Боль в душе

«Это я виноват» — именно такие мысли посетили Лололошку, когда жители сна переместились на, когда-то, поле битвы воплощённого Невера и шатена. Сейчас все пытались отойти от состояния немого шока. Альфред кашлял кровью от того, что только-только развоплотился и толком не может разглядеть местность вокруг, ведь глаза до сих пор не привыкли к свету, хоть и не яркому. Беренгарий же пытался обработать и забинтовать раны от скинта, что пропал после выздоровления охотника, но выходило это с трудом, ведь любопытный Альфред пытался осмотреть все достопримечательности в виде замка и огромной арены. Балсмег же опять завёлся жаловаться и выпрашивать спарки за моральный ущерб. Невер стал нервно размахивать крыльями, ведь не очень миловидные воспоминания об сием месте хлынули рекой в голову. Валин и Гимлин пытались успокоить детей, что расходились плакать от того, что они опять лишились дома, где было более-менее безопасно. Джон пыхтел и кряхтел, без слов демонстрируя, что потратил довольно большое количество сил, которые и без этого были почти на исходе. «Это ты во всём виноват» — тихий шепот доносился из глубоких закоулков души, разплываясь эхом по всему телу, особенно больно ударив громким дзвоном в ушах. Прикрыв уши руками, Лололошка начал медленно, не обращая ни на кого внимания, опускатся на колени возле путеводного скинта. «Именно из-за тебя они страдают» — вновь шепот, который, в этот раз, стал на несколько тонов громче, чем в прошлый. «Если бы не ты, они бы жили спокойно» — теперь мироходец пытался закрыть уши от, уже почти кричащего, шёпота, но он, к сожалению, доносился из самых глубин подсознания, вынуждая слушать его. «Ты их обманул, предал их доверие» — это был уже далеко не шепот с недр далёких глубин. Нечто из души мироходца истошно кричало ему эти слова, не давая отвернутся или закрыть уши руками. Лололошка уже не был в силах слышать, что происходит вокруг него, ведь голос кричал, говорил с укором, давил на душу огромным и, до дрожи в пальцах, холодным куском льда, что был вырезан в форме неправильной трапеции. Маленький мироходец даже не заметил, как убрал свои руки, что закрывали уши и, в прямом смысле этого слова, рвал на себе волосы. Дыхание сбилось. Грудная клетка даже не могла насытиться кислородом, громко и резко вздымаясь и также опускаясь. От этого в глазах начали мелькать бледно-белые частички, что вскоре затуманили зрение. Он даже не заметил, как на него обернулись все, смотря откровенно непонимающим взглядом. — Это я виноват. — Лололошка даже не заметил, что начал говорить, но почувствовал, что шепот ушёл на второй план, освобождая разум, но не мысли. —Это я виноват, что вы все опять остались без дома. — Руки тряслись, а грудная клетка стала заметно выделять каждый вдох и выдох прерывистым вздыманием и громкими вздыханиями. Зрачки глаз начали судорожно бегать и трястись, а пальцы рук сильно сжимали волосы, в судорогах выдирая некоторые пряди. — Эй, Лололошка, ты о чём сейчас думать начал. Не виноват ты, только Отец, и всё. — Джон пытался подойти к шатену, но остриё меча, что было приставлено к его горлу, на котором уже светилась в лунном свете тёплая струйка крови, изменило его планы. — Лололошка, ты это чего? — Голубоглазый со звериным страхом и непониманием в глазах посмотрел на алый меч Марка, что стал ему как родной. Он не понимал, почему вдруг решил направить его на Джона. Списав это на защитный рефлекс, он опустил руку, где находился клинок. Но от таких мыслей лучше не стало, только большее беспокойство вспыхнуло в глазах шатена. — Не подходите… Простите, простите меня. Это я виноват. Я виноват. Не подходите, пожалуйста, я опасен. — Лололошка говорил тихо, почти шёпотом. Голос предательски дрожал, речь вышла прерывистой, с запинками. Глаза судорожно бегали, оглядывая, почти белым, от мешающей дымки, взглядом всех присутствующих, что направили свой взор на трясущиеся тело мироходца, его красный белок глаз и, до безумия, виноватый взгляд голубых, почти чёрных, глаз. — Ну чего же ты так, юный Лололошка. Тебе бы отдохнуть надобно, ато уже бредить начинаешь. — Беренгарий выполнил просьбу шатена, не подходя к нему. Смотря на воина, алхимик пытался привести его в здравые чувства, что, возможно, покинули бы его, если бы не неведомый фактор, что держал юношу в сознании. — Да, Лололошка, Беренгарий прав, тебе бы отдохнуть. Ты же сна лишился. — Гимлин хоть и был бесстрашным воином, но к шатену подходить побоялся, не зная, что тот может учудить. — Нет. Не позволено мне отдыхать. Я же вас подвёл, предал вас, ваше доверие. — Чёртов адский шёпот вновь становился сильнее, оглушающим звоном отдаваясь в ушах. Выдирая, уже, клочья волос, шатен опустил свой взгляд на каменную плитку арены, с которой у него были весьма специфические воспоминания. Всё вокруг, казалось, было затуманено и размыто, от чего нельзя сфокусировать взор глаз на что-то конкретное. Сердце будто пыталось выпрыгнуть из-под рёбер, так оно бешено колотилось. Грудь болела, да и не только грудь, абсолютно всё прожигало адским пламенем. Каждую косточку, маленькую или большую, неважно, будто бы разкрошило на маленькие кусочки, а связки мышц разорвало на кровавые лоскутки, что тоненькими ниточками падали на пол, все в алой и обжигающе тёплой жидкости. Уши уже были красными, постепенно белея, от звона, что никак не давал покоя. А где-то с самого центра этого месева доносился, до боли на кончиках пальцах, громкий шёпот, который расплывался в сознании пламенем, которое обжигало до черноты стенок условной печи. «Это ты виноват, смирись со своей судьбой.» «Ты предал их доверие.» «Ты не достоин таких прекрасных друзей.» «Из-за тебя плачуть дети. Разве тебе их не жалко?» «Ты — олицетворение предательства.» «Ты дал им ложную надежду.» Каждое слово остриём меча резало кровавую и беззащитную душу Лололошки, который еле как держался за скинт. Его рука каждый раз норовилась соскользнуть с, до блеска гладкой, поверхности жёлтого кристалла, но, благодаря слишком сильной выдержке шатена, держалась крепко. — Простите меня. Я знаю, вы меня ненавидите. Простите, простите меня, пожалуйста. Больше вы никогда меня не увидите. Вы были прекрасными друзьями, но, пожалуйста, забудьте меня — Слова с трудом вырывались из рта, запинаясь и переплетаясь между собой. Речь путаная и безобразная, но, к сожалению, до бледноты лица понятная всем. Лололошка, через силу и желание угаснуть в ночи этого, до безумия беспощадного, мира, поднял, и без того тяжёлую, голову. Оглядывая всех существ, которые, с непониманием и жалостью в глазах, смотрели на шатена, Лололошка приподнял уголки губ в жалостливой, печальной улыбке, которая, по ранним словам воина, была последняя на лице человека. Капельки серебристых слёз начали собираться во внутреннем уголке глаз, стекая по красным, от злости на себя самого, щекам, падая маленькими лужицами на каменные плиты арены. — Прощайте — В последний раз направив свой взгляд на Альфреда, который уже пришёл в себя, Лололошка, сложив губы в прямую подрагивающую линию, разтворился в ярких жёлтых частичках, направляясь в неизвестный путь, оставив своих бывших, как он думал, друзей смотреть на место, где раньше на коленях сидел шатен, со взглядом полным оцепенения и шока. — Чёрт! — Джон первым подбежал к жёлтому кристаллу, названным скинтом. — Вот же, из-за сильных эмоций Лололошки я не могу отследить, куда он направился. — И что же будет с Лололошкой. Ты ведь найдёшь его, правда? — Альфред, встав на ноги с помощью Беренгария, медленно, спотыкаясь от безсилья, подошёл к учёному. — Не знаю, но постараюсь. Он не может сделать что-то плохое с собой, он нужен мне. — Немного смягчив взгляд, но не подняв брови, Джон посмотрел на охотника, который, положив руку на его плечо, со сщенячой надёжной кратко взглянул на двойника. — Кар! Кар! Монстр-ры! Монстр-ры наступают! — Резкий крик выбил из колеи всех, включая Альфреда. Полчище воплощённых медленно перебирало ногами по каменному полу, издавая рычащие звуки. — Этого нам ещё не хватало! Так, все, кто может драться, выступите вперёд, другие же сгрупируйтесь в центре! — Быстро сгруппировав всех существ на две группы, Джон молился, чтобы Лололошка ничего с собой не успел сделать непоправимого. В его планы не входило остаться последним, кто может остановить Отца и спасти этот сгнивший мир.

***

В это время Лололошка появился в старом монастыре, сделанного из камня, который, по первому впечатлению, был излит из засохшей крови. В груди больно, со скрежетом, словно прошлись остриём меча, отдавая колючками терна по сердцу. В попыхах схватившись за одежду, которая была в районе колющей боли, Лололошка заходился глубоко и прерывисто дышать, отщитывая каждый вдох. Устремив свой, затуманенный солёными слезами, взгляд на каменный пол монастыря, шатен начал медленно, словно не замечая своих действий, доставать из ножн один из парных клинков, который, когда-то, принадлежав ели знакомому, но такому родному и важному, багряннику по имени Мрк’грш’траклар, сокрощённо просто Марк. Убрав руку от смятой ткани белой худи, которую уже знатно потрепало, Лололошка приставил клинок, что поблёскивал алым цветом в тусклом свете луны и маленьких серебряных звёзд, к месту, где должно быть сердце, что, казалось, вот-вот вырвется наружу, натыкаясь на остриё оружия. «Это ты виноват» «Это ты виноват» «Это ты виноват» «Это ты виноват» «Это ты виноват» В ушах звенело, от слишком громкого, чуть ли не кричащего, голоса, луна которого доносилась где-то из далёких и потайных глубин бесконечной пещеры души, что распологалась между рёбрами лёгких, что громко вздымались от прерывистого дыхания. Капли серебряных слёз разбивались об твёрдый серый камень монастыря, в котором и находился, морально нестабильный, шатен. Обхватив двумя руками позолоченную рукоять клинка, Лололошка медленно прорывал насквозь ткань одежды. Тоненькие ниточки и ласкутки кофты то и делали, что медленно падали на землю, оставляя после себя маленькую частичку оборванной ткани, которую, уже точно, никто не зашьет. Струя алой крови, что так привык видеть шатен, медленно скатывалась вниз по телу человека, впитывая красным пятном в белизну кофты. Клинок начал входить между рёбер, медленно, словно голодный хищник, пробираясь к сердцу, чтобы проткнуть его и, наконец, заглушить тот душераздирающий шёпот, который до сих пор обвинял, критиковал и говорил слова виновности воина. В миг клинок пропал из рук Лололошки, с громким скрежетом откатившись по каменному полу монастыря. Шатен медленно поднял свой взгляд, наполненный слезами и непониманием. Перед ним стояла фигура, смутно кого-то напоминая, но её контуры были размазаны и пропадали в мелкой дымке вокруг. Лишь протерев глаза, Лололошка резко понял, что перед ним стоить никто иной, как обладатель красных одеяний и такого же цвета парных клинков. «Марк?!» — кратко пронеслось в мыслях шатена. Он вдруг понял, что шёпот пропал также резко, как и появился, освобождая после своего присутствия разум и мысли. Слёзы перестали наполнять глаза солёной пллёнкой, которая затуманивала взгляд, руки перестали дрожать в приступах паники, а из глубин души больше не звучал луной голос, что обвинял Лололошку во всех бедах земных. — Уж не думал я, что ты решишь покончить с собой через малую оплошность. — Медленно подойдя ближе к шатену, что, до сих пор, смотрел на него ошарашеным взглядом, багрянник впервые посмотрел на человека с нежностью в глазах. — Неужели, ты так себя ненавидишь, что готов распрощаться с жизнью, даже если кто-то попросит? — Марк, это правда ты? — Сквозь тело существа, которое стояло перед человеком, проглядывались каменные стены монастыря. — Я… Я вновь не смог защитить своих друзей. Я их не достоин, вот и решил больше не существовать для них. — Лишь с Марком Лололошка мог быть полностью откровенным и честным. Он мог не бояться, что его засмеют за свои слабости и откровения зная, что его поддержат и обнимут, если это будет нужно. — Помнишь, я клялся, что никогда не подниму своих клинков против тебя и твоих друзей? — Марк был одарён быстрым положительным кивком головы. — Так вот и ты не должен поднимать моих клинков против себя же. — Наклонившись и положив свою руку на плечо шатена, Марк кратко улыбнулся уголками губ. Можно сказать, что его рука точно не соответствувала обычной температуре тела багрянников, уж больно холодная она была, да и сам Марк походил больше на призрака, чем над живое существо. — Я не могу, неизвестный шёпот овладел мной, я не мог ему противиться. — До сих пор Лололошка вздрагивал от упоминания холодного, словно лёд, голоса, смотря не на своего друга, а на каменный пол здания, с которым связаны не самые лучшие воспоминания, как и с ареной. — Скажи, зачем ты мне тогда это сказал? Зачем дал ложную надежду, что мы выиграем бой против Отца. Всё же обернулось наихудшем образом. Мало того, что Эшхолд пал, так ты заразился, а я не смог тебя даже найти. — В глазах шатена читалось безысходность. Подняв свой взгляд на Марка, Лололошка увидел, что второй смотрел на него с нежностью и пониманием. — Потому что я влюбился. — Сняв очки с шатена и переместив свою руку с плеча на щеку предмета обожания, багрянник в очередной раз увидел его глаза. Они светились. Сияли глубоким синим, почти чёрным, цветом. Вместо обычного зрачка была огромная четырехугольная звезда ярко-голубого цвета, схожего на оттенок неба сонного измерения. — Влюбился в смелого воина, который рвётся в бой с мечом на перевес. Влюбился в доброго мальчика, что, в первую очередь, думает о других, иногда даже забывая про сон, еду и воду. Влюбился в яркий клетчатый шарф, что всегда со своим обладателем. Влюбился в эти прекрасные глубокие синие глаза с необычным зрачком. Влюбился в последний день моего рождения, который стал самым счастливым моментом в моей нелёгкой жизни. Я влюбился в тебя, такого доброго и наивного мальчика, что так запал мне в самое сердце. — Поглаживая большим пальцем щеку Лололошки, Марк пустился в романтические признания, что грели мёртвую душу багрянника. — Как же жаль, что я не смог сказать об этом раньше. — В один миг растояние между их лицами сократилось. Губы Лололошки накрылись другими, холодными, но такими желанными. Как Марк заметил, губы шатена потресканые, но такие сладкие, словно карамель. Так и хотелось касаться их вечно, облизывая и прикусывая нижнюю губу. Прикрыв глаза, шатен начал наслаждаться моментом. Небольшие шершавые отростки, похожие на челюсти жуков, щекотали щёки, что успели залиться багровой краской, которая медленно переходила на уши. Один долгий поцелуй стал короткими касаниями губ, что начали краснеть. #$€√π£§∆…Ошибка…$£^√|™$#₽…авторства…¢=✓[§∆%@… проникновение…₽@#%¢€$®£§ — Может, это был просто сон, или, всё-таки, радостная явь. Никто не знает. Могу только сказать, что Лололошка точно никому не расскажет об этом моменте, даже его двойнику по имени Джон Дейви Харрис, раньше известный, как другой Лололошка, но это не суть важно. В этой истории радостный конец. Как же там было… А, точно — «И все жили долго и счастливо» — ну разве не клишированый конец каждой сказки про принцев и принцес? Ха-ха-ха-ха, ладненько, спасибо, что прослушали маленькую фантазию авторки, ну, а мне пора. Пока, солнышки, возможно, ещё увидимся. ₽#@&¢$®€…Система…₽#@&¢€®|§… Восстановление…₽#"@¢©$£ Всё-таки, Джон отыскал Лололошку, перемещаясь от одного места к другому. Он нашёл его в заброшенном монастыре. Шатен лежал на холодном полу, сжимая ткань одежды в районе сердца. Где-то валялся один из парных клинков Мрк’грш’траклара, а подле него большое маховое перо бледно-белого цвета. Уже продумав все возможные плохие сценарии, Джон, перевернув своего двойника на спину, заметил, что ткань целая и с неё не торчит меч, насквозь протыкая сердце. Облегченно выдыхая, Дейви начал дожидаться пробуждения своего двойника, обдумывая, какие вопросы задавать и какие ответы давать.

Не заметив маленького подвоха, Междумирец продолжал наблюдать за своим подопечным, иногда пуская маленькую серебряную слезу. Он радовался за своего маленького мироходца, печалился и злился. Он всегда наблюдал, наблюдает и будет наблюдать за мирами, где оставил свой след невозможный мироходец.