Тёмное королевство

« Приходи сегодня ночью в мой огромный чёрный замок И пусть сердце рвётся в клочья — взгляд вперёд и спину прямо В этом старом мрачном замке каждый пыльный уголок Создан для тебя, мой мальчик, чтоб упрятать под замок »

      Чуя переступает порог черного, словно уголь, замка, бегло осматривая пустующий коридор. В воздухе витало чувство, что здесь никто не живет, либо это место давным давно покинули. Невооруженным взглядом можно было заметить пыль, которая повсюду осела, разве что, бархатная красная дорожка, ведущая вглубь замка, была относительно новой. В коридоре было ужасно тускло, что аж глаза можно выколоть, но Чуя, с тяжелым вздохом, лишь поправил свой черный пиджак.       — Чёрт… — тихо выругнулся Накахара, замечая уже осевшую на его белоснежную рубашку пыль. Неужели кому-то будет приятно жить в таком месте и дышать подобным? Но вспоминая, почему же он сюда пришел, он спокойным шагом направился вперед, параллельно осматривая мраморные стены в такой же темной расцветке. Вроде, подобные цвета не сильно приветствуются, разве нет?       И вот, заходит в просторный бальный зал, где освещение уже намного лучше. Однако оформление не изменилось, серьезно, здесь будто устроили массовый траур, а стоящая в одиночестве фигура по центру — единственный скорбящий. Но не успел Чуя и слова сказать, да что там, даже рта открыть, а высокий мужчина обернулся лицом к нему. На нем была массивная мантия, такая же черная, но с серыми вкраплениями. Концы были до ужаса белыми, такими выделяющимися, кажется, они были сделаны из хвостов горностаев. Впрочем ничего более не выделялось цветом, кроме кожи человека, который устремил свой взор на Чую, кажется, он тепло улыбался. Однако в глазах его был холод, такой безжизненный, что аж в дрожь бросало. Дазай. Дазай Осаму, вот кому принадлежали эти мертвые карие глаза.       — Добро пожаловать, в мой огромный темный замок, в эту беззвездную ночь, разве ты не рад видеть меня? Обещаю, ты будешь счастлив — бархатный голос одурманивал голову Чуи, так и маня к себе в когтистые лапы, нашептывая на ухо «все будет хорошо, доверяй мне».        Только Чуя совсем не знал, что эти глаза были влюблены в него так давно, так страстно, но потеряли всю надежду, от того они казались мертвыми. Последний лучик надежды догорал в них, а пыль точно также падала на его сердце. Но Дазай хотел, хотел бесконечно смотреть на своего мальчика, запереть его, танцевать вечный вальс на грани жизни и смерти, понимая, что внутри он уже давно мертв. Но, может, Накахара облегчит его уход?

« В моем тёмном королевстве Пусто так, что стало тесно Дай мне руку и засмейся Так, как будто ты здесь счастлив В моем тёмном королевстве Не спастись попыткой к бегству Ночь настала, сядь и грейся Пока свечи не погасли »

      Рыжеволосый и не заметил, как они уже кружились в танце, а он так и не проронил ни единого слова. А нужно ли это вообще? Он будто был околдован, на него наложили заклятие, он мог говорить только своими большими, яркими и столь выразительными глазами. А они были прикованы к чужим, утопая в них. Дазай нежно держал его за руку, боясь, что немного надавив, та сломается, как хрусталь. Он искал, искал в его глазах счастье, радость, желание разделить этот миг, но… Ничего. В них читались лишь удивление, возможно отторжение, но Чуя молчал. Накахара не был счастлив. Его взор упал на далекую дверь.       — Не спастись тебе попыткой к бегству, прошу. Создан был этот замок для тебя, мой мальчик, чтоб упрятать под замок, — спокойно говорил Осаму, хотя его лицо говорило о другом, оно помрачнело только от одной мысли, что Чуя может хотеть уйти, сбежать, больше не вернуться.       — Что?.. — тихо выдал рыжеволосый, приоткрывая рот и удивленно смотря на Дазая, нет, он расслышал его, очень четко, но просто поверить не мог, — хочешь сказать, что ты меня тут запрешь? — в горло подступал комок злости, он нахмурился, возвращая свой взгляд на Дазая       — В моем темном королевстве, никуда тебе не деться, — эти слова были вынесены как приговор, к будущей жизни Накахары, но разве так можно? Запирать и не давать свободы тому, кого любишь всем сердцем?       — Но я не хочу, я не хочу! Нет! — Чуя оттолкнул Дазая так, что тот пошатнулся, тут же выбегая из бального зала прямиком к огромным дверям с золотыми узорами. Вцепившись в ручки, он дергал их, толкал двери, пытался выбить, но все тщетно. Будто там никогда и не было выхода, лишь каменная стена, а двери — обманка.       — Я прибегну к любым средствам, чтобы ты не исчез, понимаешь? — холодно сказал мужчина, выпрямляясь и становясь визуально выше Чуи, отбрасывая на него тень, которая полностью поглотила его.       Чуя не хотел верить в это, поэтому он продолжал пытался открыть дверь, но ничего не выходило. По его щекам скатывались горячие слезы, а руки ужасно болели, как и все тело, от попыток выбить дверь. От отчаяния он кричал, на себя, на Дазая, на этот мир, больно ударяя кулаком по дереву. Нет, нет, нет, это не может быть правдой. Он падает на холодный мраморный пол, схватившись за голову и рыдая. Еще пару минут воплей и слез — Чуя отключился. А Дазай молча наблюдавший за всем этим, лишь тяжело вздохнул, подбирая парня и унося его в свои покои.       Конечно, спустя еще несколько попыток выбраться или сбежать, а может грохнуть Дазая, чтобы где нибудь да найти выход — он сдался, принимая свою участь. Осаму старался заставить его натянуть на себя улыбку, каждый день танцуя с ним, разговаривая по душам, угощая сладостями, вином, прогуливаясь по замку и читая вслух книги, но ничего не выходило. Лишь пару раз он правда натягивал слабую улыбку, чтобы Дазай отстал, да и все. Он даже ему подарил камзол и шпагу с красивыми ножнами, но Накахара лишь хмыкнул на это, не принимая подарок.

« И в пустынном бальном зале под визжащий вопль скрипки Где когда-то танцевали отблески твоей улыбки Дам тебе камзол и ножны, где коснусь - оставлю метку Из пустой и сладкой ложи сам себе построишь клетку

Скоро я тебя одену в чистый жемчуг, шёлк и бархат Пальцем проведу по венам, будто их сплетая в карту Превращу все крики в вьюгу, превращу все слёзы в лед И в последний раз за руку поведу на эшафот »

      А как наступала ночь, Осаму оставлял бесконечные метки на молочной коже рыжеволосого, улыбаясь им и рассказывая Чуе как он себя чувствовал когда целовал, кусал и гладил. Какие чувства испытывал к нему и что с каждым наступлением ночи — они только усиливались. А Накахара слушал, иногда расслабляясь, но что ему оставалось еще делать? Разве был выход у него другой? Разве можно запирать под замок любимых? Играться с ними как с фарфоровыми куклами? Чуя не знал, но знал что устал и хотел поскорее окунуться в царство Морфея, желательно, больше не просыпаясь. Ему так тошно уже слышать этот голос, вот бы тот заткнулся навсегда.       Потом он играл для Чуи на скрипке, виртуозно, не поспоришь, идеально до мелочей. Для ушей было приятно услышать знакомые композиции, но это лишь на время иногда его переносило в мир, о котором он мечтал, о котором он грезил каждую ночь. Без Дазая. На свободе. Но и это заканчивалось рано или поздно, приходилось выдавливать из себя неживую улыбку, чтобы Осаму знал, что Чуе нравится это и чтобы тот не забрасывал игру на скрипке. Музыка порою спасает, не дает тебе сойти с ума в этом безумном мире, ну или же в этом безумном замке. Кажется, он начинал забывать как выглядит мир снаружи, как звучат птицы, как выглядят его знакомые, любимые места. Он начинал забывать все что любил, потому что Дазай занял его мозг. Кажется, Накахара с самого начала их знакомства загнал себя в эту клетку. Золотую, такую красивую, но безжизненную, пустую и одинокую.       Осаму как-то ему предложил белые одеяния, немного похожие на его. Как он сказал, Чуя был для него единственным чем-то светлым и ярким в этой бесцветной жизни, от него веяло недоступным и таким желанным, таким завораживающим и прекрасным. В итоге рыжеволосый ходил по замку, являясь самым светлым там, правда, будто последний луч солнца. Проводник в тот, иной мир. Никогда его не потеряешь из виду. Жаль, что подобные жемчужные одежды быстро пачкались, например, от той же пыли или грязи в некоторых местах. Но ничего, Дазай заботливо чистил все и саморучно вычищал каждую пылинку. А Чуя плакал, беззвучно, без каких либо эмоций. Слезы текли, но ему будто было все равно, он смотрел как Осаму чистил его мантию, которая снова замаралась. Но заметив, что его спутник чем-то огорчен и льет слезы — тут же метнулся к нему, хватая его руки и обеспокоенно глядя на него.       — Ну же… Чуя… Не нужно плакать, — Дазай с осторожностью проводил пальцами по венам возлюбленного, вырисовывая на них звездную карту, — Даже если твои крики станут вьюгой, я превращу твои слезы в лед, не дам пролить их, — у Чуи не оставалось сил, поэтому он кивнул, закрывая глаза, снова убегая в воображаемый мир.

В моем темном королевстве Никуда тебе не деться Дай мне руку и засмейся Так, как будто ты здесь счастлив В моем темном королевстве Я к любым прибегну средствам Ночь настала, сядь и грейся Пока свечи не погасли