Пылающая диадема

Тишина в саду Первого Дома Радости была той особой, что стоит целого легиона стражей. Ее покупали, ее выстраивали по камушку, ее поливали вином и кровью. Воздух, густой от аромата ночных жасминов и смирны, не колыхался. Даже фонтан в центре перистиля струился беззвучно, словно его вода была из жидкого серебра. Когда-то в этой резиденции действительно присутствовала радость. Но лишь до того момента, пока не скончалась супруга Римского императора Мэри Веснински. Сады были прекрасны, впрочем, как и всегда, но теперь не было тех птиц, что щебетали каждое утро. Первый Дом превратился лишь в горькое напоминание, как и сама смерть его матери. Натаниэль стоял в саду, будто корень, пущенный меж плит. Вокруг него, в идеальном порядке, цвела бессмыслица: алые розы без шипов и запаха, спирали лаванды, самшиты, подстриженные в виде застывших волн. Вся эта красота была холодной и безжизненной, как мозаика на полу тронного зала. Дворец, этот позолоченный мир, ощущался лишь скучной клеткой. Где-то над головой, нарушая все запреты, с криком пронеслась ночная птица. Резкий, дикий звук в искусственной тишине. Натаниэль вздрогнул и открыл глаза. Его взгляд упал на идеальную, багровую розу, растущую у самого парапета. Каждый ее лепесток был шелковым и совершенным. Выведенная садовниками отца, лишенная шипов, лишенная запаха. Красивая пустота. И этот вид родил в нем ответный, дикий порыв. Он поднялся из самой глубины, из того темного места, куда он запирал свое проклятие, эту черную реку, что точила его изнутри и грозила затмить разум. Он не думал. Рука сама потянулась и схватила стебель. Хруст был громким, как щелчок костей на арене. Он отломил розу у самого основания. И словно этот хруст стал сигналом, в нем всколыхнулось Оно. Яд, живший под кожей. Натаниэль слегка отшатнулся, как от удара. Глоток воздуха застрял в горле, превратившись в спазм. Он закашлялся сухо, надрывно, а потом на тыльную сторону его ладони упала алая капля, ярче любого лепестка. Еще одна. — Ваша светлость! Из-под аркады, словно тень, появился Мэтт. Верный слуга, лицо которого в этот момент было белее мрамора террас. Он подбежал, ловко заслонив Натаниэля от возможных глаз, и протянул сложенный льняной платок. — Я в порядке, — прошептал Натаниэль, хрипло вытирая губы. Ткань мгновенно впитала багрянец. — Это снова... Нам нужно возвращаться, — еще тише сказал Мэтт, и в его голосе сквозь привычную почтительность пробивалась тревога. — Церемония начнется с восходом солнца. Если вы опоздаете, император… Он будет недоволен. Он уже спрашивал о вас. Натаниэль взглянул на розу в своей руке. Безупречное творение, теперь уродливый обрубок. Он чувствовал липкую сладость крови на языке и холодную пустоту в месте, где должно биться сердце. Он бросил искалеченный цветок к своим ногам на отполированный мрамор. — Хорошо, Мэтт. Идем. Натаниэль пошел, не оглядываясь, навстречу жрецам в золотых масках, навстречу дыму ладана и мерному гудению молитв, навстречу очередной попытке заковать в бронзу то, что рвалось на свободу с рождением каждого нового дня. А сломанная роза лежала на камне, как первое, едва заметное пятно крови на безупречном фасаде империи.