47 префектур

На уроке истории в средней (средняя же тогда ещё была?) школе Осаму выяснил, что время — это круг. Он сидел и грыз ручку. Думал, что же сегодня дадут в столовой на обед, а вот к домашнему ужину надо будет новое фурикакэ купить, у Ацуму должны быть деньги. За окном что-то кричал учитель физкультуры, а перед доской стояла учительница и увлечённо рисовала окружность. Не очень ровную, не чета линиям на волейбольном корте, но выразительную. Крестьянин, объясняла учительница, повернувшись лицом к классу, жил равномерной предсказуемой жизнью. Время начинается в одной точке — здесь она не глядя тыкала в случайное место наверху — затем проходит из года в год одни и те же этапы — её рука кругом очерчивала маркерную линию — и возвращается туда же, откуда началось. Чтобы повториться. Здесь учительский палец торжествующе упирался в доску, как бы доказывая безусловную правоту сказанного. Манжета рубашки падала до середины предплечья, и запястьем учительница случайно смазывала нарисованное. Осаму почему-то запомнил до мельчайших деталей. Возвращается, чтобы повториться. Его собственный календарь школьника ничем не отличался от того, что описывала Накаяма-сенсей. Время текло неизменное и предсказуемое, с минимумом сюрпризов (особенно когда стало окончательно ясно, что плохие оценки — не случайность, а закономерность). Делилось на очевидные отрезки. Точки, символизирующие начало и конец каждого цикла, известны заранее. Чем заполнятся промежутки между точками — тоже понятно. Жизнь ведь такая и должна быть — максимально незатейливая, верно? Время — это круг. Школьные триместры, волейбольные соревнования, каникулы, праздники. Бабушки приезжают на их день рождения, на день матери они ездят к маминым родителям, на день отца — к папиным. В августе фестиваль, когда мама надевает юкату, а Ацуму пытается не споткнуться о свои гета. Свои — потому что он спёр их у Осаму в прошлом августе. На Рождество отец приносит клубничный торт из Paris Baguette1, а мама сжаливается, глядя как Ацуму и Осаму расплющивают лица об окно KFC. Ведро курицы пахнет жирным и жареным. Осаму облизывает крошки кляра с пальцев. Через год будет всё то же самое. — Ты свинья, и тебе нечего делать в команде, — шипит Ацуму, не получая крыло. — А не нравишься всем только ты, — монотонно бубнит Осаму в ответ. Родители ругаются на то, что они ругаются. Новый год — это каунтдаун по телевизору и посиделки вчетвером вокруг котацу. Ацуму и Осаму сидят между родителями. Отец наливает в крошечные чашечки сакэ. Осаму чувствует терпкий рисовый запах и мечтает попробовать. Одноклассники хотят знать, как это — быть пьяным. Его интересует вкус. Ацуму разглядывает арену Токио Дома во все глаза. Мама лениво помахивает из стороны в сторону учивой Домото Цуёши. Вот отсчитали последние десять секунд уходящего года, вот ударили бревном о колокол. Первое зрелище наступившего года всегда одинаковое: прыжок огромного Нагасе Томои на маленького Домото Коичи. Мама улыбнётся такой же маленькой улыбкой и выпьет чашечку то ли за смену цифры в году, то ли за чужой день рождения. Отец поцелует её в щёку, нагнувшись через Ацуму. Через год всё повторится. Каждый год они встретят двенадцать с родителями и немножко посидят после. Всей семьёй быстро разойдутся спать. Ранним-ранним утром прозвенит будильник, и Осаму разлепит глаза. Сегодня вылезти из кровати куда как легче, чем по будням. Особенно для Ацуму. Неважно, что на уроки встают намного позже. — Поднимайся уже, хватит переваривать, как тот удав. Он никогда не спрыгивает вниз раньше, чем Осаму нехотя спускает ноги на пол. Только в новый год. Ацуму бесцеремонно пинает его в укрытый одеялом бок. Взгляд сердитый и угрожающий, будто сейчас закричит. Но Осаму знает, что нет. Никаких криков не будет, пока они не выйдут из дома. — Завтрак… — Перебьёшься, и так опоздаем. Осаму не хочет опаздывать. В старшей школе он ещё воображал, что сказал бы Кита-сан. Что-то вроде: "Солнце ждать не будет. Стоит поспешить". Мягкий голос воображаемого Киты-сана влёт перебивал сердитого реального Ацуму. После начала учёбы в старшей Инаризаки торопиться стало проще. Они правда никогда не завтракали. Просто толкались в гэнкане, Ацуму нервно переступал с ноги на ногу, а Осаму крутил в воздухе зимние ботинки и пытался понять, какая пара ещё принадлежит ему, а какая уже окончательно убита братом. Соблюдать тишину — задача непосильная. Спустя полтора десятка лет Осаму улыбнётся воспоминаниям и подумает: сколько бы Кита-сан ни старался взрастить в них умение быть потише, так ничего и не вышло. Они с Ацуму так старались не шуметь и не мешать родителям, что всё непременно шло наперекосяк. Каждый год они соревновались одновременно в скорости и беззвучности. Каждый год роняли стойку для обуви. Стойка с глухим грохотом шлёпалась на пол. У Ацуму сразу округлялись глаза от вида разбросанной обуви. В голове сразу начиналась сложная работа: убрать бардак, поднять полочку, торопиться?.. Он отмирал, только когда Осаму дёргал его за рукав и произносил малодушное: "Потом поднимем, как вернёмся". Они же торопятся, правильно? А значит — обязательно вернутся обратно до того, как родители встанут и обнаружат погром в гэнкане. Если поторопиться, родители и не узнают, что стойка валялась на полу. Если блюсти мельчайшие детали ритуала и прежде всего — никому о своих желаниях не рассказывать, они непременно сбудутся. Две обязательных и одинаково важных составляющих восторга от новогоднего побега в храм. И в то, и в другое они верили одинаково непоколебимо. Пройдёт выпускной, наступит совершеннолетие, и по очереди оба близнеца уедут из родительского дома. И однажды, сильно позже, мама со смехом расскажет им, как всегда выходила из спальни на рассвете и смотрела в окно вслед их удаляющимся спинам. — Я бы и не подумал! — возмущённо воскликнул в ответ Ацуму. — Ты вообще редко думаешь, — привычно отшил его Осаму. Но правда, стоило признать, была на стороне брата. В школе и в голову не приходило, что мама могла проснуться одновременно с ними. Просто каждый год возвращались, получали взбучку за упавшую стойку и раскиданную обувь — и обещали друг другу, что в следующем году приберутся до ухода. — Сначала уберите, где нашкодили, а уж потом обед, — ворчал строгим голосом отец. Взбучка и строгие взгляды всегда шли под стоны Ацуму о том, как подло со стороны родителей проснуться так рано. Осаму просто смотрел в пол и хотел поскорее убраться, чтобы поскорее поесть. Завтрака-то не было. Почему-то и мысли не было, что раз они возвращаются домой в обеденное время, то дома никто не спит. Осаму потом вспоминал и ломал голову: куда девалось время, то самое, круглое и предсказуемое? Храм не настолько далеко, рассвет есть рассвет, загадать желания — вроде бы дело нехитрое. В школе с желаниями всё обстояло легко и просто. Их нельзя было рассказывать, иначе не сбудутся (и серьёзнее всех почему-то всегда относился и относится к этому папа). Но им с Ацуму и не надо ничего говорить вслух. Достаточно взглянуть друг на друга — и всё ясно обоим сразу. У них одно желание на двоих. Было. Всегда было одинаковое и разделённое, всегда про волейбол. Попасть в команду на нужные позиции, выиграть префектуру, выиграть национальные, стоять на площадке как можно дольше. Если вдруг рождалось в голове желание про школу, то оно всё равно было про волейбол. Оценки, достаточно хорошие, чтобы никаких проблем не было — ни с тренировочными лагерями, ни с соревнованиями. Было. Проблемы — были и прошли. Контрольные накануне волейбольных сборов казались концом света, а с течением лет растаяли как дым, и крошечного воспоминания от них не осталось. Были и прошли. Желание одно на двоих — тоже когда-то было, а потом развеялось. Мысли о том, что однажды школа закончится, приходили ещё реже, чем мысли о домашках и аттестате — а реже тех раздумий могли быть только те, какие не случались никогда. Школа завершилась. Круг разорвался, разомкнулся в прямую линию и понёсся вперёд, снося привычное и нерушимое на своём пути. Время перестало быть круглым. А заодно — перестало быть общим. Иногда Осаму казалось, что это он во всём виноват. На втором году старшей школы он загадал не волейбол и он не сказал об этом Ацуму. И тот не догадался сам и не присмотрелся к брату внимательнее. С чего бы ему подозревать подвох? У них всегда почти всё было одинаковое: от лица до мечты. Он ничего не понял — типичный Ацуму. Но в кои-то веки его вины в этом не было. Ни капли. Он не знал, что пришла пора смотреть на Осаму немножко иначе, чем они смотрели друг на друга всю жизнь до этого. До самого-то Осаму не сразу доходит. Временное колесо катится, и катится, силой инерции ещё воспроизводит привычные циклы. Сломанную колёсную спицу разглядеть нелегко. Когда Ацуму узнаёт, они дерутся. У Осаму под губой остаётся крошечный шрам, еле заметная точка, и у Ацуму такой же след на правой брови. Кита-сан тяжело вздыхает, глядя на них, а Суна хмыкает в телефон; Суна, кажется, невероятно доволен тем, что с ним ничего подобного не может произойти. Кто станет драться с вечным наблюдателем? На третьем, финальном, году Осаму опять загадал волейбол. Спустя годы это виделось неосознанной, отчаянной в своей безнадёжности попыткой склеить разбитое, схватить за хвост неотвратимо уходящее, как в сказках пытаются ловить кицунэ. Кицунэ их судьбы равнодушно взмахнула всеми девятью хвостами, не поддаваясь на уговоры. “На что ты рассчитывал, глупый подросток?”, могла бы спросить волшебная лиса. Она-то волшебная. Ей сразу всё понятно. Куда там школьнику. Прямая линия устремилась в неизвестность. Никогда не закруглится, никогда не вернётся в исходную точку, чтобы повториться. Школьник вырос — и стал хозяином закусочной с онигири. Опорные точки, отвечавшие за циклы и отрезки, рассыпались рисовыми крупинками по тёмным углам. В день рождения Осаму работает допоздна и только перед закрытием краем глаза замечает, сколько пропущенных звонков от родителей успело накопиться. Сообщение от Ацуму, с лаконичным “Поздравляю”. — Было б с чем, — говорит ему Осаму, как только за десять минут до полуночи Ацуму отвечает на звонок. Ещё десять минут их общего дня. Лучшие десять минут. Осаму никогда не скажет брату. Это как все те желания, о которых нельзя рассказывать. Их либо понимаешь по глазам, либо оставляешь человека с ними один на один. Быть взрослым — сложно, и праздники становятся сложными. Календарь перестаёт крутиться сам. На день матери надо забрать маму из дома на машине, предварительно забрав машину у Ацуму, потому что своя забита рисом, а он не успевает выехать раньше полудня из-за тренировки. На день отца приходится ехать не в гости, а в колумбарий. Папа зажигает своим по ароматической свече. Осаму наблюдает из-за его спины, и постепенно тишина начинает звенеть в ушах. Он выходит наружу и закуривает. — Лучше бы ты остался в спорте и не гробил себе лёгкие. Папа, сгорбившийся было под тяжестью времени, резко становится выше, пока отчитывает его. Все летние фестивали Осаму проводит за стойкой. Обжигает пальцы о масло, украшает фартук бесчисленными пятнами (“Это соевый соус, а это айоли, а это я стену красил, ну в смысле никто не знает, что такое айоли?”) и украдкой ловит по телевизору волейбольные матчи. — Лох, — говорит он вслух, когда Ацуму отправляет мяч в аут. — Элементарная подача же. Девочки на трибунах машут учивами “Мия”. Они бы растерзали Осаму за такие комментарии, хоть фамилия с учивы — ничуть не меньше его, чем их идола. Рождество — островок стабильности. Мама категорически отказывается пустить его на кухню: — Ни одного блюда с рисом не планируется, и вообще отстань! Будешь готовить на своей кухне, а я на своей. Торт по-прежнему нельзя доверить никому, кроме Paris Baguette. Пузатая коробка стоит в углу: ждёт завтрашнего дня, когда вся семья Мия будет сортировать праздничный мусор. По центру стола красуется глыба снежно-белого крема с яркими пятнами клубничин. Мама аккуратно укладывает заварку в прозрачный чайник. Они с Ацуму внимательно следят за тем, как распускается чайный цветок. Очень остро чувствуется, какие они выросли нелепо огромные, до неловкости: теперь совсем тесно сидеть между родителями. То и дело толкаются плечами, сваливают стойку для обуви, даже никуда не торопясь. И всё равно Рождество — всегда такое, каким и было. Каким Осаму его помнит в своих первых осознанных воспоминаниях. Семейное, тесное, жареное и сладкое. С Новым годом не так.