Enteral cold

Чимин ежится от колючего холода, что ползет ледяными руками по всему его телу. Мерзлота — его вечный спутник на протяжении всей осознанной жизни. Еще маленьким омежкой он бегал к дядюшке греть замерзшие руки в его — морщинистых и огрубевших от изнурительной работы, но самых любящих руках. Сознание находится на грани между сном и бодрствованием. Кажется, только сон сейчас спасет его от неизбежной реальности, в которой он так не хочет сейчас сидеть взаперти. Приятная нега тешит его уставшее тело ласково, обнимая и крепко держа в объятьях. — Юнги, он проснулся? — как гром среди ясного неба звучит слишком громко голос Сокджина. Он, как курица-наседка, заботится о Чимине, хотя абсолютно точно не должен. Омега просыпался пару раз от шума рядом, и сквозь слипшиеся веки смотрел на Сокджина. Юнги? Это и есть вожак? — Еще спит, — отрезает альфа. Сокджин его спрашивает еще о чем-то, но мужчина лишь незаинтересованно хмыкает и мычит на все последующие вопросы. Тишина. Теперь хорошо. Омега приподнимается на ослабевших конечностях, осматривая себя и свое местонахождение. Все та же комната, только здесь уже темно. На улице давно наступила ночь. Сокджин ушел относительно недавно, тихо прикрыв за собой дверь. Хотя он не удивится, если окажется, что поспал еще час-два. Он слышит треск бревен от камина где-то снизу, но это никак не помогает ему бороться с пронзающим его холодом. Дрожь пробивает тело, когда он чувствует явное чужое присутствие. Он не один, и он понимает это. В углу комнаты на большом обвитом шерстью белого барана кресле сидит альфа — вожак стаи, что не сводит пристального взгляда Чимина. Он застывает, как заяц, на которого вот-вот сейчас нападут. Неприятный холодок снова пробегает по спине, вызывая страх. Дикий страх. Все, что он сказал ему, все слова, что вырвались из его рта в порыве злости, сейчас застряли в горле. Но он не должен его бояться никого из них. Хотя бы из-за уважения к его любимому дядюшке и другим погибшим. Он должен быть обозленным и должен отомстить за всех, кто пал под когтистыми лапами чудовищ, диких зверей. — Проснулся наконец-то, — беззлобно хмыкнул вожак, вызывая гнев у омеги на кровати. Он точно помнит, при каких условиях он потерял сознание, и уж точно здесь он себя сдерживать не будет. Нахохлившись на слова альфы, он поджимает одеяло под холодные ноги, соображая себе невидимый щит, будто это защитит его. — Не я усыпил себя непонятно чем. — Это была вынужденная мера, от злости ты забыл, с кем ты говоришь. — Да хоть Господь Бог, мне-то что? Ты — убийца, мне этого достаточно, чтобы презирать тебя. Юнги молча поднимается с кресла, расправляя плечи. Он разминает шею и хрустит пальцами рук, смотря в конкретно напуганные глаза. Юнги «вырастает» еще больше, когда начинает подходить к кровати. Альфа нависает над ним огромной скалой, чтобы вот-вот показать, как с ним нужно разговаривать. — И сейчас? Тоже призираешь? Не боишься? Чимин чувствует, как все внутри скручивает от страха. Желудок сжимается так сильно, словно его изнутри превращают в мясное пюре. Он прикладывает все силы, в нем оставшиеся, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул, а запах не выдал его. — Я хочу вырвать тебе глаза, отгрызть твою голову и повесить на главной поляне, насадив на пик, а после созвать весь люд, чтоб они нагляделись. Это за все то, что ты со своей чертовой стаей сделали моей семье. За весь страх, боль, за их смерть. Ты будешь гореть в аду, вожак, вместе со своими оборотнями. Мужская ладонь сжимает шею юноши, впечатывая того спиной на кровать. Юнги нависает сверху, принюхиваясь к вмиг «покислевшему» парню. От удара Чимин выдыхает и тут же старается вдохнуть еще, чего не дает сделать чужая рука. Юнги водит носом по чужой челюсти, вдыхая цитрусовую свежесть. Запах окрашен страхом, но все еще вкусен. Тело под ним пытается вырываться и дергаться, на что в ответ парня сковывают лишь сильнее. Мин чувствует смешанные эмоции, отчего хмурится и качает головой. Омега его невероятно раздражает, забавляет и одновременно очень волнует. И несмотря ни на что, его хватка все такая же крепкая, отчего Чимин начинает хрипеть. — Ад? Ты обещаешь мне ад? Какие страшные слова говоришь, омега. Неужели так ударился, что тебе не хватило даже несколько извилин, чтобы узнать, навредили ли мы твоей «драгоценной» семье или нет? — пальцы цепляются за подбородок, крутя голову в разные стороны, открывая для взора шею. Тело под ним коченеет, и, кажется, даже грудная клетка перестала двигаться. Страх сковывает юношу, и альфе почти не жаль доводить этого парня до застывающего ужаса в глазах. Юнги улыбается своей сладкой мысли, что омега боится его. Большой и дикий волк сейчас разорвет нежную белую шейку хрустального мальчика, которого принесло в деревню врага. — Теперь-то ты меня боишься? Это я должен оторвать твою голову и положить ее на главное поле за все твои ужасные слова. Или лучше насадить ее на пики моего забора? Вот это ад. Своими словами ты свел себя в могилу, Чимин. Ты сам себя сделал прямой опасностью для моего поселения. Обезумев от горя, ты забыл про всю доброту и заботу, которую тебе оказали семья Ким? Разочарую, мы, может, и звери, но с памятью у нас все хорошо, и я отлично все помню. Юнги разжимает пальцы, позволяя Чимину отползти в другой конец кровати, подгибая под себя ноги. Он жадно черпает ртом воздух, словно не дышал последние десять минут. Пытаясь отдышаться, Чимин судорожно придумывает план действий в голове. Слова оборотня рушат все его убеждения, что стая альфы — зло, а вожак — несносный, жестокий дикарь, отдавший кровавый приказ. — Этого быть не может. Твое поселение — самое близкое в нашем лесу, иначе я не оказался бы здесь полуживым! Тем более другого поселения на картах нет. И ведь это королевская семья провела реформу об отношениях к оборотням. У вас есть причина злиться. Мин тяжело вздыхает, мысленно прося у священной луны помощи. Перед ним сидит еще совсем мальчишка, юный цитрусовый омега, что только приоткрывает дверцы взрослой жизни, вглядываясь одним глазком. Хотя альфа более чем уверен, что омега — разумный и догадливый паренек, умеет сопоставлять факты, да и критическим мышлением малец не обделен. Только вот его желание быть правым все портит. Юнги, словно грозовая туча, садится на кровать, потирая глаза от усталости и твердолобости цитрусового мальчика. Он обещает себе попробовать в последний раз переубедить Чимина, а если в итоге так и не получится, то он просто вышвырнет омегу из их поселения. — Чимин, я предельно честно и в последний раз стараюсь донести до тебя. Мы не нападали на замок и уже тем более на королевскую семью. Мы хотим спокойной и размеренной жизни без всяких войн, тем более эти реформы ни на что не повлияли. Даже если король ввел границы, которые нам якобы запрещено покидать, то вынуждены его разочаровать, потому что издревле и навсегда, лес — дом волков. Наш дом, где мы хозяева, и никто, даже король, не может это оспорить. Эта ночь была для нас важной, так как на следующей неделе праздник Мильдай, который священен для нас. У нас была ночь приготовлений, никто не покидал поселение. У многих омег недавно закончились течки, поэтому скоро многие станут родителями. Никто не пойдет войной на замок в преддверии беременности омеги. Я привел достаточно аргументов? Чимин поджал трясущиеся губы, быстро кивая головой. омега не успел опомниться от горя, что затопило его уставшее от обилия ран сердце, и гнев и ярость заняли место у руля, не давая ни минуты опомниться и постараться подумать логически. Осознание возможной невиновности стаи заставляет Чимина покраснеть от стыда, к глазам набегают слезы. Гадкие, страшные, злые слова, проклятия, что были сказаны в порыве неудержимой злости обретают другой смысл и веское значение. Он ведь и правда грозился убить каждого в этой деревушке, от детей до стариков, не жалея никого. Своим, казалось бы, добрым и чутким сердцем клялся отгрызть голову вожака и насадить на пик на главной поляне. Больше всего его убивает тон альфы — относительное спокойствие и нескрытая просьба услышать его, отчего омеге становится еще хуже. Почему он не кричит и не злится на него? Почему не выкидывает его из деревни, не хочет заставить поплатиться за свои чудовищные слова, что он яростно шипел тому в лицо? Зачем заставляет его стать тем, кого он всегда боялся? Вязкое, неподъемное и слишком тягучее чувство вины топит его в омуте собственного осуждения. Семя ненависти к себе и своему существованию посажено, и оно уже пустило свои корни в сердце мальчика. А как же Сокджин и Намджун? Как же их безмерная доброта, что они дали ему без особых причин и ожиданий? Подарили ласку, какую ему давал только любимый всем сердцем Дядюшка и Тэ с Хосоком. А его семья? Что бы они сказали на его беспардонное и ужасное поведение. От ужаса своих действий слезы скатываются с глаз по щекам, собираясь на подбородке и капая вниз на одеяло. Так быстро они бегут, словно глаза были переполнены слезами долгие месяцы, если не годы, отчего сейчас не заканчиваются. Юнги впадает в ступор, глядя на плачущего ребенка. Голова словно стала пустой, ни одной мысли, что делать и как заставить омегу прекратить плакать. Только отчего-то сердце в груди воет, а почему, сам себе объяснить не может, от этого и начинает злиться. Из груди слышится раскатистый альфий рык, проносящийся по всему дому, как кажется альфе, в реальности затрагивая и соседние дома. На пару мгновений наступает абсолютная тишина, после чего Чимин плачет беззвучно, но еще сильнее, сжимаясь на кровати. В его крошечных ручках — скомканное одеяло, он прижимает его к груди, прячась от грозного альфы, большого и рассерженного им самим мужчины. Своими гадкими и грязными словами навлек беду на отличную деревушку с милыми и отзывчивыми людьми. Кидался проклятьями, как змея, ядом, навлек на себя беду в виде разъяренного вожака. В комнату врывается обеспокоенный Намджун — альфа этого дома, сначала смотря на плачущего омегу, а после на вожака, что прикрывает рукой глаза, тяжело дыша. За спиной Кима прячется не менее перепуганный Сокджин. Омега по доброте душевной и природной нежности весь день проторчал на кухне, готовя еду для их маленького гостя, чтобы тот начал правильно питаться, и сытный ужин для своей семьи. Мысли о тревожном и вечно плачущем комочке разрывает его отцовское сердце на маленькие кусочки. Мысль, что сейчас где-то далеко его папа плачет и ищет своего сына, не дает ему покоя. Мысль, что он не может забрать его душераздирающую боль, разделить его слезы и облегчить его и так нелегкое существование, выбивает землю из-под его ног. Сокджин старается протиснуться к мальчику и прижать его к своей груди, поделиться теплом и подарить улыбку, но муж его не пускает. Сдерживает, сам сильно волнуется за свою пару, пока вожак не разрешит. Не позволяет помешать Юнги творить судьбу омеги, хоть и сам отчего-то места себе не находит. Не видит он правильности в его слезах, но против вожака и давнего друга он не пойдет. Любое решение примет, как закон, и не станет возражать. Мин убирает пальцы с глаз, в последний раз печально кидая взгляд на ревущего парня. Внутри все скручивается тугим канатом, волк на месте усидеть не может, все душу грызет да воет. Он разворачивается и идет к выходу, напоследок смотрит в глаза Киму. Негласное согласие дано, и альфа больше не сдерживает супруга, позволяя ему сорваться к мальчику. Его крайне удивляет крайне прочная связь между омегами, что возникла так скоро. Скорее всего, у Сокджина она появилась из-за гложущего чувства вины. Никак не может простить себя тот удар по щеке, все думает о нем и злится на себя. Чимин видится напуганным цыпленком, пищит и тянется к единственному источнику тепла. Ладошки пропадают в теплой одежки старшего омеги, и тот сам притягивает мальчика по ближе. Шепот мягко обволакивает голову, ласковые слова скатываются с пухлых губ и чувствуются медом на душу. Шепот затягивающий и спокойный. Удивительно, но это помогает медленно успокоить плачущего Пака, отчего тот перестает рыдать, хотя еще всхлипывает и шмыгает носом. Юнги уходит молча, ничего не произносит ни про себя, ни в слух. Не объявляет следующие действия, не преграждает и правила не ставит, дает мнимую вольность, позволяет расслабиться. На улице кромешная темнота, он не видит даже собственных рук. До своего дома придется добираться почти на ощупь, что его скорее не пугало, а лишь прибавляло лишние неудобства. Его длинный путь озаряет великая белая матушка Луна, восходящая над ним и его стаей. Луна полная, желанная и большая. Глаза Юнги несколько расширяются и он усмехается. — Вот оно что.

***

Руки греет теплый чай в стакане, что ему бережно принесли. Душистый и насыщенный аромат лесных ягод расслабляет его тело. После ужасно напряженного и нервного вечера он чувствует себя выжатым и пустым. Он чувствует только легкую тоску и большую вину, которая сейчас почти не терзает его. В комнате потрескивают бревна в камине, шумит огонь. Чимин слушает его и пьет чай, иногда смотря на семейную чету, что приютила его. Их ребенок давно спит, а они сидят здесь, рядом с ним, молча поддерживая. Их доброта слишком светящаяся, непринужденная. Они так хорошо относились к нему все это время, бескорыстно заботились и интересовались им, что он не может не считать их святыми. Чимин вспоминает те гадкие проклятия, что он выкрикивал Юнги в лицо, и что Кимы слышали сами. Они услышали его угрозы и все грязные слова, адресованные им тоже. И все равно Сокджин бежал к нему, как к своему ребенку, успокаивая омегу, как кого-то очень дорогого и любимого. — Простите меня. Две удивленные пары глаз поднимают на него свой взор. Чимин чувствует себя еще хуже, когда ловит на себе особое внимание и смотрит в искренне удивленные глаза. Он тяжело вздыхает и решает продолжить. — Я хочу попросить у вас искренне прощения. За все, что вы сегодня услышали. За все те ужасные и жестокие слова, что я сказал. Я не считаю, что оборотни — убийцы и монстры, или что я там наплел… Наверное, я обезумел от горя, от этого и бредил. Прошу простить меня за утро… Вы были ко мне так добры, а я, решив, что вы мне угрожаете, испортил ваш стакан и напугал вашего ребенка. Мне очень-очень жаль… — Чимин опускает голову, сжимая полупустой стакан в руках. Он кусает бледную пухлую губу, обдумывая следующие слова, готовя к ним самого себя. Сомнения и страх пронизывают его тело, но он все равно вскидывает голову, продолжая. — Я сегодня же уйду из вашего поселения и больше не появлюсь. Я очень благодарен вам за нежность, за каждое действие и заботу. Я буду молиться за вас, но оставаться здесь и напрягать вас больше я не могу. Спасибо вам еще раз за все. Чимин, морщась от боли в животе, приподнимается с кресла, оставляя свой недопитый чай на столе. Куда теперь ему идти? Вернуться в королевство, во дворец? Если королевская семья мертва, то его, бастарда, никто там не потерпит, а на трон уж точно не посадит, пусть он и трижды наследник. Парень — омега, а тем двери в политику закрыты на замок. В городе его тоже вряд ли куда-то возьмут, и работу он вряд ли найдет. Там его все знают, хоть он и нечасто появлялся на публике вместе с королевской семьей. Ночной мальчик, распутный омега — единственная профессия, где сейчас он может освоиться. Да, он не обладатель слишком пышных бедер или узкой талии, но его фигура тоже хороша и привлекает внимание. Его молодость и чистота может помочь ему найти сразу хороших клиентов. Осталось совсем немного — переступить через себя, и всего там. Главное — больше не утруждать и не мешать этим светлым людям жить. И перед Юнги он тоже не хочет больше появляться, стыдно. — Я уйду и больше никогда вас не потревожу, — Чимин высказал уважение поклоном, настолько глубоким, насколько смог со все еще ноющей раной на животе. — Я вам обязан своей жизнью, спасибо за все… Чимин поднял взгляд на пару, замирая. Он ожидал всего: удивления, облегчения, жалости, даже радости — но точно не злости. У старшего Кима ходили желваки, да так интенсивно, что, кажется, будто тот раскрошит себе зубы. Нахмуренные брови и пристальный взгляд, что, кажется, сейчас прожжет в Чимине дыру. Сокджин, чувствуется, готов был сокрушить всех и вся, и Пака тоже, чтобы больше тот не нес такой бред. — И куда ты подашься? Кто-то сможет приютить тебя? — неожиданно для Чимина интересуется Намджун, складывая руки в замок и кладя на них подбородок. Его тон не сулит ничего хорошего, а парень чувствует, что сболтнул невероятную глупость. — Дом? Сарай, хлев? Может, изба? Где ты станешь жить? Парень закусил губу от досады. Он знал, что не сможет дать альфе ответ, потому что его нет. Он прав, ему совершенно некуда податься. За спиной кроме холодных каменных покоев у него ничего не осталось. Его взгляд забегал по комнате, останавливаясь на Сокджине. Где-то внутри он надеялся на помощь от омеги, но тот все так же прожигал младшего взглядом. — Допустим, сможешь что-то приобрести. А есть на что? Может, у тебя горы золота или ты драгоценности добываешь? Где ты найдешь деньги, больной и раненный? Напряженная тишина давит на психику ослабшего человека, заставляя его нижнюю губу задрожать. Тот ее прикусывает, чтобы не причинять боль и так опухшим от слез глазам. Тихие, совсем детские поскуливания вот-вот вырвутся из него, но он упорно молчит, не смея понимать взгляд. — Сядь. Твердо, со сталью в голосе. Так, как разговаривал с ним Чжунсок — в лучшем расположении духа, без особой злобы. Чимин сжимается от такого тона, переставая скрываться. Его запах становится еле ощутимым и окрашивается легкой, но заметной кислинкой. Страх — его вечный спутник, шагавший с ним за руку на протяжении всей его недолгой жизни. Подбородок дрожит, а глаза снова наполняются слезами обиды и страха. Только из лучших побуждений хотел уйти, дать его спасителям отдохнуть и забыть тяжелую ношу в виде него навсегда, но и здесь он снова провалился. Послушно сев в кресло и не поднимая взора с колен, он ожидал следующие слова, как приговор суда. Юношеское сердце отчаянно билось внутри, выворачивая того изнутри. — Чимин, посмотри на нас, — мягко приказал альфа. Их доброта никуда не испарилась, лишь снова проявилась для успокоения мальчика. Она жива для всех, кто попросит ее, а для омеги чета Ким готова дарить ее ежедневно. Они смотрят в его глаза и каждый раз видят усталость от прожитого пути, что он прошел. Они видят там много боли и слез, но так же всепоглощающую наивность, бесконечное нежность и доброту, что их и зацепило в мальчике. Сокджин много думал о нем и его будущем, конечно же, обсуждая его с мужем. — Тебе не стоит нас бояться и плакать. Утри слезки, — тонкие пальцы потянулись к пухлым щечкам, стирая с них дорожки слез. Хрустальные капли все продолжали падать и падать, скатываясь на подбородок. — Мы не хотели тебя напугать. Но тебе придется смириться, что ближайшую неделю ты не выйдешь из поселения ни на шаг. Ты болен и тебе правда некуда идти. Признайся в этом себе, и уже станет легче. Мы готовы приютить тебя и поставить на ноги. Когда ты окрепнешь, мы поможем тебе освоиться в лесу, а может, и альфа тебе хороший приглянется. Если захочешь остаться навсегда, то мы будем рады. Только скажи то, что ты хочешь, а не то, что считаешь нужным. Чимин смотрит стеклянными глазами на семью Ким в неверии. Что-то внутри трещит, и, кажется, это броня, которую он выращивал многие годы, защищая свое хрупкое сердце. К нему проявляют заботу? Нет, не просто заботу. Родительскую заботу. Ту, в которой он нуждался отчаянно, и представлял, как это могло быть. Как если бы его папа-омега будил по утрам поцелуями и ласковыми словами. Мягко и аккуратно будил его, пока его отец готовил бы завтрак на кухне и наблюдал за любимыми омегами. Наверное, так растут нормальные дети, не страшась совершить легкую оплошность на роскошном балу или прогадать с правильным ответом на вопрос во время урока. Наверное, им не больно смотреть на безразличного отца, который открыто показывает свою неприязнь к родному ребенку, хоть и от другой омеги. Наверное, у них просто нет такого.

— Вы… — подает голос Пак после долгого молчания. В комнате становится светлее из-за восходящего солнца. Огонь в камине шумит чуть тише, а температура в комнате стала холоднее. Глаза слипаются от слез, что он пролил за все время. Сил придумывать угодные ответы и любезничать у него нет, поэтому вываливает как на духу. — Вы правы. У меня нет места, куда бы я мог отправиться, да и в город мне нельзя, меня там все знают и никто не сможет помочь. Я думал… Думал о работе аморального статуса, ну, знаете… Ночным омегой. Сокджин в ужасе прикрыл ладонью округлившийся рот, тихо охнув. Намджун рядом нахмурился и покачал головой. — Не будет такого, — проговорил альфа сквозь зубы. — Ты точно таким не станешь. Люди могут быть злыми, и щадить тебя никто не станет. А тебя сломать — как сухую ветку переломить. Тебе нужен защитник, муж, который будет оберегать тебя от невзгод, а не грязный угол и толпа неизвестных грубых альф. Мальчик сонно кивает и прикрывает глазки со слипшимися ресницами. От горячего чая его щечки покраснели и приятные мурашки побежали по телу. На кресле мягко и удобно, отчего спать хотеться еще больше. Веки наливаются тяжелым свинцом, а губы в последний раз шепчут. — Вы правы. Позвольте я… Мне остаться. Приютите меня, я буду полезным, обещаю. И мужа мне найдем… Крошка проваливается в сон, не успевая договорить мысль. Сверху слышится тихий смешок Сокджина. — Обязательно найдем.

***

«В месте, полном песков и загадочных мест, Жила стая Волков, неся тяжкий крест.» — Как мне помочь тебе? — Что? — Сокджин вопросительно посмотрел на неловко стоящего в пороге Чимина. Он немного помялся, но не проходил на кухню. Сокджин резал овощи к приближающемуся обеду, когда сонный, немного хриплый голос ото сна позвал его. — Что мне сделать, чтобы помочь тебе? Я не умею готовить, но очень быстро учусь. Давай я помогу тебе чем-нибудь. Яркая улыбка окрасила лицо старшего омеги. Он положил нож на доску, а после подошел к Паку, щипая его опухшие щечки. — Какой ты миленький, я не сдержусь и съем тебя. Чимин замер с легким испугом и непониманием, но когда Сокджин засмеялся, то он расслабился. — Я шучу! Присаживайся. Ты крепко спишь, тебя тяжело разбудить. — Да? Не замечал ранее за собой такого. Обычно у меня очень беспокойный сон. — Возможно, на всем этом сказывается усталость, которая скопилась в тебе, — Джин одарил его мягкой улыбкой, продолжая резать морковь. На печи стоит большой котелок, куда он и скидывает овощи. Его руки делают все точно и быстро. Умелые пальцы с легкостью справляются с острым ножом, который то и дело ударяется о доску. — Кстати, хотел спросить тебя. Ты из королевской семьи? «И крест их тяжел, непонятен и зол — Не рождалось невест, род омежий не цвел» Тяжелый вздох пронесся по кухне, прервав нарезку. Омега задумался над ответом на вопрос. Если он начнет говорить правду, все это может легко сойти на ложь. Внебрачный ребенок королевских кровей, бастард, который присутствовал на всех балах, но никакой роли там не играл, имел все, но не имел власть и банального уважения? И правда, звучит как сказка. — В каком-то роде. Мой папа был наложником короля Джиджума. После моего рождения папа скончался, а король на меня так и не посмотрел как на сына. Поэтому в каком-то смысле я являюсь частью короны, а в каком-то смысле — нет. Взрослый омега тихо охает, без слов понимая, что стоит за сказанными словами. Он не расспрашивает, но знает, что дома мальчика не любили и о банальной ласке речи и не шло. Его отцовское сердце сжимается от жалости к этому малышу. Хочется начать ухаживать за ним уже сейчас. Аккуратно, но внимательно, чтобы он почувствовал семейную любовь. Понял, что семья — это не набор людей, которые связаны родственными узами, а место и люди, что готовы принять тебя и любить несмотря на любые трудности и заботы. И если у Чимина этой семьи не было, то они восполнят этот пробел. — Сокджин-щи, прости мне мою бестактность, — вывел того из мыслей парень. — Я все хотел спросить тебя. Что такое Мильдай? «Вот один из Волков обратился к Луне. Кинув взгляд свой суров, он просил о жене» — Ой, нет, оставь эти уважительные приемчики для королевского двора. Для тебя я просто Сокджин, хён, хенним, самый красивый омега тоже можно, но аджосси и -щи не для меня, — наигранно откинул ладонь в сторону Ким, заставляя Чимина улыбнуться. — А что насчет Мильдая… Это наш священный праздник, который мы отмечаем в первую неделю весны. Она, к слову, наступит уже через неделю. В ночь, когда великая Луна показывается пред своими детьми, омеги выходят на пшеничное поле в длинных льняных рубахах. Они собирают пшеницу, а после кидают над собой. Сколько пшениц прикрепится на платье, столько детей он и родит. Обычно число очень точное, редко случаются сбои. Так Луна благословляет нас на брак с альфой. А альфы уже присматриваются к омегам, которые ему нравятся и могут присмотреть себе плодовитого или нет, что очень удобно. Чимин удивленно смотрит на стоящего пред ним омегу. Воспитанному в церковных условиях, храмах, приученному к праздникам, тому же Рождеству, язычество кажется чем-то за гранью поднимания, особенно Волчье. Что значит великая Луна? Неужели они поклоняются небесному телу, что появляется почти каждую ночь и освещает землю? Луна бесподобна, это безусловно. Она видела слишком много его слез, ласкала своим мягким белым светом, как шелком оглаживала его, помогая пережить внутреннюю боль. Луна надежно хранила его секреты, скрывая его фигурку, что одиноко гуляла по коридорам дворца. — Великая Луна? Вы… Ее за божество считаете, что ли? «Месяц был к нему ласков, благосклонен и добр, Преподнес ему ясно дар с дальних гор.» На него уставилась пара удивленно-восхищенных глаз. Сокджин, что уже принялся нарезать картофель, положил на стол нож, складывая руки на груди. — А вы что, люди, нет? — Луну? Нет конечно, мы верим в Бога, в отца, что на небесах, что любит и заботится о нас… А Луна… Нет, это чуждо для меня. — В отца на небесах? О луна, не слышал и бреда более. Вы веруете в дяденьку на небесах, что сидит и говорит, как вам жить? — Но в Священной книге сказано… — Отложи свою книгу и послушай, не пожалеешь, обещаю. Несколько веков назад, когда людей здесь и в помине не было, здесь росло поселение оборотней, — начал рассказ омега, продолжая резать овощи в еду. — Оно процветало и становилась все сильнее и сильнее. Могучие альфы защищали стаю от врагов и напастей, и все бы хорошо, только беда одна была — в стае не рождалось омег. Новое поколение альф росло, а омег почти не появлялось. Тогда молодой, но справедливый и великий вожак Мин Иджун обратился к Луне, прося ее помочь, даровать ему и другим альфам поселения омег… — Джин улыбнулся, наблюдая за реакцией мальчика. Тот слушал завороженно, не сводя с омеги глаз, жадно глотал каждое слово, как будто осушал графин воды. — Луна благосклонна и добра к своим детям, поэтому подарила вожаку омегу. Да не прост был тот омега, а статен и умен. Своим добрым сердцем он согревал других оборотней в поселение, не скупясь на заботу и ласку. А Мин Иджуна он окружил любовью, постепенно за ним стали приходить и другие омеги. Все они говорили, что Луна привела их в поселение и что они сердцем чуяли, куда надо идти. Так наша стая процветала, сейчас рождаются новые малыши обоих полов, и больше таких бед не случалось. Ну как? «Даром тем была омега, что нежнее не найти. И любезна, и мила, что и взор не отвести.» — И это… Правда? Ты застал свидетелей? Тех, кто жили в то время и видели все своими глазами? — Детка, говорю же, пару веков назад. Оборотни, конечно, живут дольше, чем люди, но не настолько. Но мой дедушка рассказывал мне, что его дедушка родился как раз у такой пары. Альфа — местный, а омега — пришедший, и его родители рассказывали ему в точности такую же историю, что я тебе сейчас. Чимин восхищено захлопал глазами. Легенда вызвала в нем табун мурашек и приятное волнение. Хотелось бы узнать детали, но для столького времени Джин рассказал историю вполне детально. — Сокджин, а кто может участвовать в празднике Мильдай? — А ты хочешь?