нездоровая дружба с нездоровыми привилегиями

      Кёрли не помнит, как именно оказался в таком положении, но точно помнит, что к этому привело: ещё полчаса назад он спокойно разгребал конспекты, чтобы подготовиться к зачёту, на котором мистер Свонси всё равно непременно уснёт и можно будет спокойно списать, но к которому хотелось быть по-настоящему готовым, — и всё шло отлично ровно до тех пор, пока в комнату не ввалился Джим с красными хмельными щеками и забавным блеском в глазах. Кёрли назвал его идиотом, Джим ответил что-то вроде «заткнись» или «завали ебало», а потом Кёрли пожал плечами и бросил ничего не значащее:       — Заставь меня, — так оно и началось.       Вроде бы.       Джимми вжимает его в край стола и крепко держит за бёдра, не позволяя отстраниться, а сам рычит — есть у него такая странная привычка, которая, если быть совсем уж откровенным, Кёрли казалась ужасно, ужасно сексуальной, а теперь? Боже. Господи. Кёрли стонет в ответ на рык.       — Заставить? — горячо шипит Джимми прямо в его губы.       Кёрли не в силах ответить разумно: просто смеётся, чем раздражает Джимми только больше, потому что он снова зло клацает зубами где-то в районе шеи Кёрли, будто готов вот-вот вцепиться в кожу и не разжимать челюсть больше никогда; не то чтобы Кёрли против.       — Ты придурок, — очевидно, это только подливает масла в огонь, так что Джимми наконец-то, сука, целует его, грубо сминая губы и вжимаясь бёдрами в бёдра Кёрли до болезненной нужды потереться стояком о любую поверхность, но вместо этого он буквально отрывает Джима за длинные патлы от себя, замечая, как между ними тянется розоватая слюна, и проводит языком по губам. Кровь, ну конечно. — Думаешь, это так просто?       Джимми в конце концов подхватывает его, чтобы усадить на стол, который опасно шатается, но им обоим слишком похуй; тетрадка с конспектами стараниями Кёрли летит на пол, как и ручки, карандаши, ещё какие-то безделушки, украшающие столешницу, — всё это оказывается благополучно раскидано по полу, чтобы освободить пространство, и всё равно Кёрли понимает, что смял пару тетрадок, ну и пусть, это не имеет значения, потому что всё, что имеет значение, — это Джим, оттягивающий ворот домашней футболки, которую Кёрли взял за привычку таскать в общаге, хотя изначально она принадлежала именно Джимми, и стискивающий зубы на нежной коже правого плеча.       Мысли путаются. Ебаный, блять, Джим и его ебаная привычка напиваться, а потом делать вид, что нихуя не происходит.       Неважно.       Кёрли просто возьмёт всё, что ему дают прямо сейчас.       Он скрещивает ноги за чужой спиной и откидывает голову, приглашая к шее, которая была одной из любимых частей Джимми: частенько приходилось прикрывать огромные лиловые пятна, больше похожие на синяки, высокими воротниками, хотя Кёрли точно знал, что Джимми это не нравится — он будто хотел обладать им, будто хотел сделать это на глазах у всего мира. Что ж, Кёрли не возражает, но для начала пускай этот мудак перестанет долбиться в глаза и делать вид, будто они не трахаются при любой удобной возможности.       Стояк Джимми тычется ему прямо в пах, ещё не в член, но довольно близко, и Кёрли искренне не знает, хорошо ли это, потому что ему хочется ощутить как можно ближе, как можно больше и как можно быстрее; одновременно с этим он понимает, что тогда кончит, даже не прикоснувшись к себе, — такое уж влияние оказывает на него Джим. Кёрли бессвязно бормочет что-то о том, что он полный мудак, и двигает бёдрами, заставляя стол шататься, а Джимми в это же время дрожащими руками пытается то стянуть футболку, то расстегнуть джинсы, а в итоге не выходит ничего из этого: кромка хлопковой ткани оказывается странно приподнята, оголяя нижнюю часть живота, а на джинсах расстегнута только молния — радует, конечно, потому что так члену чуть свободнее стоится, но они всё ещё, сука, стискивают нежную плоть, а Кёрли вообще-то не молодеет.       Сбивчивые проклятья вперемешку с молитвами оказываются услышаны: Джим кое-как вытягивает пуговицу и принимается чуть ли не сдирать плотный деним с ног Кёрли, который едва соображает, поэтому, когда пытается помочь и выпрямить ноги, уже поздно, ну и плевать — Джимми вместе с джинсами наспех стягивает нижнее белье и футболку, при этом сам остаётся полностью одетым, и это уже та привычка, которая больше раздражает, чем возбуждает. Кёрли цепляется за его задницу, стискивая как можно крепче и прижимая Джимми обратно к себе, заставляя его толкаться снова и снова, чтобы член мог потереться между телами. И пускай из-за фланелевой рубашки ему больно, это не имеет значения: одно присутствие Джимми рядом превращает любую боль в наслаждение.       — Сними, господи, сними, — снова начинает просить Кёрли.       Джим, смеясь, тянет его за волосы на макушке, чтобы ещё больше открыть для своих зубов шею и впиться с таким удовольствием, будто впервые делает это.       У них вообще любой секс — как первый, хотя трахаются они с последнего класса средней школы, когда обоим только-только стукнуло по шестнадцать, и Кёрли точно знает, что Джимми пробовал и с девчонками, и с парнями, но всегда, всегда, блять, возвращался к нему, и это ужасно льстило, потому что Кёрли не надо было пробовать ни с кем другим, чтобы точно знать: он не сможет получить такое удовольствие ещё с кем-то, кроме Джимми, как будто весь мир теперь крутится вокруг одного человека, который продолжает делать вид, будто его это совершенно не ебёт.       — Я сказал, — Кёрли тоже решает играть по-крупному и забирается ладонями под одежду, чтобы впиться в кожу как можно сильнее и медленно, совсем-совсем медленно провести неровные следы вниз, наблюдая, как Джимми начинает сходить с ума из-за боли, — снимай. Я хочу видеть тебя, слышишь? Я хочу видеть твой большой член, я хочу видеть, как встали твои соски, я…       Джимми шипит: он почему-то свято уверен в том, что недостаточно красив для Кёрли. Они никогда не обсуждали это, но Кёрли не идиот и всё прекрасно видит, ему ничего не стоит сложить два и два, поэтому довольно забавно наблюдать за тем, как Джим реагирует на простейшие комплименты.       О-о, а хвалить там есть что.       Кёрли, размазав выступившую влагу крови, вынимает руки и кладёт их на затылок Джимми, играясь с длинными прядками, которые теперь точно вымазаны красным, — совсем немного, зато вот царапины будут заживать далеко не немного.       — Хочу видеть твою грудную клетку, — в самое ухо выдыхает Кёрли; хватка на его бёдрах только усиливается, — я так с ума схожу, когда вижу, какой ты, блять, везде волосатый. Мне это нравится, ты в курсе? И ещё…       — Заткнись, — как-то слабенько умоляет Джим, и они снова возвращаются к тому, с чего начали.       — А ты заставь.       Джимми перемещает горячие ладони на его талию, стискивая точно так же — до ощутимых тёмных следов, которые не сойдут ещё долго; Кёрли знает это наверняка, потому что похожие отпечатки у него есть где-то повыше того же места, но со спины, потому что в прошлый раз Джимми захотел нагнуть его в самом буквальном смысле этого слова. Джимми вжимается ртом в линию челюсти, явно желая оставить следы там, где скрыть это будет невозможно, и Кёрли сам пытается снять чёртову рубашку — в итоге случайно рвёт один из швов, заставляя Джимми снова зарычать и начать толкаться бёдрами. Кёрли хрипяще смеётся.       Джимми приходится оторваться, чтобы сбросить рубашку и поспешно стянуть футболку; с его ремнём происходит то же самое, что было с джинсами Кёрли, и Кёрли кусает губу, когда не выдерживает и сам тянется расстегнуть пряжку, которая тут же звонко стучит, падая на пол.       — Часто без трусов ходишь? — со смешком интересуется Кёрли.       — Только когда знаю, что иду к тебе, — отстранённо отвечает Джимми, явно куда больше заинтересованный в том, чтобы прилипнуть обратно и приняться шарить ладонями по бокам Кёрли, будто впервые прикасается к ним.       — Врёшь, — шепчет Кёрли.       Но теперь и ему нет дела до этого бессмысленного диалога: Джимми опускается поцелуями с шеи на грудь и оставляет там — по ощущениям — не меньше сотни укусов, которые тут же принимается зализывать. Это всё странно, очень странно; да, они много трахались, но впервые Джимми уделяет внимание тому, чтобы оставить место ласке, которую так не любил, и Кёрли точно знает, что ни один партнёр не отзывался о Джимми как о ласковом любовнике. Джимми — ублюдок, так что трахается тоже как ублюдок.       — Джим…       Хочется что-то сказать.       Что-то, что могло бы в полной мере описать эмоции Кёрли, но таких слов будто и не существует ни в одном языке мира, поэтому приходится ограничиться единственным «Джим», и даже это не может передать лавину внутри Кёрли. Может, в этом их проблема: Джимми просто не осознаёт, как много влияния имеет, а Кёрли просто не может подобрать слов.       — Джим… — а это он шипит уже в тот момент, когда Джимми заставляет лечь его спиной на стол, с силой стискивая бёдра, навстречу которым вскидывается сам, и чужой стояк заставляет стонать только больше, а ведь они даже не начали. — Тебе придётся трахнуть меня.       — Придётся? Боже, ты звучишь так, будто думаешь, что для меня это непосильный труд, — отзывается Джимми и уже лезет правой рукой к ящику в столе, где быстро находит смазку. Презервативы и смазка, да. Они везде. Буквально. Под подушкой, в столе, в тумбочке у кровати, кое-что лежит в шкафу, ну и на книжных полках. Потому что спустя столько лет Кёрли понял, что это гораздо проще, чем носиться по всей комнате. — Но непосильным трудом это окажется скорее для тебя.       — Звучишь чересчур самоуверенно для того, кто явно переборщил с пивом, — продолжает специально провоцировать Кёрли.       Это глупо: у Джима действительно огромные, просто невероятные проблемы с агрессией, которые в присутствии Кёрли либо умело сдерживает, либо выплёскивает, совершенно не стесняясь, — только две крайности, и провоцировать худшую из них (хотя какого чёрта; Кёрли давно пора бы признать, что он не видит никакой худшей стороны Джимми) должно быть ужасной идеей, по крайней мере, для здравомыслящего человека, верно? Если верно, то нахуй здравый смысл.       Джимми уже кружит пальцами над его входом, явно будучи в шаге от полного срыва, и Кёрли, облизав пересохшие губы и приподнявшись обратно, чтобы вцепиться в Джимми, говорит:       — Если ты никуда не торопишься, я, блять, могу прямо сейчас встать и пойти искать того, кто согласится нормально меня трахнуть.       У них что-то типа нездоровой дружбы с привилегиями — не отношения, определённо не они, поэтому Джимми должно быть плевать, но Кёрли знает его так же хорошо, как самого себя, и легко замечает вспышку ярости в глазах: ревность — одна из проблем Джимми, одна из многих, если говорить точно, и это очередная проблема, которую Кёрли отказывается считать проблемой, потому что ему нравится. Нравится, как Джимми рычит, если бросить даже небольшой намёк на то, что Кёрли заинтересован в ком-то другом; нравится, как на шее появляется ещё больше засосов, если за день до этого подцепить кого-то в баре, но не дать себя трахнуть, — просто побаловаться, позволить оставить пару небольших следов, чтобы побесить Джима; нравится, как Джимми теряет над собой контроль — и всё из-за Кёрли.       Джимми не трудится над тем, чтобы выдавить больше смазки, хотя сразу вставляет два пальца, и Кёрли удивлённо стонет, не особо беспокоясь о том, что картонные стены общежития уж точно не оставят простора для фантазии их соседей. Кёрли неплохо растянут, потому что пару часов назад он в который раз вспоминал, как же приятно ощущать член — один конкретный, только один в мире — внутри, но Джимми не может оценивать ситуацию адекватно: едва он осознаёт, что Кёрли не такой тесный, как должен быть — а уж он прекрасно знает, каким тесным должен быть Кёрли, — снова начинает беситься, толкаясь глубже и быстрее, не желая уделять внимание нежностям.       Просто не существует в мире таких слов, которые описали бы всё, что Джимми заставляет его испытывать снова и снова, — не только сейчас, когда его пальцы с влажным хлюпом выскальзывают, заставляя стонать громче от нехватки чего-то, нет, не только это; Джимми всегда таким был и даже не осознавал этого, потому что ради него Кёрли пошёл бы на преступление, потому что никому больше Кёрли не позволил бы такого обращения с собой.       Джимми уже хватается за презервативы, когда вдруг переводит взгляд с фольги в руке на губы Кёрли.       — Ты ведь та ещё шлюха, а, — ухмыляется Джим.       Кёрли отзывается впившимися в его плечи пальцы: на коже ещё минимум несколько дней будут следы ногтей — это даже лучше, чем привычные засосы.       — Что ты… — Кёрли спрашивает так, будто не понял. — Джим…       — Я собираюсь выебать тебя прямо так, разве не очевидно?       Его губы обманчиво мягко касаются шеи, чтобы тут же впиться до ярких отпечатков от зубов. Кёрли ожидаемо отвлекается на это и совсем не замечает, как внутрь во всю длину втискивается член, но игнорировать это становится невозможно, когда Джимми двигает бёдрами, одновременно грубо хватаясь за волосы на загривке, чтобы оттянуть и снова открыть себе больший доступ к шее; видимо, он задался целью не оставить ни единого живого, блять, места.       Он ведь даже не стал спрашивать.       Сука.       Хуже всего то, что Кёрли это нравится: Джимми всегда берет то, что хочет, не желая интересоваться чужим мнением, что уж говорить о желаниях Кёрли, который за эти годы слишком разбаловал его вседозволенностью. Разбаловал для самого себя.       Жёсткий темп заставляет стол шататься от каждого движения бёдрами, стукаясь о стену, у которой он стоит, и Кёрли на толчки реагирует не тише — настолько не тише, что кто-то из соседней комнаты начинает стучать по стене и орать, чтобы они были потише, но Джимми на это только смеётся. Искренне и от души, Кёрли ненадолго даже залипает на его приоткрывшиеся губы, влажные от слюны и крови. Перед глазами всё плывёт, уже и разъярённые сокурсники не особо беспокоят: мир сужается до тесной комнаты, в которой Кёрли так хорошо ебут.       Ватные руки Кёрли сползают с плеч, а ноги перестают так крепко прижимать бёдра, но Джимми вовремя подхватывает его за бока, не позволяя стукнуться спиной и затылком о столешницу.       Кёрли смутно осознаёт подступающий оргазм, потому что его голова забита непонятным туманом от возбуждения, а всё вокруг кажется очень нечётким; всё, кроме Джимми, который прикусывает его щёку и продолжает грубо двигаться внутри, каждый раз попадая прямо по простате.       — Джим… Джимми, — находясь на грани, шепчет Кёрли сорванным голосом, — я люблю тебя.       Джимми шипит что-то похожее на «блять» и со стоном кончает внутрь. Кёрли чувствует себя объёбанным, когда опускает взгляд, чтобы посмотреть, как из него крупными каплями вытекает сперма, и видит собственный испачканный живот — тоже кончил и даже не помнит этого.       — Сука, — бормочет Джимми, собирая пальцами сперму, — ты хоть понимаешь, какую хуйню только что сказал?       Кёрли улыбается пьяно и немного глупо.       — Ага.       — Я никогда не дам тебе белого заборчика и двух детишек, — отвечает Джимми, пихая в его рот влажные пальцы, которые Кёрли с удовольствием принимает и даже не собирается возмущаться, — я никогда не буду нормальным, а ты никогда не получишь того, что заслуживаешь, потому что ты, блять, заслуживаешь всего ебаного мира.       — Мне это и не надо. Мне нужен только ты.       — Мудак. Нельзя такое обещать.       Из-за стены доносится громкое «ну наконец-то закончили», и Кёрли тоже смеётся.       — Ахуительно. Теперь мы мутим, — кивает Джимми.