i.

«Я прошу прощения. Слышите? Я извиняюсь, я проебался. Конкретно так проебался. Я проебался, когда трахнул эту Аню, я проебался, когда пошел в академию, я проебался, пичкая тебя этими блядскими таблетками и пытаясь отомстить за то, что я — не ты.» — кривым, некрасивым почерком выведено на смятой бумаге. Буквы уехали куда-то вниз, а вместо точки в конце стояла жирная клякса. Джимми сжимал в руках текущую ручку, но вместо чернил видел сочащуюся на простынь койки сукровицу. Хотелось блевануть или въебать психиатру, наблюдающему за появлением новых грязных букв на бумаге. Лучше все вместе, хотя блевать нечем, а руки cкованы. — прошу Вас, Джеймс, продолжайте. На меня не обращайте внимания, — примирительно произносит врач, заметив, должно быть, взгляд загнанного в угол хищника. Джеймс. Фу, блять. Джимми пытается сфокусироваться на бумаге, пытается выстроить рой назойливых мыслей в стройные ряды букв. Получается плохо. Просто отвратительно, но он старается. Старается изо всех сил, пока рука выводит первую букву. «Аня, я виноват. Я не должен был этого делать. Я сломал тебе жизнь ради сиюминутного удовольствия. Ради удовлетворения собтвествонного эго. Я совру, если скажу, что не хотел. Но не совру, если скажу, что мне жаль. Мне так, блядь, жаль. Правда, жаль мне стало только на Земле. Только когда увидел, что на самом деле натворил. Я такой мудак. Я не буду просить прощения у тебя, потому что никогда бы не простил сам, и не хочу заставлять это делать тебя. Наверное, было бы немного лучше, если бы капитан отдал тогда тебе пистолет, и ты бы выстрелила мне в лоб. Или в член. Или и туда, и туда. А лучше выкинула бы в открытый космос. Это было бы справедливо. Прости меня. Прости. Прост» Джимми осторожно смотрит за спину, ощущая внимательный взгляд, от которого его выворачивает и ломает. Сука, ты можешь хотя бы моргать? Аж тошно от твоей внимательности. Он берет чистый лист и долго смотрит на него. Он начинает писать «К», но рука не слушается и самовольно зачеркивает, закрашивает букву. «Дайске, ты ещё совсем пацан, а я едва не закончил твою короткую жизнь. Ты меня раздражал, раздражает и будешь раздражать, даже когда я буду гнить в могиле, но это не дает мне право решать достоин ли ты вернуться домой, к своей семье. Я даже попытался сделать это дважды. Первый раз, кода разбил этот ебучий корабль, и второй, когда ты почти залез в эту блядскую вентиляцию. Повезло, наверное, что тогда старик тебя вытянул и едва не всёк мне топором, да? Кстати, о тебе, Свонси. Хуево, наверное, когда из-за ебанутого снова уходишь в мятный запой, а? Надеюсь, при встрече (если она вообще когда-нибудь случится) ты не сломаешь мне нос. Он и так не ахти вышел. Мне жутко думать по ночам о том, что я практически заставил незнакомых людей повторить свою судьбу, отобрав у них отца и деда. Насчёт последнего не знаю, но предполагаю по твоему внешнему виду...» Джимми не смог отказать себе в удовольствии съязвить хотя бы а бумаге. «Мне искренне жаль. Мне пиздец как жаль. Я старался об этом не думать, но когда твое единственное развлечение — твои мысли, не думать о таком крайне сложно. Я надеюсь, что ненависть ко мне заставит вас всех забыть о «Тулпаре» и об инциденте. Я не уверен, что надеюсь на то, что эти письма вам отдадут, но пусть будет так. Простите за сумбур, мне сложно писать, когда мою спину прожигает взгляд одного сукиного сына в белом халате. Джимми.» Он откидывает ручку на край стола, неровно складывает листы бумаги пополам и сует их в руки психиатру. Тот их берет и с поддельным удивлением спрашивает то, за что Джимми с удовольствием бы заставил сожрать его собственный язык даже после долгого лечения в психбольнице: — это точно все, кому вы бы хотели написать? — сука. Нет. Не смей. Закрой свой рот. Заткнись, заткнись, заткнись. — а что насчёт... Закройпастьублюдок. Не смей говорить это. Не смей, не смей, не смей. Джимми только начал неловкие шаги к публичному раскаянию, не надо. Пожалуйста, блять, не надо. — ...ещё одного члена экипажа? — психиатр аккуратно обходит упоминание его имени и внимательно следит за реакцией Джимми. Нет. Нетнетнет. Джимми ещё не готов. Он не позволяет себе даже в мыслях произнести его имя, боясь испачкать, сломать то, что от него осталось. Джимми поджимает губы. Дыхание учащается. Сердце стремится пробить грудную клетку. Мозг хочет расплавиться и сбежать через уши и ноздри, лишь бы не думать о нем. — мы можем повременить с этим, Джеймс. Если вы ещё не готовы, то скажите об этом и на сегодня мы закончим. Закончим, ага, как же. Да, сейчас ты, хрен старый, уйдешь, но рой мыслей уже не остановить. Он вот-вот пробьет черепную коробку, залив грязной кровью все, и твой беленький халат в том числе. Клякса на столе приобретает форму. Он снова смотрит на него с ужасом, тревогой, болью, тоской, отчаянием, непониманием, но только не ненавистью. Хотя у него прав на эту самую ненависть было больше, чем у всей команды вместе взятой. Руки начинают мелко трястись, а взгляд перестает фокусироваться на чем-либо, кроме кляксы-глаза. — Джеймс? Джеймс, вы меня слышите? — словно из-под толщи воды звучит бесстрастный голос врача. — бумагу. — хрипит Джимми, не в силах сдерживать тоскливую дрожь в голосе. Внутри что-то ломается окончательно, выбивая землю из-под ног, спится дыхание и сжимая сердце раскалёнными тисками. — дайте мне, блядь, бумагу. Лист на столе, но рука замирает. «капитан Керли Грант Я Я бы отдал все, чтобы прямо сейчас ты оказался здесь и запихал в меня кучу таблеток, потом бы поджёг и расчленил тело. Надругался бы надо мной так же, как делал я. Вытащил бы все, что осталось у меня внутри и скормил псам, собакам, стервятникам, да кому угодно. Я не могу. Простипростипростипрости. Надеюсь, ты меня ненавидишь. Пожалуйста, ненавидь меня. Ненавидь, чтобы всем было легче. Прошу тебя, умоля...» Джимми сминает лист и падает головой на стол. Сука. Сукасукасукасука. Он резко поднимается и рвано разворачивает лист, переворачивая его на другую, чистую сторону. «Грант» — чернила размываются под каплями слез. Кажется, будто эти слезы — кислота, разъедающая лист. Джимми снова пытается написать это блядсое письмо, но буквы расплываются, а мозг прокручивает картинку обезумевшего от боли и страха взгляда голубого глаза, из которого текут слезы, разъедающие ожоги и причиняющие меньше боли, чем тот, кто явился их виновником. К горлу подкатывает желчь, а слезы все капают, капают, капают. Койка Лист бумаги промокает от сукровицы льющихся слез. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Джимми снова оказывается в окружении белых стен, на которых он готов собственной кровью написать эти два слова. Самое мерзкое, что он знает — Керли его, блять, простит. Не забудет, не оправится, но своего друга он прощал всегда: после разбитого носа и сколотого зуба, после публичного осмеяния и унизительных взглядов, после грубого поцелуя и снимающихся на шее рук — после всей хуйни, что творил Джимми, Кёрли прощал его. Каждый грёбаный раз он давал Джимми второй, пятый, сотый, тысячный шанс. И только сейчас от этого стало больно. Это начало душить и ломать, бить и резать никчемную душонку. Джимми неистово стучит в мягкую дверь, захлебываясь хрипом-воем-стоном: «дайте дописать» — и он дописывает, словно в бреду, всего одну фразу. «Я виноват только перед тобой.»