Личный яд

      «Не приходи больше», — написал я ему вчера, глядя на экран телефона сквозь пустой стакан. Я знал, что это бессмысленно — мы играли в эту игру уже столько раз, что она стала нашим личным ритуалом саморазрушения.       И вот он здесь — прижимает меня к стене в полутёмном коридоре клуба. Его пальцы впиваются в моё горло, как тогда, в первый раз, когда всё это началось. Три месяца назад — целая вечность по меркам нашего безумия.       — Думал, можешь просто так соскочить, Алекс? — его шёпот оседает на моей коже, как горячий воск. От него пахнет виски и сладким чужим парфюмом. — Решил поиграть в недотрогу? Или это месть за тот раз в клубе?       Он всегда умел бить по больным местам. Тот вечер я до сих пор вспоминаю с горечью — когда застал его в VIP-комнате с рыжим диджеем.       — Отвали, Марк, — мой голос звучит хрипло, будто я наглотался битого стекла. Пытаюсь оттолкнуть его, но это всё равно что сопротивляться лавине — она всё равно погребёт тебя под собой. — Ты же с кем-то ушёл. Иди, трахай своего нового мальчика. Того блондинчика — я видел, как ты угощал его коктейлями.       — Ревнуешь? — он усмехается, и я вижу в его зрачках тот же опасный блеск, что и в первую нашу встречу. Тогда я ещё не знал, что этот блеск — предвестник урагана, который разрушит мою жизнь. — Хотел сделать тебе больно. Получилось?       Его рука проскальзывает под мою рубашку, оставляя на коже следы, похожие на письмена на неизвестном языке. Я знаю, что должен остановить это. Знаю, что утром снова буду рассматривать эти метки в зеркале с отвращением и возбуждением. Но его прикосновения — как первая доза для начинающего наркомана: тело помнит эйфорию и требует ещё.       — Пойдём отсюда, — в его голосе прорезаются командные нотки. Те самые, от которых у меня всегда подкашивались колени.       — Нет, — но мы оба знаем, что это ложь.       — Нет? — его смех похож на звук разбивающегося хрусталя — красиво и смертельно опасно. — Твоё тело никогда не умело врать, Алекс.       Он прав — я уже возбуждён от одних его прикосновений, как грёбаный подросток. Ненавижу эту власть над собой. Ненавижу его. Ненавижу себя за то, что один его запах заставляет меня терять контроль.       В туалетной кабинке тесно и пахнет дешевым освежителем воздуха. Басы из клуба отдаются в стенах, как удары сердца умирающего. Марк впечатывает меня спиной в холодный кафель, метит шею укусами — метит территорию, как хищник. Его руки нетерпеливо дергают пуговицу на моих джинсах, и в тесном пространстве кабинки это превращается в неуклюжую борьбу с одеждой.       — Чертовы узкие джинсы, — шипит он мне в шею, пытаясь стянуть их вниз.       Я ухмыляюсь, несмотря на ситуацию:       — Помнится, тебе нравилось, как они на мне сидят.       — Заткнись, — он наконец справляется с джинсами, и они падают к моим щиколоткам. В такой тесноте особо не подвигаешься, но нам обоим плевать.       Марк властно разворачивает меня к стене, заставляя опереться ладонями о холодный кафель. Я утыкаюсь лбом в не самую чистую стенку, стараясь не думать о том, сколько людей касались её до меня. Впрочем, когда его пальцы, смоченные слюной, проскальзывают между ягодиц, все мысли о гигиене мгновенно вылетают из головы.       Никакой подготовки — он резко входит на всю длину, заставляя меня судорожно втянуть воздух. Мышцы протестующе сжимаются, но тело предательски принимает его, как будто помнит каждый раз до этого. Я чувствую, как он пульсирует внутри, горячий и твердый.       — Блядь, — шипит он мне в затылок, начиная двигаться. — Ты такой узкий. Все еще такой узкий для меня.       В тесной кабинке каждое движение заставляет нас соприкасаться всем телом. Его грудь прижимается к моей спине, руки скользят по взмокшей коже под задранной рубашкой. Каждый толчок попадает точно туда, где нужно, словно он изучил карту моего тела наизусть. Его рука скользит по моему члену в том же ритме — жестко, властно, идеально. Другой рукой он держит меня за горло, контролируя каждый вдох.       Удовольствие накатывает волнами, все сильнее с каждым движением. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как пот стекает по спине, как его пальцы впиваются в кожу. Каждое прикосновение отзывается электрическими разрядами по всему телу.       — Скажи это, — рычит он, прикусывая мочку моего уха. — Скажи, что принадлежишь мне.       — Пошёл нахуй, — выдыхаю я, зная, что это только распалит его сильнее.       Его укус на плече отзывается вспышкой боли, смешанной с удовольствием. Его движения становятся быстрее, злее, глубже. Я знаю, что завтра каждый шаг будет напоминать об этой ночи, но сейчас мне нужна эта боль — чтобы помнить, чтобы не сорваться снова слишком быстро.       Оргазм накрывает как удар тока — резкий, выламывающий тело. Я кончаю с его именем на губах, забрызгивая стену, ненавидя себя за эту слабость. Он продолжает вбиваться в меня, пока перевозбуждение не превращается в пытку. Потом замирает, и я чувствую как его сперма растекается во мне, впиваясь пальцами в мои бёдра с такой силой, что точно останутся синяки.       Мы застываем так на несколько мгновений. Потом он выходит из меня, и я слышу шорох одежды — он натягивает и застегивает брюки. Щелчок зажигалки — он всегда курил после.       — Ты же понимаешь, что это в последний раз? — говорю я в пространство перед собой, не оборачиваясь, неловко пытаясь подтянуть джинсы и одновременно вытереть вытекающую сперму.       — Конечно, — в его голосе слышна усмешка. — Как и неделю назад. И месяц назад. И в день, когда ты поклялся больше никогда меня не видеть.       Он уходит, оставляя меня в кабинке — использованного, грязного, со следами его собственничества на коже и горьким послевкусием вины на языке. Я знаю, что через неделю он снова будет ждать меня у барной стойки, как хищник в засаде. И я знаю, что снова не найду в себе сил сказать «нет».       Это наш персональный ад — мы не можем ни срастись, ни оторваться друг от друга. Как две половинки разбитого зеркала: пытаешься соединить — только режешься, но выбросить не можешь — плохая примета. Его прикосновения — яд, но я уже не помню вкуса других напитков.