Глава 13
26 сентября 2025 г., 07:00
Город лежал, как разорванная книга: половина страниц мокрая, половина обугленная. Январский вечер был синеватым с блеклыми разводами у горизонта, дыхание липло к балаклавам и тут же превращалось в ледяную корку. Где-то далеко стонал трансформатор, в подворотне бился о ржавую сетку порывистый ветер. Амелия уже привыкла к этому звуку, как и к завыванию на том чердаке, куда забилась, как какая-то дворовая кожа, выбираясь на улицу только в ночное время. Начищая оружие и краем уха слушая несколько радиоволн одновременно, она со скукой смотрела на развернутую карту, с сотнями пометок, которые уже знала, как свои пять пальцев. Если все пройдет хорошо, то уже сегодня она сможет закончить с последней точкой и завтра вернуться домой. Полковник говорил, что должна прибыть группа с какой-то параллельной миссией, так что Прайс планировала под шумок забраться в лабораторию и забрать необходимые данные. Жаль, конечно, тех, кого сюда направили — будет чудом, если никто из них не пострадает, не зная всех хитростей местности, так еще и подкрепление принесло утром — но едва ли Амелию это касалось. Она обещала вернуться Саймону, Джонни, Калу, Гари и брату, и это все, что имело значение. Во всяком случае именно так Шэдоу думала, пока не услышала знакомый до боли голос Соупа с акцентом, который не спутала бы ни с одним другим.
Вскинув голову, Амелия в неверии уставилась на рацию, из которой в ответ донеслась очередная паршивая шутка МакТавиша, за которой последовал заразительный, пусть и короткий смех Газа. Все внутри девушки похолодело от осознания. Это они были группой зачистки. Отправили лучших из лучших, надеясь, что они справятся… Нож, подаренный Соупом, за секунду оказался в ножнах, а уже через минуту черный силуэт выскочил на крыши и беззвучно понесся вперед. У них с полковником явно состоится очень занимательный разговор.
План ОТГ-141 был простым и чистым: пройти квартал пчелиных сот, выйти к «Маяку» — бывшей администрации, где держали сервер и бумаги — забрать носители, уйти на «язык» к эвакуации. Карты были предоставлены, и, пусть их и предупредили, что прийдется много импровизировать из-за постоянно меняющихся направлений дежурных, обновляемых ловушек и нехватки информации, это все равно не было чем-то новым. В конце концов, к работе на улицах им всем было не привыкать. Только вот уже на первом повороте их радио, зашипело помехами, а потом…
— Держите головы ниже, — ровный женский голос прорезал эфир. — Зеленый водосток, северо-восток. Один с СВД. Маскировка из брезента.
Роуч моргнул, остановившись в смятении, а Соуп на долю секунды перевел взгляд на Гоуста. Тот не шелохнулся, глядя прямо перед собой.
— Повтори, — так же ровно произнес Саймон, даже не моргая.
— Крыша, зеленая труба, северо-восток, — отрапортовал голос. — Сейчас!
Гоуст крутанул корпус в нужном направлении, нашел зеленый блеск трубы, поймал неподвижное пятно и сделал один выстрел. Тело дернулось и в свете фонаря сверкнул металл оружия. Соуп в неверии вскинул брови, Газ коротко выдохнул воздухом, будто рассмеялся без звука.
— Черт, — почти беззвучно сказал Роуч, все еще глядя наверх. — Малышка?
— Минус, — процедил Саймон, глядя на теперь четь покачиваемый ветром кусок брезента, свисавший с крыши.
— Привет, мальчики, — теперь в голосе Амелии отчетливо слышалась улыбка. — Дальше двор с лодкой. Под лодкой станция, которая настраивает «пятерки». Не дайте им подарить вам этот сюрприз.
Соуп фыркнул себе под нос так тихо, что только Гоуст услышал, но уже через мгновение они двинулись в указанном направлении. Роуч, скользнув мимо перевернутой пластиковой лодки, нащупал ладонью короб с антенной, выдрал кабель, едва присыпанный землей, вдавил ногой и почувствовал знакомый треск пластика. Одного взмаха ножа было достаточно, чтобы оборвать провод.
— И что это у нас тут за крестная фея эфирного балета, а? — усмехнулся Соуп, однако ответа на его шутку не последовало.
От Прайс не было слышно ни привычных издевок, ни колкостей. Она лишь рассыпала перед ними команды, которые нить за нитью складывались в единое полотно дороги, выбираемой для них: «Двое в окне. Роуч, стекло целое. Газ, трещина», «Ступени чердака. Третья гнилая, не наступать», «Сбросы камер у вас за спиной, под отливом, снимите жестянку». Никогда прежде у МакТавиша не было подобного опыта. Она не просто говорила им куда свернуть или где что-то найти. Казалось, Амелия изучила каждую трещину в асфальте этих дорог или вообще собственноручно построила это место. Они четверо могли бы идти с завязанными глазами и все равно не наткнуться ни на одно препятствие.
Амелия шла параллельным курсом оставаясь невидимой для посторонних глаз, внимательно следя за всем, что происходило вокруг, внутри повторяя всю известную ей информацию снова и снова. Она была в городе уже одиннадцатую ночь, и планировала провести сегодняшнюю совсем не так, но теперь влажная электрическая тишина колола кожу под одеждой, статикой покалывая кончики пальцев.
Спрыгнув прямо на человека внизу, Прайс вогнула нож в сонную артерию, а потом дернула, разрывая плоть. Тело рухнуло, и она вместе с ним, перекатываясь по грязи асфальта. Задержавшись в переулке на полсекунды, она шумно втянула носом запах. С востока тянуло дешевым тяжелым табаком и пережженным маслом и сгоревшей тканью, значит, тот, кто «дышит» на трубы, как она его прозвала в своей голове, переместился ближе к чердаку. В маленьком прямоугольнике окна она увидела свой едва различимый в сумерках силуэт, но решила не задумываться о том, что будет после и ушла, срезая пространство по диагонали. Сверху, на козырьке, тянулась толстая бельевая веревка, которую Прайс, не задумываясь подсекла, оставив лишь половину. Крючок в стене выглядел слабым, но должен был выдержать ее вес, если перенести нагрузку на левую руку и упасть мягко. Забраться обратно наверх не составило труда, как и найти глазами четверку, медленно продвигавшихся вперед.
— «Север» чистый, — оповестила она, продолжая скользить по кровлям. — Двое на дальнем карниз на три часа. На «раз-два». Аравый присядет, левый откроется на окне, — сказала она, глядя на едва заметное шевеление шторки. — Раз. Два.
Газ ударил. Роуч снял правого уже на колене. Сноп кирпичной крошки посыпался вниз. Это было идеально. Ни единого лишнего звука и движения.
— Кто ты, мать твою, и где был ты всю мою жизнь?
Амелия усмехнулась под маской, глазами найдя короткий ирокез МакТавиша:
— Вы присматриваете за мной, а я присматриваю за вами, помнишь, Джонни?
Она спрыгнула на чей-то аварийный балкон, шагнула через узкую щель в стене, где бетон сколот под чью-то ширину плеч, развернулась боком, а потом плавно нырнула внутрь — плечо, бедро, колено, носок — чтобы беззвучно протиснуться на темную лестницу внутри, которая была едва видна в проломе. Запах сорной кошки занозой ударил в нос; на середине пролета — выброшенные кроссовки на ступеньке, а прямо через полшага, едва заметная растяжка. Плохой знак. Она перешагнула, не цепляя, и сверху донесся легкий звук скользящего металла.
— Внимательнее, — едва громче шепота сказала она, и пистолет лег в ее ладонь без щелчка.
Прижавшись к стене, Амелия перенесла все свое внимание в слух, ощущая, как цели приближаются. Она не поднимала ствол, держала низко, понимая, что одни только ножом может не справиться, и оказалась совершенно права в своем решение. Появившиеся на площадке два силуэта, державшие трубу и какой-то нож, так еще и слепили фонарем так, что перед глазами появлялись белый мошки. Пару мгновений вслушиваясь в ритм шагов, она подстроилась под них, мягко ступая по поскрипывающей древесине. Два выстрела прозвучали почти как один, и мертвецы с пулями в головах мешками покатились по ступеням. Когда все стихло, Прайс прислушалась, выискивая в стенах шум шагов, но их не последовало. Они были единственными в этом здании. Эти хлопки были достаточно тихими благодаря глушителю, словно кто-то с силой ударил по стене, но в такой тишине их точно слышали все. Им нужно было двигаться.
— Чердак чист, — оповестила она, перешагнув через трупы и поспешив обратно наверх. — Двигайтесь.
— Принял, — густой голос Гоуста придал ей скорости.
Через чердак она без труда вылезла на соседнюю крышу. Ее скат был круче, а снег скользил под ботинками, но Амелия привычно держала баланс, взаправду чувствуя себя кошкой, бегущей с украденной рыбой в зубах. Впереди она увидела стрелка и без промедления сняла его. Тело пошатнулось, а потом рухнуло в низ на снежную кашу прямо перед ОТГ-141, заставив их замереть на месте.
— Двигайтесь, — прошипела она. — Быстрее через арку, там слепая зона у их камеры.
— Она ведет нас, — выдохнул Газ, уже не скрывая восхищения.
— Камеры у входа. Левая — муляж, правая — рабочая. Питание от общего щита, — Амелия с разбега перемахнула через улицу и припала к плоской крыше. — Газ, серая коробка на уровне ключицы. Снимешь, не давая «массе» рвануть. У них стоит датчик движения как отдельный контур. Слева от него — проволока. Ни в коем случае не трогайте ее.
Сидя наверху, она внимательно следила за тем, как Газ начал копаться в щитке, как она его и проинструктировала. Судя по сорванной пластиковой пломбе, там уже ковырялись. Снял крышку, убрал коротыш, замкнул «паразит» на «землю», чтобы «масса» ушла в мокрый бетон и не дала щелчка в журнале, вынул болты с «коробки», достал плату, отстегнул шлейф и отложил в карман. Роуч стоял у двери у самого замка, чувствую ладонью вибрацию: внутри кто-то вышагивал, поставил что-то тяжелое, как вдруг воздух прорезала линия огня, пришедшая с левой стороны. Низкая, хищная, как трель умирающего динозавра очередь пробила стену здания, Газ едва успел рухнуть на колено, уклоняясь, Гоуст нырнул за угол, тогда как Роуч и Соуп остались скрыты корпусом дома, рядом с которым стояли.
— В укрытие, вы как на ладони! — рявкнула Амелия, которая уже бежала по скользкой черепице. — Пятидесятка в соседнем переулке. Видимо, только привезли. Я разберусь.
Она спрыгнула с козырька на металлическую лестницу, и та пискнула от удара армейских ботинок, но ветер услужливо сожрал этот звук. Времени было в обрез. Без всякого страха, Прайс перемахнула через два пролета и оказалась у грязного окна с розовым полотенцем вместо занавески. Внутри только голая, будто заброшенная, кухня, стол с алюминиевой плитой и какой-то помятой походной посудой, но куда больше девушку интересовала щель, которая была достаточно широкой, чтобы туда втиснуться.
К счастью, окно было приоткрыто достаточно, чтобы туда могла пролезть тонкая женская кисть, чем Шэдоу и воспользовался. Щелчок замка был практически оглушающим для ее слуха, но у нее даже не было времени считать удары сердца. Гибко проскользнула через раму она прислушалась, а потом двинулась в сторону Паршивцев было трое по одному у каждого окна. Два выстрела в затылок, и никаких излишеств. О присутствии ОТГ-141 и так знали.
— Минус двое, — бросила Амелия в канал и, ногой оттолкнув труп, присела перед винтовкой, заглянув в прицел. — Роуч, вниз! — рявкнула Прайс. Гари в линзе подчинился, и девушка тут же спустила курок. Пуля отбросила человека за спиной Сандерсона в стену. — Перебегайте. У вас около двух минут, пока они не поймут, что стрелок не просто промазал и сориентируются, — за ее спиной послышались шаги, и Амелия резко обернулась на звук. — А нет, секунд сорок. Ускоряйтесь, — быстрым оттренированным движением вырвав патроны и швырнув по полу под диван, тенью она нырнула обратно в ту дыру, откуда пришла.
Соуп выругался, но поспешил повести парней вперед. Он не представлял, что делала их малышка, как оказалась здесь, почему вмешалась и еще тысячи вопросов, но она вела их, прикрывая по всем фронтам. Она как раз выбралась из окна, через которое забралась внутрь, когда внизу пробежали четыре фигуры в привычном порядке. Амелия улыбнулась уголком губ, видя их без единой ссадины, как вдруг Саймон остановился уже у самого поворота и, обернувшись, вскинул голову, безошибочно находя ее. Видимо, сказался опят последних лет, когда он высматривал ее на крышах базы ночами, пока сама девушка курила в одиночестве. Внутри зародилось детское, совсем ребяческое желание сотворить какую-то несуразную пакость, и Прайс решила не отказывать себе в удовольствии, коротко отдав честь двумя пальцами от виска, чтобы потом подпрыгнуть и понестись обратно наверх, к крышам.
— У вас перед «Маяком» слева муляж, а справа камера. Питание давно снято. Дверь на магнитах. Можно входить.
— Принял, — отозвался Соуп. — Работаем по схеме.
Минуту спустя их ботинки уже оставляли мокрые следы в коридоре «Маяка» и каждый занимался своим делом: Газ снимал сервера, выжимая из техники всю имевшуюся информацию, Роуч сгребал переносные блоки памяти и жесткие диски, Соуп рылся в папках. документах, пока Гоуст стерег их спины, сканируя взглядом помещение и отслеживая выходы, и прикладывая все силы для того, чтобы не смотреть в черное окно, стараясь найти взглядом черную фигуру на одной из крыш. Потому что он знал, что Амелия где-то там. Совсем рядом с ними, присматривает из теней, как и обещала, не показывая своего носа, но и не позволяя никому подобраться к ним незамеченным. Он не имел права об этом думать, но, зачем она черт возьми появилась?! Откуда?! Как оказалась здесь?! Зачем повела их?! Ами рассказывала ему, пусть и не в деталях, как обычно проходят ее мисси. Он был уверен, что сейчас она должна была отсиживаться в какой-то дыре, а не…
— Закругляйтесь, — словно услышав его мысли, снова заговорила Прайс, которой не было слышно уже около пятнадцати минут. — У вас гости на одиннадцать часов от главного входа. Будут внутри через пять минут, — Соуп переглянулся с Гоустом, а потом крикнул Роучу и Газу, чтобы заканчивали. — Где точка эвакуации?
— У «языка», — без сомнения отозвался МакТавиш. — Знаешь где?..
— Спускайтесь по пожарной лестнице, — проинструктировала она, даже не дослушав. — Оттуда, второй поворот налево.
— Откуда ты все это знаешь? — не выдержал Газ, закинув рюкзак на спину.
— Секрет фирмы, — усмехнулась Амелия. — Я выведу вас отсюда, но после поворота «языка» я почти ничего не знаю.
— Ты и так сделала за нас едва ли не всю работу, — усмехнулся Роуч, впервые за много миссий чувствуя такую легкость.
Выход из квадрата был самым грязным. Они ушли через хлипкие дворы, где куры спали в перевернутых ящиках, у печной трубы в углу двора дымилась огрызком подожженная изоляция, а кто-то в переулке, мимо которого они проскользнули, ругался на местном языке сонно и устало. Амелия выбрала им самую проверенную тропу, которую прокладывала накануне, когда готовила для себя варианты отступления. Проволока на воротах была срезана ею еще утром, и теперь они могли пройти не под башней с камерой, а через узкий лаз, где пусть и мог протиснуться только один, но точно не встретил бы никого с недобрыми намерениями.
Они почти вышли. И вот именно в этот «почти» и была вся проблема, потому что ублюдки определенно точно сориентировались. Из дальнего проема, серого дома с облезшими балконами, посыпались люди, словно из рога изобилия, превращая операцию в полноценное столкновение. Сверху все выглядело как чужая настольная игра в руках жестокого ребенка. Черные фигурки двигались по невидимым клеткам, белые линии трассеров чертили диагонали и прямые, а ветер переворачивает фишки, как ему вздумается. Амелия лежала на животе на бетонном парапете, локтями упираясь в крошку льда, и вела взглядом родных по тем самым клеткам. «Коса» Газа по окнам; «щетка» Роуча по карнизам, «ножницы» Соупа на перекрестке, и тяжелая фигура Саймона, тянувшего на себя огонь, когда остальным нужен был перерыв, смена локации или перезарядка.
Первую волну они чисто приняли в движении, продвигаясь в нужном направлении, но вторая уперлась в разворот «п»-образного двора: с крыши соседнего здания выскочили трое, по лестнице вдоль стены скатились еще двое, и с арки, как из пасти, выплюнуло короткие очереди. Амелия отметила ведущего — с пластиковым щитком на каске и «длинным» прикладом. Он не лез, следил со стороны, отдавая команды… Умный и опасный. Перекатившись по крыше в тень теплой вытяжки.
— Двор «П»-образный. На арке пулемет. Ведущий — в каштановой куртке и с щитком на каске. Он дирижер. Снимите его, и остальные собьются.
— Вижу, — Газ сместился, выбирая угол. — Сейчас…
Он не успел. Из правого, слепого проема, где утром была пустота, вывалилось еще двое и, если один казался почти безвредным, то вот второй держал в руках кое-что простой но воистину опасное — самопал, начиненный пороховой кашей и гвоздями. Взрыв ударил по углу, бетон осыпался, и над Гоустом разверзлась пустая трещина. Роуч ушел вниз, кашляя, Газ непроизвольно пригнулся, и возможности на выстрел у него уже не было, тогда как ведущий в каштановой куртке тут же отвел сектор и закрыл выход, к которому они продвигались. Поганец знал, что делал, задавливая и загоняя четверку в угол.
Амелия прикусила язык, следя за ситуацией. ОТГ-141 не теряли рисунок, перестраивали его на ходу, но пространство сжималось, как мокрая тряпка в кулаке разгневанного уборщике. Газ не успел снять дирижера, и тот уже скрылся, Соуп потянул Роуча из-под осыпи из-за чего правый сектор опустел. Пусть Саймон все еще держал левый, переплетая короткие очереди, но по его уже отделяли от остальных… В груди Прайс что-то глухо щелкнуло, и решение пришло к ней за мгновение. Вчетвером они не вытянут. Просто не успеют.
Железная лестница, на которую она спрыгнула, протестующе завизжала под ногами, но ветер опять помог, и Амелия ловкой обезьянкой, перемахивая через пролеты, спускалась вниз, удерживаемая от одного большого прыжка лишь осознанием того, что переломает себе все кости. Спрятавшись за двумя выбитыми мусорными баками, она на секунду закрыла глаза, в голове воспроизводя карту, которую видела сверху. Она знала, какой порядок выбрать. Она знала, что должна была сделать. Быстро и тихо. Как всегда. Несколько секунд, и она вновь исчезнет в тенях, как и всегда.
Амелия выдохнула. Пружина внутри сорвалась, и девушка сделала бросок. Рукоять ножа легла в ладонь так, как у нормальных людей ложится вилка во время ужина, — знакомо и просто. Она прошла первые два шага на полусогнутых, а на третий уже нанесла удар тому, что бесился с самопалом. Лезвие вошло мягко, словно в подтаявшее масло, и уже через удар сердца колени человека, издавшего булькающий звук подкосились. Подтаивающий снег чуть заглушил падение, но Амелия уже двинулась дальше, шагнув за спину к следующему. Один удар основанием ножа по нужному месту, и тот рухнул без всякого сопротивления, но Шэдоу там уже не было. Саймон мог смотреть только на два тела, которые даже он не понял в какой момент упали. Короткой пробежкой вдоль тени, пока в суматохе остальные еще не поняли, что произошло, Прайс добралась до скрытого от прямого попадания места, но под ее ногой скрипнул ни то снег, ни то какая железка. Он начал поворачиваться, услышав посторонний звук, и только в последнюю секунду она успела вильнуть в сторону, уходя с границы его периферического зрения, и, решив воспользоваться инерцией движения, резанула по сухожилиям под коленом. Он взвыл раненным животным, но к удивлению Амелии очень верно определил ее положение, бросившись на нее, из-за чего они вместе покатились по мокрому асфальту. От удара его тяжелого тела о ее, весь воздух выбило из легких, а спину обожгло колючей болью от встречей с землей. Рука потянулась к маске Амелии, но она полоснула ножом по его венам, и, стоило тому отдернуть конечность, зарычав от раздражения, она без промедления вонзила лезвие в его глотку в районе кадыка. Темные глаза напротив ошарашенно распахнулись, но у Шэдоу не было времени запечатлять чью-то смерть.
— Сектор, — прохрипела она, сталкивая с себя чужую еще едва сопротивляющуюся тушу. Ощущение чужой горячей кров, пропитавшей одежду на груди был мерзко-липким, но и его Амелия проигнорировала, как и ноющий позвоночник.
— Что ты творишь, мать твою! — рявкнул Соуп в рацию, но в его горловом рыке было больше страха, чем злости, которая сейчас Амелию так же не трогала.
— Уходите! — гаркнула в ответ Прайс, на мгновение встретившись с МакТавишем, который был на другом конце сектора, а потом, вскочив на ноги, метнулась в противоположную от них сторону, сознательно привлекая к себе внимание.
Секунды. Им нужны были секунды на то, чтобы уйти, и Амелия могла их им дать. По рации послышался отборный мат Джонни, но он подчинился, ведя остальных за собой, запрещая себе оборачиваться. Даже когда проверещала пулеметная очередь. Даже когда голоса их малышки не было на линии.
Пуля просвистела прямо над плечом Шэдоу, но она не дала себе замедлиться или проверить обстановку даже на мгновение. Бег — вот что было важно. Добравшись до дальнего конца переулка, она подпрыгнула на ходу, цепляясь руками за перекладину пожарной лестницы, а потом рывком дернула себя вверх. Первый пролет, второй… на третьем поручень под ладонью хрустнул, и она едва не провалилась, но Прайс заставила себя ухватиться и подтянуться, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Крыша стала для нее все равно что оплотом безопасности. Легко пробежав по кровле, она перемахнула на следующее здание, нагоняя ОТГ-141, которые смогли оторваться, и теперь были на финишной прямой.
— Конец «языка» в двух минутах бега, — хрипло сказала она в канал, присев и переводя дух, видя спускающийся с неба вертолет. — Дальше сами.
Саймон, которого она не спутала бы ни с одним другим затормозил, словно его ноги были гвоздями, вбитыми в асфальт, и вскинул голову, выискивая ее силуэт. Но найти он ничего не мог. Было слишком темно, а она всегда выбирала самые темные углы, когда не хотела, чтобы ее нашли. МакТавиш подгонял, но Гоуст упрямо стоял на месте. Он, черт возьми, угробит их всех… Амелия шагнула вперед, чтобы едва различимый свет ночного неба за спиной чуть подсветил ее силуэт.
— Уходи, Саймон, — почти шепотом сказала она, а потом ушла назад, возвращаясь в темноту.
Ее мальчики были в безопасности. Саймон был в безопасности. Но ее ночь еще не закончена. Нужно было передохнуть, а потом… решить проблему.
Гоусту пришлось приложить усилие, чтобы отвернуться и уйти, бегом нагоняя остальных. На «языке» их уже ждал вертолет, который Амелия, вероятно, видела с высоты. Вертушка вздрогнула, как зверь, стряхивающий снег с холки, и опустилась ниже, срывая с земли рваную вуаль жидкой массы и мусора. Роуч влетел первым, схватившись за стропу, и тут же обернулся, втягивая Газа за разгруз. Соуп запрыгнул последним, толкнув Гоуста в борт так, будто от этого зависела жизнь, а, может, так и было. Дверь лязгнула, и винт взревел, вгрызаясь в воздух. Дворы, арки, темные окна, где еще недавно корчились вспышки, остывающий тела — все провалились вниз, растворяясь в сером грузе города.
Внутри было душно и шумно. Ветер пытался протиснуться сквозь щели, масло пахло горечью, а в наушниках стоял занозистый треск. Роуч бросил Гоусту большой палец, проверяя состояние, но что тот только кивнул. Газ ногой вдавил рюкзак с носителями в угол и прижался виском к холодному борту, наконец давая себе передохнуть, Соуп в слепую стянул перчатки, глядя на серую кашу города внизу…
— Это была самая… — МакТавиш сглотнул воздух, и нервный рваный хохот вырвался сам собой, — сумасшедшая херня, что я видел за последнее время.
— Согласен, — кивнул Роуч скосив глаза в сторону Кайла.
— Она… — Гэррик глянул на Гоуста и сразу отвернулся, как от слишком яркого света. — Она ведь успела уйти, верно?
Соуп хотел ответить, но наткнулся взглядом в темный силуэт напротив. Гоуст сидел на лавке перпендикулярно борту широко расставив колени и уперев в них локти, сплетя пальцы в замок, словно его била мелкая дрожь. Он не смотрел ни на одного из них, только в пустоту перед собой немигающим мертвым взглядом. Изнутри лейтенанта разрывала ядовитая ярость, от которой хотелось ломать металл и крушить все вокруг себя. Все силы уходили на то, чтобы держать себя в руках, и от этого уже начинало ломить перенапряженные мышцы. Борт тряхнуло, но Райли даже не качнулся по инерции и не моргнул.
— ЭлТэ? — осторожно позвал Соуп, наклонившись к товарищу, но остерегаясь прикоснуться. — Ты со мной?
— Да, — хрипло отозвался тот, заставив себя моргнуть и поднять тяжелый взгляд на МакТавиша.
— Никогда не думал, что малышка умеет, — Газ махнул рукой, словно стараясь подобрать слова, — так. Она словно и правда в темноте растворилась.
Гоуст стиснул зубы, вспомнив их самую первую встречу, когда она повалила его на пол, сбивая с траектории пуль. Тогда она появилась и исчезла точно так же. Без звука, без единого признака присутствия. И так же смертоносно и без секундной заминки на размышление. Как давно это было? Три с половиной года назад? Больше?
— В любом случае это был потолок нашей удачи, — сухо сказал Роуч, не поднимая глаз. — Мы пролезли через щель, парни. Если бы не малышка…
— Это могло плохо кончиться, — согласился Соуп, так же прекрасно понимая, что могло бы произойти, не знай Амелия всего, и не поведи она их. У него определенно точно намечался серьезный разговор с начальством.
Пальцы Гоуста непроизвольно дернулись, и он прикрыл глаза, едва сдерживая рычание, перемешанное с проклятьями. В голове, как на старой пленке, прокручивалось то, что ни один из них не увидел. Как она соскочила с крыши, когда их давили в угол, и напала на их противников со спины без всяких раздумий. Как вонзила нож в глотку одному, как вырубила его движением второго, как едва не попалась в руки к третьему. Перед его взглядом все еще стоял момент, когда ублюдок в коричневой куртке бросился на Амелию, наваливаясь на нее всем своим телом. Он видел все это, и ничего не мог сделать. Потому что расстояние было слишком большим, чтобы оказаться рядом с ней; потому что должен был держать позицию и помочь группе; потому что она знала, куда побегут его глаза, и ушла прежде, чем он смог бы что-то сделать или сказать. Он не знал, как она узнала о них, как нашла и еще много чего, но ему было прекрасно известно, почему она пришла к ним, и от этого бесился только сильнее.
Он не боялся ее боли. Не любил и старался оградить всеми силами, но не боялся, зная, что боль в их мире все равно что ржавчина на забытом велосипеде — неизбежно. Он боялся пустоты, которая могла последовать. Той, что распахнула пасть, когда Амелия вышла на свет, показывая всем себя, когда у нее не было подходящего оружия, а о ее присутствии вообще не должны были знать. Той, что всколыхнулась, когда он услышал пулеметную очередь, направленную не в их спины. Той, что уже однажды проглотила всего его, до костей, и выплюнула обратно, пропустив через мясорубку всю его личность. И мысль, что эта пасть могла схлопнуться вокруг нее, вокруг тонкой шеи, на которой сейчас пульсировала тонкая жилка, которую он любил чувствовать под своими губами… Эта мысль прожигала, как самая токсичная кислота, разъедая кожу, плоть и даже его кости.
Он стиснул кулаки до боли в суставах, и попытался вызвать привычную защиту: сарказм, злость, приказы, устав — но они просто не включались, словно кнопка внутри сломалась. Все стало банально и страшно: «она могла не встать». Он тоже. Только вот его смерть — это его дело. Его выбор. Ее же принадлежал ей. Он уважает выбор. Он уважает ее. Поэтому даже спустя столько времени ни разу не заикнулся о том, чтобы Амелия сменила род деятельности в армии или вовсе отошла от дел. Но все это перестало для него существовать, когда этот выбор вырывал у него землю из-под ног.
— Я бы ей руки оторвал, — сказал Соуп, не выдержав тишины. — И обратно пришил, чтобы еще раз оторвать. И обнял бы, да, но сперва оторвал бы.
— По очереди, — буркнул Роуч.
— Ага, — Газ скривился в гримассе, — в порядке живой очереди. Может, еще талончики введете?
Они говорили не в силах терпеть гнетущую тишину, будто если не молчать, мир не рухнет второй раз за вечер. Они спорили о маршруте, которым она их вела; нервно смеялись, когда МакТавиш попытался изобразить ее «раз-два», и с первого раза попал в тон. «Она знала про проволоку». «Она знала про муляж». «Она вообще знала этот город лучше, чем местные». И все это было смесью восторга, беспокойства, злобы и соли. Потому что — да, без нее они бы пробивались дольше, получили бы лишние раны, возможно, вернулись бы не полным составом, но это не отменяло того, что она поставила себя под пули ради них. Пришла, когда не должна была. Влезла, куда не просили. Отдала им свои знания напрокат. И исчезла. Возможно, получив ранение и поставив свое собственное задание под угрозу. Случилось то, о чем она говорила, когда объявила им о своем уходе: когда выбор встал они или долг, Амелия выбрала без промедления и сомнения. Их. Свою семью. И от этого, вместо признательности и тепла, в груди разливалась вина, перемешанная с горечью.
Гоуст слышал их, но не слушал. Просто не мог. Шум винта был ему сейчас ближе. В этом гуле было что-то безопасное, словно возможность прятать лицо так, чтобы никто не догадался, что ты делаешь с зубами за тканью. Он делал простые вещи: считал вдохи. Четыре — вдох. Семь — держать. Восемь — выдох. Она его этому учила, когда в оружейной дыхание расползалось рваными кусками, как мокрая бумага. Он сделал три цикла. Голова стала чуть прохладнее, но от этого почему-то проще не стало от слова совсем. Он видел слишком много вывернутых наизнанку мужчин, женщин и детей, у которых отняли единственное драгоценное в жизни. Он сам был таким. Пустые глазницы, привычные движения без смысла, тело, просто выполняющее команды, старавшееся не привязываться ни к кому и никогда. Он клялся себе, что не станет таким еще раз. Он, черт подери, выбрался из этого дерьма. И поэтому его руки перестали быть объективными, когда ее силуэт попадает в его поле зрения. Потому, что он, Гоуст, который считался самым хладнокровным ублюдком в радиусе пары континентов, был готов выстрелить в собственную ногу, лишь бы пересечь улицу на секунду быстрее и закрыть ее собой. И то же самое, вероятно, произошло с Амелией, когда она услышала про них. Они, он был для нее угрозой. Не только карьере — это было последнее о чем стоило переживать — ее бесценной жизни, которую Саймон, как никто другой знал, насколько просто было оборвать. И это было самое извращенное уравнение из всех, с которыми он когда-либо встречался.
***
Морозы ударили неожиданно и за два дня почти растаявший снег превратился в хрустящую стеклянную корку, которая взвизгивала от каждого шага. База жила своим ходом: стук тележек, редкие крики техников, дизель, который не глушили даже ночью, тренировки, шум в столовой, гул телевизора в комнате отдыха — но для Гоуста эти два дня превратились в глухую вату. Он почти не спал, даже если тело требовало этого, ведь психика не позволяла. Иногда он проваливался в небытие на час, но потом резко подрывался, брал термос с кофе и каждую свободную минуту проводил неподалеку от взлетной полосы, от вида которой уже болели глаза. Прайс и Соуп молча держались рядом первые сутки. К концу вторых Джонни начал вслух ругаться на погоду, на технику, на «идиотский мир, где люди с ножами бегают по крышам», мысленно проклиная то, что, когда Амелия уходила, связь с ней поддерживали только «Ночные ангелы», и эту тайну разглашать не могли. Даже Джон не знал где его сестра. Гоуст же молчал. За все это время он не проронил ни единого слова, чувствуя, что в груди у него откололся огромный валун и теперь лежал там неподъемной надгробной плитой. Вертолет появился под вечер третьих суток, когда нестихающий ветер выдул с полосы даже пыль. Спрыгнула на землю, как обычно, словно вернулась с очередной миссии. Вся в черном, с дорожным мешком на плече, маска висела на шее… Она шла ровно, не хромая ни на одну ногу, усталость выдавали только опущенные плечи, тогда как взгляд оставался совершенно ясным. И они ждали ее, поднялись навстречу и Джонни уже собирал в голове ругань за глупость, которую собирался вывалить на их малышку, чтобы потом заключить в крепкие объятия, как вдруг Гоуст решительным широким шагом ринулся вперед, словно кто-то спустил курок. Газ выругался и хотел было броситься следом, но Роуч вовремя поймал друга за локоть, не позволяя тому вмешиваться. — Где ты была? — прорычал ей Саймон прямо в лицо без каких-либо прелюдий. Его голос хрипел от количества скуренных сигарет и нехватки сна, а кончики пальцев мелко подрагивали. — Два. Чертовых. Дня. — Заканчивала, — просто сказала Амелия, без всякого страха встретив его пылающий взгляд. — Миссию, которую начала до вас. — Заканчивала? — он шагнул ближе, а воздух между ними заискрил от почти видимого напряжения. — Заканчивала, когда нам уже должны были вручить флаг? Когда мы уже?.. Когда я… уже хоронил тебя в своей голове?! Ее глаза дрогнули на долю секунды, а дыхание сорвалось, но, как и всегда прежде, она не отвела взгляд, лишь слабо кивнула, словно принимая его слова и чувства, понимая, сколько беспокойств принесла своим поступком. — Ты жив, — ровным голосом отозвалась Прайс. — Они живы. Я тоже. Вернулась, как и всегда. — Ты вообще не должна была там появляться, — выдавил он, и голос сорвался. Сухая злость перешла в живую. — Черт, Амелия, я же знаю, как ты обычно работаешь! Какого дьявола ты сделала себя приманкой?! Зачем вообще показалась?! Если хотела свести меня с ума, могла выбрать любой другой способ, но не этот! — Я делала все, чтобы вы вышли, — коротко усмехнувшись, ответила она, скрестив руки на груди. — Потому что если бы не я, вы бы… — Амелия оборвала саму себя, но они оба знали, что она хотела сказать. — Я знала город, Саймон. У меня была секунда на принятие решения. Я выбрала. — Только ты не спросила меня! — рявкнул он, едва сдерживаясь от того, чтобы схватить ее за плечи встряхнуть. Неужели она правда не понимала?! Какого черта она смотрела на него так, будто все еще считала, что поступила правильно, когда это совсем не так?! — И их ты тоже не спросила. Ты решила за всех, что твоей жизнью можно рискнуть, потому что ты «выбрала»? Я уже хоронил любимых людей, слышишь? — он поднял ладонь и едва успел остановить себя, стиснув кулак. — Я не собираюсь делать это снова. Ни при каких обстоятельствах. Не тебя. На словах «любимых людей» Соуп заледенел в том месте, где стоял, Газ опустил взгляд, а Роуч медленно втянул воздух. Гоуст редко использовал слово «люблю», чаще с предлогом «не» и когда говорил о вещах или действиях, но это? Они ни разу не слышали, чтобы их лейтенант говорил кому-то, что любит. Дорог? Возможно. Близок? Случалось. Но не «люблю». Даже в сторону Амелии шли такие слова как «важна», «нужна» и все в таком роде. Только вот Прайс, услышав будто выброшенное из лексикона Райли слово, наоборот ощетинилась, тогда как в ее глазах сверкнула сталь. Она шагнула ближе, оказавшись почти вплотную к Гоусту, который возвышался над ней почти на голову, и их дыхание смешалось. — А я не собираюсь смотреть, как ты умираешь, если я рядом и могу это остановить, — едва громче шепота процедила она, вглядываясь в темные глаза напротив. — Не собираюсь. И я не заведу себе привычку стоять в стороне, потому что тебе страшно. Потому что мой «любимый человек» — это ты. И они. Я буду приходить. Буду, пока могу держать пистолет и нож, как бы тебе это не нравилось. Слово «любимый» оттолкнуло его, не хуже удара ноги в корпус. Стиснув зубы до хрустнула челюсти, Саймон отдернул взгляд на мгновение, призывая крохи того, что осталось от его здравого смысла. Он должен был ей объяснить. Он не хотел видеть это снова. Он просто… — Ты сама говорила, что ты солдат, — выдохнул он, вновь посмотрев Амелии в лицо. — Разве не поэтому ты ушла из группы? У тебя свой приказ, а у меня свой. Ты не была частью нашей операции. Ты была там, как, мать его, «Ночной ангел», но появилась едва ли не под прожектором. Ты поставила под удар не только себя, ты поставила под удар все, что у тебя было. Все, что было у нас. — У нас? — она приподняла бровь, в неверии усмехнувшись. — Я люблю тебя. Вы моя семья. И именно поэтому я пришла. Потому что если бы ты погиб, пока я сидела на том вшивом чердаке и слушала, как вы тонете… — она облизнула губы, пересиливая ком в горле. — С этим я жить смогла бы. Не смогла бы себе этого простить, даже если бы ты был мертв и тебе уже было все равно. Вот что «у нас». А у меня была миссия, которую я бы так и так завершила. Что, кстати, и сделала. — Только у этого две стороны! Не только ты здесь любишь, Прайс, ты это понимаешь? — он усмехнулся без радости, но под балаклавой, как и всегда, этого все равно было не видно. — Я не могу контролировать ситуацию, когда ты бежишь по крыше. Не могу контролировать себя, когда ты где-то рядом, но в опасности и я не могу помочь, — он выдохнул, переводя дыхание, чувствуя, как сердце колотиться где-то в глотке, из-за чего начала подниматься тошнота. — Не смея появляться на моих миссиях. Я тебе запрещаю, слышишь? Потому что тогда я перестаю быть тем, кем должен быть. Я становлюсь тем, кто бежит на твой голос. Это смерть. Для всех: и для меня, и для них, и для тебя. Этого я допустить никак не могу. — Запрещаешь? — холодно переспросила она, тогда как ее пальцы сжались с такой силой, что побелели костяшки. — И на каком основании? — она горько усмехнулась, а ее губы бесконтрольно скривились в болезненной гримасе. — Ты не имеешь права запрещать мне спасать тебе жизнь, Саймон. Ты думаешь, что защищаешь меня, их, себя, а на деле на моем месте ты бы поступил точно так же, и прекрасно это знаешь, — она запрокинула голову так, что их лица почти соприкоснулись, вглядываясь в его подрагивающие глаза, словно стараясь что-то рассмотреть. — Я не дам тебе умереть. — Нет, — не сдержавшись, он все-таки схватил ее за руку выше локтя. — Не тебе с этим жить, а мне. С каждым телом на счету. С каждым разом, когда я опаздывал на секунду. Я знаю, что это такое. И я знаю, что если ты… — его голос сел. Он просто закончился. Он видел несгибаемую решимость в ее глазах, и это медленно душило в нем что-то. — Я не смогу. — Не ты один, — ответила Амелия тем же тоном, и ее глаза подозрительно заблестели. Они смотрели друг на друга, как люди, которые врезались лбами в стену, и каждый был уверен, что это стена другого. В глазах Саймона все бессонные ночи и те формальные слова соболезнований, которые он уже слышал сотню раз в своей голове в кошмарах, но это не имело никакой силы над решимостью и верой Прайс в ее собственные убеждения. Она могла прислушиваться к чужому мнению, но никогда не прогибалась. Она была не такой. Секунды тянулись, как разорванная жила, и никто не хотел первым ослабить хватку. Саймон все еще держал ее за руку, пальцы впились в ткань куртки, будто если отпустить, она снова исчезнет и больше никогда не вернется. Он видел, как ее дыхание сбилось, как дрогнул подбородок, но серые глаза, в которых он столько раз находил свой покой, все равно смотрели прямо на него с упрямой, слепой верой, и это бесило еще сильнее, чем ее исчезновение. — Ты не понимаешь, — прохрипел он, и голос надломился так, будто его рвало изнутри. — Ты никогда, мать твою, не поймешь, что значит прийти, но найти только бездыханные трупы. Держать их на руках не в силах ничего сделать, — она дернула рукой, но Райли лишь притянул ее ближе, от чего морозный воздух между ними превратился в сизый пар. — Я уже был там, Амелия, и сделаю все, чтобы это не повторилось. — Однажды я уже убила того, кого любила, собственными руками, — прохрипела она в ответ, и единственная горяча слеза сорвалась с ее ресниц, скатилась по щеке и исчезла в тени воротника, разрезая что-то глубоко внутри. Она плакала. Из-за него. — Сидеть для меня там в тишине и мнимой безопасности, слушая, как вы, ты идешь на верную смерть, все равно что заправлять магазин в руках твоего убийцы. Этого не произойдет. Нравится тебе это или нет, я выберу бой рядом с тобой, но точно не бездействие. Он на миг закрыл глаза. В висках стучало так громко, что казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Ему хотелось разорвать этот мир в клочья, до бетона, до земли, до черного пепла, если только это заставит ее понять. Они стояли, как два противника в упорном клинче, и все, что держало их от удара, было тем самым чувством, которое каждый пытался спрятать за злостью. Пальцы Гоуста дрогнули, и он наконец отпустил ее руку, будто сам боялся, что в следующий миг сломает ей кость. Амелия не шелохнулась, лишь глубже втянула холодный воздух, чтобы вернуть себе дыхание, продолжая стоять на своем, не собираясь двигаться с места. Слова просто закончились. Саймон не знал, что должен был сказать, чтобы она услышала его и поняла. Он просто хотел уберечь ее и себя. Хоть как-то. Хоть от чего-то, что они могли контролировать в их жизнях, когда их в любой момент могли отправить на смерть. Неужели это для нее так много — поставить себя на первое место?! Он мог о себе позаботиться. Никогда не обещал возвращаться, потому что понимал, насколько это пустые слова, но знал, что будет выползать даже на ногтях, лишь бы упасть в ее кровать и прижать к себе, даже если это будет последним, что он сделает в своей жизни. Когда он называл ее своей маленькой тенью, когда усмехался на ее слова о том, что она всегда за его спиной, Райли никогда не рассчитывал на то, что это буквально опишет ее действия. Что Амелия и правда окажется рядом, даже когда он не ожидал, и выйдет из тени, прикрывая его. Он не хотел этого. Он хотел, чтобы она всегда была за его спиной, в безопасности, чтобы он… Шумно выдохнув, чувствуя, что еще немного, и контроля в нем не останется вовсе, он просто ушел. Быстрым и резким шагом не глядя ни на кого, чувствуя, как яд сжирает его изнутри. За его спиной Амелия несдержанно выругалась и пошла в другую сторону. И оба в равной мере не понимали, как человек, который всегда прежде понимал даже без слов, не нуждаясь в пояснениях, теперь не мог понять простую истину. — Пиздец, — пробормотал Джонни, мимо которого Амелия пронеслась, даже не взглянув. — Не знаю как вы, но я при разводе останусь с мамой, а с папой только на выходные на мисси, — хмыкнул Газ, глянув в сторону Гоуста, который уже через мгновение свернул куда-то за угол. Роуч с осуждением посмотрел на друга, но тот только пожал плечами. Они все понимали, что их лейтенант был не в настроении, но чтобы устроить скандал прямо на взлетной полосе на глазах у всех? Их Гоуст, который вообще ярким проявлением эмоций не отличался? Нет, конечно, он мог прикрикнуть на головастиков, как и все, мог рявкнуть на мисси, но поднять голос на Амелию? До сегодняшнего вечера они бы с уверенностью сказали, что такое никогда не произойдет. Уже не первый год Саймон относился к малышке, словно та сделана из хрусталя и является самым важным и ценным в этом мире. Но, вероятно, именно поэтому он и сорвался. Только вот давить на Амелию — все равно, что пытаться бумагой разрезать алмаз — так же глупо и бесполезно. — Пошли отсюда, — подал голос Джон, все еще глядя на то место, где меньше минуты назад стояла его младшая сестра. — И, если жизнь дорога, оставьте их в покое. Если даже ссора произошла только между ними, повлияло это далеко не только на двоих. Нет, ни Саймон, ни Амелия не требовали занимать их сторону в конфликте или что-то подобное. На самом деле ни один из них вообще больше не поднимал этот вопрос. Наступила тишина. Гробовая. И, если раньше эти двое всегда были неподалеку друг от друга, то теперь, если и оказывались в одном помещении, то… нет, не избегали, как дети, но игнорировали, и это было куда хуже. Это становится очевидно с утра первого же дня, когда Амелия села за Гари и Кайлом, и лицом к стене, хотя обычно предпочитала место между Джонни и Саймоном. Соуп, сразу заметивший перестановку, решил сделать то, что им посоветовал старший Прайс — вести себя как обычно, и у него это даже вышло: после очередно шутки их малышка хмыкнула, а ее взгляд чуть смягчился — но потом рядом опустился Гоуст и… стало тяжело даже дышать. Амелия не поднимала на них взгляд, не подшучивала, и Райли тоже молчал, глядя или прямо перед собой, или на еду. На второй день, кто-то сверху словно решил посмеяться над ними, потому что снова отправил ОТГ-141 прочь. Она не провожала их. Она не встречала их. Но на ящике, мимо которого они не могли не пройти стояли четыре термоса с наклеенной изолентой на каждом с ровно и жирно нарисованными буквами: «Д», «Г», «К», «С». Джонни первым схватил свой, и с наслаждением отпил крепкого кофе, который пробирал до кончиков пальцев, Гари достался куриный бульон, который он упомянул, что хотел в обед перед отлетом, Кайл разве что не причмокнул чаем с лимоном и медом… и только Саймон смотрел на свой термис, как на предателя. Стоило ему будто нехотя открыть крышку, как в лицо ударил пар и до боли знакомый запах его любимого красного чая, на который он подсел, как наркоман именно из-за Амелии. Он не смог выпить сразу, хотя обычно глотал едва ли не половину залпом. Как идиот смотрел на простой термос и грел руки о металл, чувствуя, как тепло просачивается сквозь перчатки и кожу, оседая где-то глубоко внутри. Один глупый маленький, по сравнению с его обычной кружкой, термос он растягивал до самого сна. Соуп и Роуч, переглянувшись, лишь качают головами, продолжая придерживаться совета старины — не вмешиваться и не комментировать. «Не вмешиваться и не комментировать» — с ухмылками думали они про себя, когда на следующий день из шкафчика на их малышку выпали три шоколадных батончика. К неделе их молчаливой холодной войны от Гоуста не слышали больше двадцати предложений за все время, тогда как Шэдоу выходила из своего излюбленного отчуждения и теней только при особой необходимости. Не желая ни с кем сталкиваться, Амелия появилась на стрельбище в шесть утра, пока остальные только просыпались и лишь планировали пойти на завтрак. Ей хотелось забыться. Отключить голову и просто перестать вспоминать то, какими глазами на нее смотрел Саймон. То отчаяние, что она видела в его взгляде резало и ковыряло раны глубоко внутри, которые не переставая кровоточили, регулярно подпитываемые кошмарами, от которых она подрывалась в кровати каждую ночь в холодном поту. Выпуская пули, Прайс старалась сосредоточиться на стрельбе, но, к сожалению, ее тело слишком хорошо знало, что делать. «Не только ты здесь любишь, Прайс, ты это понимаешь?» — сказал он тогда, глядя на нее так, словно она не знала. Амелия просто не понимала, как он мог пытаться вдолбить ей что-то в голову, если… Очередной магазин закончился, и она опустило оружие, уперевшись руками по обе стороны от пистолета. В этот момент на дальнем рубеже, там, где обычно отрабатывали дальние выстрелы, щелкнул затвор. Он был таким знакомым, что девушка невольно передернула плечами. Он всегда был одинаковым: без спешки, без суеты — простой звук, говоривший: «готов». Ее везение точно закончилось там, в городе, когда она провела ОТГ-141 по улицам, а потом выполнила свое задание и вернулась без единого ранения. Раздалась коротка очередь выстрелов. Прайс даже не нужно было смотреть, чтобы знать, что Саймон отрабатывал серию из пяти. Знала, как он это делал. Каждая остановка — оценка результата и сухие корректировки для самого себя, даже когда выстрелы были идеальны. Амелия невольно перевела дыхание под его темп. Он не мог не знать, что она здесь. Вероятно, видел ее со стороны. Может быть, даже прошел за ее спиной так тихо, как умел только он. Выругавшись себе под нос, она пошла прочь, не в силах слушать и видеть перед глазами его фигуру, даже если он не попадал в поле ее зрения. Прайс слишком хорошо его знала. Решительным шагом Амелия пошла прочь, и когда дверь за ее спиной скрипнула, Саймон тут же опустил голову, разве что не отбрасывая оружие прочь. Она была рядом, тут и там он мог видеть удаляющуюся спину или кончик хвоста, чувствовал запах яблока и корицы, когда приходил в комнату, в которой она недавно была, и его мозг просто сходил с ума. Воспоминания, которые он хранил, как дракон чистейшие бриллианты, мешались с кровавыми кошмарами, которое рисовало его сознание, и Саймон был готов признать это одной из худших пыток. Он пробыл на стрельбище еще около часа, но, поняв, что это просто бесполезно, Гоуст решил заканчивать, но взгляд так и зацепился за оставленный ею пистолет. Начищенный до блеска, но… ему этого все равно не достаточно. Взяв его в руку, он оттянул затвор, проверяя, как делал это сотни раз до этого. Было еще достаточно рано, а аппетит стал чем-то настолько же редким, как и дождь в пустыне, так что. Разбор ее оружия и проверка были критически успокаивающими и заземляющими. Словно так он мог прикоснуться к ней, присмотреть, когда его маленькая тень не рядом… Микротрещина на направляющей, которую он заметил в прошлый раз и сказал Амелии заменить деталь, осталась на том же месте. Глупая. Он заменил ее. То же самое проделал с пружиной, зная, что маленькая любила это делать чаще, чем предписывал устав, чтобы выстрел был мягким. Это было привычным. Это то, что он мог сделать. Поменять, починить, смазать, убрать на место… В щель его ящика был вставлен небольшой пакет с новыми берушами. Теми, что он любил, а руки все не доходили купить, хотя старые уже износились. Их там явно не было, когда он только пришел, а кроме него в тире была только Амелия. Саймон бережно забрал пакет, разглядывая несколько секунд, а потом с размаху ударил кулаком по железу шкафчика, от чего тот жалобно задребезжал, но лучше не стало. Когда вторая неделя подходила к концу, она ушла. Тихо, в одиночестве, как и всегда, но на этот раз не оборачиваясь, чтобы махнуть на прощание своей семье, потому что их не было. Потому что за последние три дня она не сказала никому ни единого слова, и они попросту не знали. Потому что большую часть времени она проводила в одиночестве, стараясь не пересекаться ни с кем. Работа в темноте стала для нее почти отпуском. В мыслях не было ничего, кроме задачи. Когда она вернулась на четвертый день, снег снова начал таять и превратился в размусоленную жижу под ногами. Двое техников у полосы материли на чем свет стоит подшипники; пилот, сняв перчатку, сравнил время на старых часах с табло, после чего крикнул Шэдоу, что-то, что унес ветер… Саймон стоял чуть в стороне, у ограждения, где ветер ударяет в маску, как в парус, неосознанно перебирая в пальцах жетон с залатанной дырой от пули. Он узнал ее силуэт в тот же момент, как она показалась на свет, и сердце сделало то самое лишнее движение, как и каждый раз, когда она попадала в поле его зрения. Нелепая, до боли простая радость ударила так сильно, что ребра начали болеть. По привычке он уже оттолкнулся от ящика, на котором сидел и сделал полшага вперед, но потом за закрытыми веками вспыхнуло ее лицо две с небольшим недели назад. Обида и вера в собственных словах плескались в ее серых глазах, из которых покатилась одна единственная слезинка, за которую Саймон никогда себя не простит, а потом это сменилось на образ ее окровавленного тела в какой-то грязной подворотне и… Гоуст развернулся и ушел, уходя прочь широким армейским шагом, не позволяя себе обернуться. Поблагодарив пилота, Амелия обернулась обратно к базе и увидела только удаляющуюся спину, за которой привыкла идти на тренировки, в столовую, в тир… домой. В груди что-то щелкнуло, будто кто-то открутил ту же гайку, что держала все внутри на месте. Даже когда к ней вышел брат, улыбнуться ему не получилось. Все, на что ее хватило — слабые объятия одной рукой в ответ, которые Джон принял с понимающим вздохом и поцелуем в макушку, невольно вспоминая времена, когда его младшей сестре было четырнадцать, и она рассталась со своим первым парнем, с которым ей так нравилось держаться за руки. Если бы и в этот раз все можно было решить простой пинтой мороженного и ужасным фильмом, который он ненавидел, но так любила Ами, все было бы намного проще. Видит бог, он слишком хорошо знал и Саймона, и ее, чтобы не понимать в чем на самом деле была причина этой ссоры, которую не услышал разве что глухой. Все, что оставалось Прайсу — быть рядом с сестрой и надеяться на то, что эти два барана в какой-то момент — желательно не через полгода и не год — остынут и поговорят, как люди, а не продолжат ходить по дуге, при этом заботясь друг о друге, что видели буквально все, у кого были глаза. Соуп говорил, что у Гоуста самое крепкое терпение из них всех, и тот мог бы стать превосходным снайпером, если бы не такие габариты. Тот мог просидеть без движения несколько часов, не сдвинувшись на сантиметр просто глядя перед собой, не занятый даже книгой, тогда как остальным нужно было бы хоть что-то, чтобы не начать сходить с ума от пустоты. Терпения Саймона хватило на три с половиной недели. Он мог мириться с тем, что не мог видеть ее долгое время, когда дело было связано с работой, но не иметь возможности подойти и прикоснуться, когда она была совсем рядом? Видеть ее потухшей и подавленной? Знать, что она чувствовала, и ничего с этим не делать? Он не мог переделать себя, знал, что для него Амелия всегда будет значить больше, чем его собственная жизнь, но со временем, снова и снова прокручивая в голове тот их разговор, который Райли запомнил до каждого слова и шороха ветра, все больше понимал, что они оказались в едва ли не безвыходной ситуации. У них у обоих был аргумент. Ни один из них не собирался отказываться от своих мнения и слов и, даже если пообещают, все равно в критический момент поступят так, как говорили тогда ночью на взлетной полосе. Потому что он любил ее, а она его. И, как бы Саймон не считал это чем-то невозможным, не мог не принять этот изничтожающий все остальное факт. Он не собирался просить прощения и знал, что Амелия тоже этого не сделает, но продолжать так же Райли просто не мог. Она была нужна ему. В его руках, где была бы в безопасности и согретая его телом. Поэтому он пошел к ней, трижды переступив через самого себя, глазами найдя струйку дыма, поднимавшуюся над одной из крыш базы. Как всегда. Когда он поднялся туда, то почти сразу увидел девушку, сидевшую у трубы вентиляции, к счастью, на табурете, который он принес туда одной ночью, и завернутую в плед, так же оставленный им. Саймон остановился в двух шага от нее, переступив с ноги на ногу. Виски пульсировали от глухого утомления и недосыпа, слова уже крутились на языке, но ни одно так и не находилось. Казалось, весь его словарный запас закончился тогда, во время их ссоры, и теперь он был пуст и никак не мог пополниться. Его: «привет» — было хриплым и рваным по краям, но достаточно громким, чтобы она услышала, а сигарета остановилась на полпути к ее губам. — Привет, — не поднимая глаз, эхом отозвалась она и сделала долгую затяжку, глядя на базу перед ними. Ветер сорвал пепел с кончика сигареты. Тишина повисла между ними еще на несколько ударов сердца. Стянув балаклаву и бросив ее на бетон, Саймон прошел пару шагов, а потом сел на холодный бетон рядом с Амелией, почти чувствуя исходившее от нее тепло. Руки чесались от того, чтобы притянуть девушку к себе, но он не позволил себе прикоснуться, сцепив пальцы в замок на своих согнутых коленях. — Я понимаю. И все равно против. До костей против, — он болезненно поморщился, никак не находя тех слов, которые пытался подобрать и продумать последние сутки. — Я не знаю, что с этим делать. Хмыкнув, Амелия аккуратно затушила сигарету о кромку вентиляции, а потом кинула окурок в полупустую пачку, убирая ее в карман и не спеша начинать новую. — Я не знаю, что тебе сказать, Саймон. У нас есть эта работа. Мы оба хороши в этом. Но… если ты будешь в опасности, а я поблизости, я все равно прийду, даже если ты ненавидишь это. — Не ненавижу, — качнул головой он, наконец повернув голову и впервые за много недель посмотрев ей в лицо вот так прямо. — Я просто не могу потерять тебя. Не могу и все тут. Тем более из-за своей ошибки или слабости. И я знаю, что свое мнение ты не изменишь. И это меня убивает. И тогда она посмотрела на него, наконец встретив взгляд, впервые с той их ссоры, которая походила на разбитое в дребезги бронированное стекло. В ее серых глазах не было любимых им искорок веселья, только пустая усталость, походившую на плотное плаксивое осеннее небо. Ни решимости, которая была раньше, ни упрямства. Совсем ничего. Они оба измотали друг друга молчание до предела, и Саймон не хотел знать, что могло бы последовать за этим. Он или уйдет с этой крыши с Амелией в руках, или не уйдет вовсе. — Кажется, здесь нечего делить, — мрачно и натяжно рассмеялась она, склонив голову на бок. Какое-то время она смотрела на него, словно видела впервые, всматриваясь в черты лица, которые нередко оглаживала кончиками пальцев, заставляя его жмуриться в удовольствии, пока снова не заговорила, но уже так тихо, словно и не ему вовсе. — Я могу звонить. — Что?.. — Обычно мне не сложно достать чужой телефон, — повела плечом она. — Иметь свой при себе запрещено, но… воровство и звонок с чужого никто не запрещал. На пару секунд, чтобы не засекли. Тишина после ее слов была тяжелее, чем бетон под ними. Саймон не сразу понял, что именно она предлагает: не глупое обещание «вернуться живой», не красивую фразу «я справлюсь» — а что-то реальное и ощутимое, секунды, которые могли бы спасти ему рассудок за те дни, что он думал, что, возможно, вытаскивая их, она похоронила себя. Это было что-то вроде компромисса. Что-то, что могло бы стать иллюзорной опорой. Это было безумие, которое она предлагала ему на тот случай, если подобная ситуация повториться, чтобы удержать его страхи, его демонов в узде. Он открыл было рот, но не нашелся с ответом, глядя в ее открытое лицо. Амелия говорила с ним. Предлагала ему выход для того, что могло даже никогда не произойти. Здравый смысл говорил ему отказаться и просто закопать все в себе, как он поступал сотни раз до этого, но вспоминая, как сидел у полосы, как смотрел на каждый пролетающий борт, как мысленно хоронил ее снова и снова; как его трясло от злости на себя за то, что не мог вытащить ее с той стороны линии, что она вообще пришла к ним на помощь, и понимал: если бы в тот момент зазвонил телефон, хоть на три секунды, и он услышал ее дыхание — даже не голос, просто дыхание — это было бы как вдохнуть кислород после удушья. — Только если подобное повторится — коротко кивнул Райли, мысленно пообещав себе сделать все возможное, чтобы подобное никогда не произошло. — Только если подобное повторится, — согласилась Амелия, и уголки ее губ приподнялись в слабой улыбке. Он так скучал по этому. По тому, как смягчается ее взгляд, как появляются едва различимые морщинки у глаз, как в груди от одного такого ее выражения становится тепло. Саймон и не представлял, насколько сильно на самом деле скучал по этому. Ему больше не хотелось говорить. Ни о том, что произошло, ни о том, что могло бы произойти в будущем. Его маленькая тень была нужна ему, и Райли отказывался и дальше отказываться от нее. Легко поймав ее запястье, которое почти все это время маячило перед его лицом, он потянул, заставив не ожидавшую этого Амелию упасть к нему на колени, а потом сгреб в охапку, спрятав ее голову у себя под шеей, крепко обхватив руками со всех сторон. Табак и ее яблочно-коричный запах, который всегда успокаивал лучше любых лекарств, проникли в его легкие, но Гоуст продолжил жадно дышать ею, пока что-то внутри наконец не скрипнуло, как севшая пружина, и не отпустило его, позволяя сердцу замедлиться и совпасть с ее. Амелия оторопевшая на мгновение, шевельнулась, и он уже подумал, что вот сейчас она встанет или оттолкнет, но девушка лишь заерзала на его коленях, прижимая колени ближе и устраиваясь так, чтобы он и правда обхватил все ее. Со всем сторон. А потом расслабилась, облокотившись на его грудь, носом зарывшись в воротник, щекоча своим горячим дыханием его ключицы. Так было правильно. И он сделает все возможное, чтобы это не повторилось. Вечером, когда все привычно сидели в общей комнате отдыха, Прайс вошла в то же самое время, во сколько приходила раньше, укутанная в его черную толстовку, чем тут же привлекла к себе внимание всех из ОТГ-141, а потом прошла через всю комнату и, как ни в чем не бывало, плюхнулась на место под боком у Гоуста, хотя последние три недели сворачивалась клубком в дальнем кресле. Соуп глупо моргнул не отрывая глаз от картины, ради которой уже был готов молиться, но едва ли Амелия, устраивавшаяся поудобнее вообще обратила на него внимание, съехав пониже по боку Саймона, который уже читал что-то, и раскрыв книгу на том месте, где остановилась. Их лейтенант только чуть сдвинул свое тело, чтобы малышке было удобнее и закинул руку на спинку дивана. Никак не комментируя происходящее, пусть его глаза и сверкали от довольства, Роуч протянул Райли сложенный плед, и тот, отложив свою книгу, благодарно кивнул, чтобы после этого без промедления укрыть Амелию почти до самого подбородка, а потом вернулся к чтению, зная, что ей тепло и удобно. Через минуту, отведя от двух лейтенантов взгляд, Соуп кашлянул, привлекая к себе внимание и остальных, но ничего не смог сделать со своей слишком широкой ухмылкой: — Итак, господа, возвращаясь к спору про идеальный угол… — Сорок пять градусов под плечом, — весело фыркнул Газ, за что тут же получил подушкой по голове от Роуча.
