Make me…

Хенджин появился на пороге, и мир вокруг, на секунду, потерял резкость, оставив в фокусе только его. Даже в строгом, идеально скроенном костюме, который наверняка стоил больше, чем мой первый мотоцикл, он умудрялся выглядеть небрежно элегантно. На виске, чуть ниже линии волос, темнела новая татуировка – изящная, витиеватая, скорее всего, временная. Он бросил на меня быстрый, вопросительный взгляд, уголок губ приподнят в легкой усмешке, и я почувствовал, как что-то сжимается в груди. Предчувствие чего-то… хорошего. «Вылитый молодой босс мафии,» – прокомментировал я, пытаясь скрыть внезапную нервозность за привычной иронией. Хенджин фыркнул, поправляя галстук. «А ты – как заучка, который играет в гангстера.» Этот привычный обмен колкостями рассеял напряжение, и мы, смеясь, вышли из дома. В машине, по дороге в ресторан, я то и дело ловил себя на том, что украдкой смотрю на него – на точеный профиль, на длинные пальцы, барабанящие по кожаной обивке сидения, на эту чертову татуировку, которая притягивала взгляд, как магнит. И странное, непривычное чувство разливало тепло по венам. В ресторане, как обычно, мы оказались в центре внимания. Девушки за соседними столиками бросали в сторону Хенджина откровенно заинтересованные взгляды, шептались между собой, но он, казалось, совершенно не замечал этого, сосредоточенно изучая меню с таким видом, будто выбирает не ужин, а стратегию на ближайшие десять лет. Я наблюдал за ним – за легким нахмуриванием бровей, за едва заметным изгибом губ, и думал, что, наверное, ничто и никто не сможет вызвать во мне такой бури эмоций, как этот парень. Это было… пугающе. И захватывающе. Мы заказали стейки, какие-то нелепо дорогие салаты, которые остались практически нетронутыми. Хенджин рассказывал о какой-то выставке современного искусства, которую посетил накануне. Честно говоря, я не понимал ни слова из его пространных рассуждений о концептуальном минимализме и постмодернистской иронии, но слушал, завороженный его голосом, его жестами, его страстью, с которой он говорил даже о таких, казалось бы, отвлеченных вещах. И это странное, теплое чувство продолжало расти внутри, заполняя каждую клеточку моего существа. После ужина мы поднялись на крышу одного из отцовских зданий. Город внизу, подсвеченный закатными лучами, казался нереальным, словно нарисованным акварелью. Хенджин подошел к краю, оперся на парапет, и замолчал, глядя на огни, разбегающиеся внизу, как россыпь драгоценных камней. Татуировка на его виске, казалось, ловила последние лучи заходящего солнца, мерцая, как далекая звезда. «Иногда мне кажется,» – произнес он тихо, – «что все это – просто иллюзия.» «Да,» – ответил я, подходя ближе. – «Как и мы.» Мы засмеялись, и в этом смехе не было привычной иронии, только какая-то странная, щемящая нежность. Мы стояли рядом, плечом к плечу, смотрели на город, и я понимал, что, возможно, вот оно – настоящее счастье. Не богатство, не успех, не признание, а просто вот так стоять рядом с ним, чувствовать его присутствие, дышать одним воздухом. И в этот момент, на этой крыше, под этим закатным небом, мне казалось, что ничего больше и не нужно.