких объятиях черного сна, забыв обо всем, что произошло сейчас и раньше, много раньше. Но, кажется, к великому сожалению, сон не обладает волшебной способностью удалять воспоминания, и никакая пилюля не сотрет то, что однажды произошло и въелось в память, словно навязчивое пятно на новой ткани. Едва приоткрыв дверь на том же этаже, она тотчас поняла, что ошиблась, попав в соседнюю комнату и, кажется, увидев то, что не предназначалось ее глазам. Не была она готова к тому, что помолвленный Эско будет, словно в последний раз, целовать Ричарда, взаимно пожирая его в сплетении языков и слиянии губ. Зажав себе рот, она смотрела на это в каком-то немом оцепенении несколько секунд, потом быстро закрыла дверь, оставшись незамеченной, и быстро прошмыгнула к себе в комнату. Скинув одежду на стул и погасив лампаду, она в исподнем легла на кровать, прикрыв глаза. Сегодняшний день полнился событиями, которых она не ожидала и не хотела видеть, и, кажется, в ее памяти отпечаталось только одно лицо. Лицо с голубовато-серой кожей и глазами цвета травы с черными, животными зрачками. Лицо, которое она помнила не таким, не того цвета, без двух рогов и с человеческими глазами. Ревна запомнила его человеком, и сейчас она искренне молилась богине, чтобы его не стало, хотя в глубине души знала, что молитвы ей не помогут. *** На дворе давно уже стояла глубокая ночь. Дыхание двух мужчин словно становилось громче в каменных стенах с маленьким витражным оконцем, и луна заглядывала в комнату своим искаженным от стекла светом, ложась холодными бликами на их лица. Ричард уже спал, сонно вжимаясь в свое одеяло, слегка посапывая. Эско лежал напротив, ближе к краю, но не спал. Его глаза были направлены лишь на него, словно пожирая взглядом его лицо, освещенное холодным лунным светом. От каждого такого брошенного взгляда в нем что-то поднималось, сжималось и болело, а мысли вились роем в голове. Он не хотел думать об этом, как не хотел думать об огромном количестве вещей, занимавших его голову. Дома его ждала его невеста, его Петтула, красивая, живая, настоящая. Но все равно ему раз за разом все больше времени провести у ненастоящего, словно мраморного Ричарда. Полежать рядом, провести рукой по его руке, аккуратно поправить его прядь, вылезшую из-за уха. С каждым разом было все сложнее игнорировать эти странные, неправильные мысли, и казалось, что в один день, когда он не справится, все вывалится и сломает его жизнь. Но этого не случится. Он не такой. *** Восходящее солнце медленно окрашивало грань между небом и землей в малиново-оранжево-желтый цвет, все быстрее становясь более светлым, аккуратно пробиваясь светом сквозь пелену серых облаков. Постепенно просыпались птицы, начинали кто шуршать, кто чирикать, прыгая с ветки на ветку. Кажется, что из-за окна с железными решетками был слышен шелест едва пробившейся из весенней слякоти травы от утреннего легкого ветра, а туман густым холодным воздухом окатывал, овевал неказистое тело, шепча на ухо мысли о скором пробуждении. Сизовато-серая фигура аккуратно потянулась, привстав на проржавленной койке, и потянулась к зарешетчанному окну. Наблюдая за переливающимся в утренней росе солнцем, он будто бы отвлекался от всего, что его тревожило, от всей его рабской жизни взаперти, подобной жизни питомца или дорогой игрушки. Просто рассвет, просто просыпающийся мир перед его глазами. Хрупкое благополучие, кажется, легко разрушить, но он не хочет да и не может. Мучитель кажется уже столь родным, что не хочется от него избавляться. Ревна открыла глаза, удовлетворенно потянувшись. Солнце взошло уже пару часов назад, а значит пора было подниматься с уютного матраса, выглядывая в окно и радуясь весеннему холодному солнцу. Утренняя рутина: причесать волосы, натянуть одежду с сапогами, и ждать пока прозвучит колокол с часовни, зовущий на трапезу обычных монахов. Потом надеть доспех, снарядить себя и лошадь и в путь — жечь божественным пламенем демонов. Кажется, к ним приставят этого Розенталя, на вид хвастуна, способного только болтать. Хотя, еще рано делать выводы. Кто угодно может раскрыться с абсолютно другой стороны в битве, даже такой как он. Или Ричард. Один типаж, в общем-то: тщеславные и очень самовлюбленные мужчины с недостатком внимания к своей персоне. Мелодичный звон раздался на улице, гулким эхом раздаваясь в каменных стенах как и второго этажа жилой части собора, так и в темнице, отделенной от храма в отдельное здание. Демон обреченно вздохнул и, накинув истрепавшуюся одежду на себя подобно одеялу, перевернулся подальше от зарешетчатого окошка. Не хотелось снова видеть и слышать людей снаружи. Внутри трапезной, обособленно от храма стоящей рядом с баней, уже расположились монахи, начавшие есть ещё до ее прихода. Лоретта молча оглядела полутемную залу и направилась к увиденным ею Эско и Ричарду. Все же хотелось быть ближе к согильдийцам, как-никак знакомым, нежели ожидать подвоха от других сидящих рядом монахов. Несколько мужчин обратили на нее внимание, повернув свои головы к ней, но Ревна не заметила этого, смотря словно сквозь них, в пустоту. Эско с сочувствием во взгляде отодвинулся на скамье, открыв ей взгляд на уже стоящую плошку с пшенной кашей внутри и подплавившимся сливочным маслом, аппетитно стекающим между разваренных зерен. Лоретта аккуратно присела, и все так же, будто бы без капельки жизни в своих действиях, начала молча складывать пищу в рот, не чувствуя вкуса и запаха. Оба рыцаря знали, что это обыкновенное затишье перед бурей лучше было не прерывать, поэтому, без попыток разговорить ее, тоже начали есть. Внезапно Ричард прервал тишину, концентрировавшуюся между ними троими. — Как вчера вечер прошел? Что делала? — Эско одернул его за рукав, чуть ли не зашипев. Ревна приподняла лицо, и посмотрела будто сквозь них, словно их и не существовало, после снова опустив взгляд в тарелку. — Да так, ничего, — бесцветно сказала она, поправив рукав на руке со свежим порезом. Эско наклонился к Ричарду, начав что-то агрессивно шептать ему на ухо, пока Ревна тихо доедала кашу, словно смотря сквозь монаха с другой стороны стола. Через какое-то время на дворе, перед конюшнями, уже одетыми в доспех стояли все трое, ожидая Розенталя. Весеннее обманчивое теплое солнце освещало пробивающуюся из под снежно-грязного покрывала траву, отражаясь зайчиками на не особо чистом опутывавшем рыцарей металле. Наконец, Розенталь вышел, наконец-то сняв свой нарочито пестрый наряд, одетый в начищенный до состояния зеркала доспех. Эско ожидаемо напрягся, когда в то же время Ричард пренебрежительно хмыкнул в сторону местного рыцаря. Беря Розенталя, они все же делали ему большое одолжение, так как, ожидаемо, тот бы стал путаться под ногами и подошел бы лишь как некомпетентный мальчишка-оруженосец, который им был не нужен. Ревна отвернулась от Розенталя, посмотревшего на нее с ехидной ухмылкой, и быстрым шагом, едва ли не срываясь на бег, она направилась к конюшне. — Знаешь, ее как будто сегодня собака бешеная покусала, — сказал Ричард на ухо Эско, после ощутив давление чужого сапога на своей ноге. — Пойдем, нам тоже пора выезжать… И ты, Розенталь, иди давай. — Да пока он собирался уже все демоны разбежались, зуб даю, — Ричард оглянулся вслед на Розенталя, на лице которого отразились, кажется, все эмоции, которые способен испытать человек. —Шевелись, тебе сказали! Что ты мне тут рожи корчишь?! — Да ничего, кажется, — сквозь зубы процедил явно ожидавший лучшего приема от столичных рыцарей Розенталь, направляясь за ними к конюшне. Где-то через полчаса все, уже в достаточной мере насладившись обществом лошадей и подготовив их к выезду, выехали или вышли за пределы монастырской территории. Сзади им помахал на прощание мимо проходящий монах. Вдоль раскисшего весеннего тракта, где по бокам то таял снег, то расцветали подснежники, четверо всадников направлялись к лесу, подгоняя лошадей. Ревна шла позади всех, следя за Розенталем, ведущим их всех к цели. К гнезду демонов, скрывшемуся в этих лесах. Надобно сказать, что демоны — создания причудливые, невероятные в своей уникальности, как и люди, и, конечно, не все они одинаковые. Сизоватый оттенок серой кожи, животные зрачки, парочка рогов, длинные когти и клыки как у хищников, конечно, были их общей чертой, но они могли отличатся цветом волос и глаз, телосложением, лицом… В общем, были весьма и весьма похожи на людей в своей различности. Однако телосложение не сильно влияло на силу демона, ибо не мускулы обеспечивали его силу, а магия, данная ему от рождения. Кстати, самки и самцы по силам отличались: самцы по сравнению с самками часто были сильнее и выносливее, что иногда мешало рыцарям расправится с ними быстро. Самец мог перехватить клинок зубами, или того хуже, остановить его прямо у себя в шее, оставив рыцаря безоружным перед собой. Самки же в свою очередь, были более ловкими, быстрыми и “хитрыми”. Не имея столь же большой физической силы, они однако умели так быстро и четко вонзить сзади зубы в рыцаря, что именно от них чаще приходила погибель. Пережившие рыцарей самки неведомыми путями могли догадаться, что меч их наиболее опасен, и выбить или попытаться сломать его сразу же, поэтому встретится с самкой демона, пережившей другого рыцаря, было почти всегда равноценно смерти. Был еще один вид демонов, о которых редко говорил простой люд, не посвященный в дела гильдии. Их называли коронованными, за несколько пар рогов на голове, образовавших корону. Длинная шея, словно выломанные ноги, огромные клыки, выглядывающие из-за губ, длинные ноги и особо острые когти на них. Такие демоны, вне зависимости от пола, могли быть сильнее десятерых обычных демонов вместе взятых. Они были умнее, сильнее, проворнее, быстрее. Быстрее любого существа, когда-либо ходившего про земле. От них большинство рыцарей и погибало: тяжело было справится в одиночку с таким сильным демоном. А еще вокруг корованных всегда сбивалась стая, вкушающая остатки пищи коронованных, и сбивающаяся в кучу подальше от битвы когда по их души приходили рыцари. Тяжело было быть рыцарем, и никакой нормальный человек с хорошей жизнью и неплохим достатком туда не шел. Нет, туда всегда шли те кого жизнь отправила на самое дно, и выбраться оттуда можно было только через гильдию. Посудите, любым подросткам владеющим магией предоставляли кров и еду, обучали их весьма прибыльному, и все это взамен на пять пять лет службы. Это давало шанс, пускай и призрачный, стать кем-то уважаемым среди людей, а не умереть в подворотне от болезней и голода. Поэтому туда год за годом и шли грязные, оборванные подростки без шансов на хорошую жизнь; шли, и многие получали отказ, но те кто проходили и выживали уже позже, могли после службы жить безбедно всю оставшуюся жизнь. —А что там за демоны будут, ты не в курсе? Ну там, если стая то наверное там будет коронованный, а какой конкретно? Или только по докладам стало понятно что там собрались демоны?—спросил Эско, прервав общее молчание, окутавшее их группу. —Нет. Мы ездили на разведку, давно, месяца два назад… Одна коронованная и еще стайка вокруг нее, в целом, ничего сложного, но один я конечно не справлюсь. Не подумайте, я не слабый, но просто одному идти против такой компании тяжело… —Да ну, не бахвалься. Все свои, все знаем—, отмахнулся Ричард, унимая монолог Розенталя. Тот в ответ сощурился, смотря на него уже как на врага. Ревна все еще плелась позади, прислушиваясь к их речам. До гнезда оставалось ехать всего ничего, и между всадниками росло напряжение. Розенталь словно был всеобщим объектом неприязни, однако приходилось мириться. Он словно концентрировал вокруг себя весь негатив, особенно тот что исходил от Ревны с Ричардом, конечно по разным причинам. —Здесь.—, Розенталь указал на несколько камней, сложенных возле дороги в форме круга; видимо, так в прошлый его визит он отметил место встречи. Все спешились, и привязав лошадей, направились прямо в чащу. Густой туман словно кружил рядом с этим местом, предупреждая неудачливых путников что дальше их ждет погибель, и нужно немедля выбираться из чащобы, чтобы как можно быстрее вскочить на коня и сразу же направится к ближайшему городу или деревне. Однако рыцари игнорировали предупреждающий сгущающийся туман, и упорно шли вперед. Сверху заморосило, и постепенно ботинки Ревны начали все больше утопать в опавшей листве, смешанной с песком и грязью, пока морось становилась все сильнее. Шли они недолго, и вскоре неподалеку послышался шорох листвы и невнятные стенания с бормотанием едва ли понятных звуков. Переглянувшись между собой, они встали ближе друг к другу, вытаскивая мечи из ножен. Позади них встал Розенталь, негласно выбранный для прикрытия их сзади. Удар когтей был отражен взмахом меча. Самец. Он отполз за дерево, скуля и шипя от боли, причиненной светом. Видимо коронованная самка “послала” на разведку, посмотреть сколько их всего. Ревна рассеяла по своей коже едва видимую дымку: ее собственный метод. Несколько движений вперед, и из-за дерева показалась голова демоницы. Сзади послышался вскрик Розенталя от неожиданной атаки другого демона, пока та самка попыталась забраться на шею к Ревне. Тут же она заскулила, хватаясь за свои руки: дымка была из света, и обжигала любого демона. Урона не причинит, но время добить даст. Удар по шее демоницы; голова отлетела в сторону, шипя и слегка пенясь на срезе. Тактика живой приманки работала, и прямо в лоб к ней ринулся небольшого размера самец суховатого телосложения, попутно по-боевому нечеловечески щелкая и треща. Она выставила меч вперед пока он бросился, демон напоролся и меч застрял у него в шее. В тот же момент оружие засветилось, проводя сквозь себя яркий свет, заставляя демона издать вопль и стон, и Ревна до конца отрезала голову. Черная маслянистая кровь с отвратительным запахом попала на одежду, запачкав и саму Ревну. Она равнодушно отряхнулась, отделяясь от остального отряда и продвигаясь на высокий свист с щелчками, попутно разрезав одного самца, залезшего на дерево и с воем бросившегося вниз, пытаясь зацепится когтями за ее доспех. На наплечниках остались длинные вмятины от твердых когтей, и в этот раз Ревна порадовалась что надела почти полный доспех. Сквозь несколько сосновых стволов показался высокий силуэт с вывернутыми коленями, из которых торчали большие и острые костяные наросты. Самка, сверху украшенная “короной” из четырех рогов, с длинными спутанными волосами, абсолютно нагая, с обвисшей грудью и выпирающими ребрами, ходила по небольшому пространству с поваленным деревом, и шипя и щелкая кажется что-то искала. Предположительно саму Ревну. Сама девушка спряталась за ствол дерева, и немного отдышавшись со всей силы закричала: —Здесь!—, сзади рывком подобралась самка, уже едва ли не дыша в спину. Удар мечом, светящимся от магии внутри него, рассек ей лицо на две вертикальные половины, оставив одну часть лица болтаться на не до конца отрезанном сосуде шеи. Она завыла от боли, прикрывая лицо когтистыми лапами, словно скорбя по красоте, которой у нее и в помине не было. Ревна слышала только стук своего сердца и вой демоницы, словно время вокруг нее замерло, и в этом маленьком островке безвременья осталась только она сама и горестная демоница. В висках стучала мысль “А что если она тоже разумна?”, и Ревна импульсивно протянула руку демонице. Кровь пролилась из ссадины прямо на ладони, когда коронованная рассекла руку когтем. Она вовремя одернула руку и отскочила—удар мог отрезать ей половину ладони, а демоница злобно заклокотала, пока сзади резкий удар не отсек ей голову. Эско. Пока Ричард с Розенталем разбежались в разные стороны, чтобы в случае чего поймать разбежавшихся в разные стороны демонов, а Эско стоял рядом с Ревной, готовый в случае чего ее защитить, она “прижигала” тело самки, как велел устав, которому она безоговорочно следовала. Устав был документом, регламентирующим работу с телами демонов, с местными жителями, и с монастырями и церквями, безумно важным в реалиях гильдии куда часто еще в подростковом возрасте сгоняли сброд с улиц, живших без правил всю жизнь. Она вскрыла грудную клетку коронованной самки, разрезая сердце на две половины и прижигая разрез светом. Потом отрезала ладони и ступни, прижигая и то и другое, потом разрезала оставшиеся руки по линии локтей и коленей, и наконец отсекала остальные конечности, все так же прижигая их светом. Каждый кусок нужно было бросить далеко друг от друга, чтобы даже особо живучий демон не смог срастить себе тело опять. Разрезание сердца все же носило больше ритуальный характер, но пока оно существовало в уставе, Ревна предпочитала делать это ради безопасности и себя, и местных жителей. Вдруг однажды то что имело ритуальный характер взаправду сработает? *** Возвращалась в монастырь она уже в усталом забытье, как и остальные. Вопреки мнению большинства это была тяжелая работа, даже несмотря на то что большинство времени они “ничего не делали” — долгая дорога, выслеживание, и в конце концов работа их совершалась за день-два-три. Но все это “ничего не делание” на самом деле было наиболее утомляющим в их ремесле. Пока ты за месяц доберешься до места через леса, размытые дороги, ночевки в монастырях, непонятных клоповниках или вообще под открытым небом, пока найдешь место где они прячутся (а это нелегко, и в этот раз им очень повезло что до этого место уже было найдено), пока наконец-то добьешь их всех, желательно отделавшись парочкой новых шрамов, а потом та же дорога домой… Подводя итог, Ревна очень и очень устала, и хотела только забится куда-нибудь в уголок бани, смыть с себя всю грязь, а потом чистенько лечь спать в теплую кровать. Желательно без неприятных сюрпризов. Одновременно с тем как они въехали на территорию монастыря зазвонил колокол, зовущий на вечернюю трапезу перед молитвой. Ревна отвела лошадь в конюшню, передавая ее конюху, пока сама едва ли не сверкая пятками побежала есть. Едва ли возможно передать то чувство голода которое она испытывала после столь долгого дня, и едва она зашла, все еще в доспехе с пятнами черной крови, она сразу же плюхнулась на скамейку и под удивленные вздохи начала есть. От вареной чечевичной каши с непонятной подливой шел пар, и невольно Ревна обожгла язык. Она схватилась за стакан, и отпила молоко, облизнув губы. Ела она с таким остервенением, как будто не кормили ее по меньшей мере неделю. После еды монахи отправились на вечернюю молитву, а она отправилась в баню. Она уже давно не видела мыла и теплой воды, и конечно ей хотелось расслабиться, посидеть в полутемной бане в тишине и покое… Похватав из комнаты одежду на смену она отправилась прямиком к краям монастырских стен где располагались здание, надеясь наконец отдохнуть. В предбаннике пахло мокрым деревом, застарелыми вениками и веяло жаром из соседнего помещения. Кто-то уже судя по всему сидел внутри, ибо воздух оттуда шел горячий. Ревну это ни капли не смутило; все годы обучения они с другими девочками всегда мылись в одной бане, по одним и тем же дням. Женская нагота уже давно не смущала ее и не вызывала внутри каких-либо чувств (впрочем, равно как и мужская), поэтому о себе и о “соседке” она не волновалась; да и что такого могли они разглядеть в телах друг друга. Тело Ревны — хранилище воспоминаний о бесчисленных боях, с годами однако все же задвинутое. Тело в каком-то плане почти мужское: узкий таз, широкие плечи, небольшая грудь, и много полос шрамов от когтей и больших, рваных укусов. Талии почти не было, либо она скрывалась за мышцами таза, натренированным годами. Роста она тоже была высокого: в общем-то непривлекательная, так скорее, сувенир на одну ночь за ее “мужественность”. Она открывает дверь в парилку, и держа в руке тазик с водой заходит внутрь. В темноте сверкают глаза кого-то; вероятно “соседки”. Ревна выходит, возвращаясь уже с лучиной. Говорит куда-то себе под нос, и смотря туда же: ”Ты прости что не оставила темноту, мне просто тоже помыться надо а я в темноте… Не люблю…”, пока не видит знакомое лицо. На полу сидит Самуэль, склонив темные волосы и прикрывая причинные места рукой, едва ли не плача. Смотрит куда-то в пол, и пытается съежится и закрытся от взгляда Ревны, так и застывшей возле тазика с водой с открытым ртом. —Что ты… Что ТЫ делаешь в женской бане…—она подскакивает, тоже прикрываясь, немного покраснев от стыда. Он опускает голову еще ниже, едва ли не начиная плакать. Ревна недолго молчит, тяжело дыша. По щеке Самуэля тянется слеза, капая на деревянный пол. Она опускается к нему на пол, где-то внутри ощущая что сейчас происходит что-то очень важное. На его щеках показывается черно-синеватый румянец, он опускает голову и отнимает руку. У Ревны сам по себе удивленно приоткрывается рот, она застывает, и не может сказать ни слова. Тело у Самуэля мужское, разве что грудь немного больше чем должна быть, но вот внизу… —Ты… Женщина?—она спрашивает, смотря прямо на него. Он активно отрицательно качает головой, и смотрит на нее, с застывшими слезами на глазах. —А… А как… — они смотрят друг другу в глаза; Ревна удивленными, но без осуждения, к которому так привык Самуэль. Она не кричит, не ругается, она просто удивлена… Он было хочет что-то сказать, но изо рта вылетает только тихий хрип. Он обмякает, словно все конечности в один момент перестают его держать, и склоняется на деревянный пол, едва опираясь руками чтобы не упасть. Он лежит, и в темноте и жаре бани он выглядит совсем угнетенно, жалко. Ревна склоняется рядом. Она не знает что сказать, не находит слов, и просто обвивает его руками, почти интуитивно. Ощущения от прикосновения голого тела к телу новые, неизведанные, странные, но она постепенно привыкает. Самуэль плачет, и слова не нужны; ни ему, ни Ревне не нужно прерывать этот момент. Его слезы, черноватые, сильно соленые стекают ей на плечо, оставляя сзади черноватые подтеки. Она отстраняется, и смотрит на него. Вернее куда-то сквозь него, словно мира вокруг не существует, а она смотрит в никуда, которое видит вместо этого мира. Долго, размышляя о чем-то. Потом рука тянется к тазу с водой и ковшику, забытому где-то на полатях. Она аккуратно зачерпывает воду, привстав и поставив тазик на полать, и льет на себя. Берет обмылок, найденный где-то в предбаннике, аккуратно размыливает его водой из ковшика, наполняя свои руки аккуратной белой пеной. Наносит себе на шею, подмышки и причинное место, мылит спину и ноги, живот и грудь. Аккуратно смывает это водой, все еще под светом лучины. Самуэль смотрит на это зачарованно, не отрывая глаз. В этом теле, которое он кажется никогда не знал и не видел угадывается скрытая история. Спина с несколькими шрамами, преимущественно у плечей, и парочкой укусов, прошедшихся едва ли не по позвоночнику и рядом лежащим мышцам. Перед уходом она оборачивается на него, и видит в его глазах едва ли не щенячью преданность. Она отмахивается, и одевается в предбаннике, спеша обратно в свою комнату. *** Неудобно. Холодно. Матрас колется и от него чешется спина. И волосы лезут в нос, глаза и рот, и вся она такая нескладная, со всех сторон такая неприятная и не такая. Руки мозолистые, не женские, однако принадлежат ей, все еще женщине. Было бы проще, будь она мужчиной. Она укутывается в одеяло получше, прижимая ноги к животу а колени к лицу, сжимается и дышит, дышит, дышит. Греется. Веки постепенно закрываются, комната вокруг плывет, она летит куда-то, или падает, кто уж разберет… Под порывами теплого, легкого ветра колышутся стебли и листья ромашек, которыми усеяно поле без конца и края. Она одна, среди ромашек, доходящих ей до коленей, обнаженных и исцарапанных. На небе много облаков, перистых и больших, а само небо голубое-голубое, какое бывает только в самые солнечные дни. Ветер со свистом проносится мимо нее, задевая золотые локоны и заставляя бутоны ромашек чуть склонится вниз. Она плачет, слеза течет по ее щеке, ползет к груди и ниже, ниже, а ноги уже срываются на бег, за ветром, в сторону к склонившимся ромашкам. Издалека видна вмятина, где в них кто-то лежит, и глаза ее полнятся надеждой; она увидит ее живую, целую, невредимую; поцелует ее веснушки на лице и на плечах, обнимет, скажет как же сильно она ее любит… Но там снова она. Только тело. Не такой она ее запомнила, не тот образ носила у сердца, постоянно вспоминая, не тот что она увидела в гробу тогда — мертвенная бледность кожи, прикрытые веки, чтобы не обнажать пустой, мертвый взгляд, словно потерявшие свой блеск волосы, холодные губы… Это была не она, не та, кого она помнила, не та, кого она любила, любила сильнее чем кого-либо еще. Растерзанное тело, кровоточащее, голое, с незаживающими длинными острыми ссадинами от больших когтей посредине лица. Ревна упала на колени, и рыдая, сотрясаясь, склонилась над телом. Молилась, кричала, просила — но ответом ей снова была тишина. Как и все те годы.