Зов Искупления

Сегодня у Бакуго ужасный день. Ему больно вспоминать произошедшее. Он весь на иголках: ему хочется спрятаться от посторонних взглядов, стать незаметным и спокойно добраться до дома. Это не его привычное поведение злыдня, сегодня все по-другому. Если обычно он даст знать всему свету о своем плохом настроении криками и ругательствами, то теперь он чувствует себя таким маленьким, что высовываться лишний раз страшно. Он чувствует себя массовкой, кем-то недостойным даже носом засветить перед людьми. Кто-то серый, презренный. Бакуго редко становился таким, почти никогда, и то это не доходило до того, чтобы он чувствовал себя полным неудачником. Потому его коллеги не смогли достучаться до него. Они не знали как подступиться, такого Бакуго они видят впервые. Кто-то осмелился заговорить с ним в желании поддержать, но Бакуго, чье чувство неполноценности не позволяло кому-то другому разбираться в его дерьме, угрюмо отмахивается от помощи, прячась поглубже в свой воротник, как черепаха. Ему бы тоже не помешал панцирь. Как бы он ни старался, мысли не смогли остаться в стороне. Это происшествие, несчастный случай, называйте как хотите, заставило Бакуго впервые усомниться в собственном превосходстве. Допущенная ошибка была до такого глупой, что стыд съедал его изнутри. И ошибка полностью на его совести. В голову прокрадывались резкие вопросы. Герой ли он, если не может защитить всех? Заслуживает ли он все эти слова восхищения? Имеет ли он право вообще называться героем после случившегося? Но один вопрос волновал его сильнее остальных. Продолжит ли Изуку считать его восхитительным, когда узнает обо всем? Бакуго боялся узнать ответ. Но ответ придет, рано или поздно. Он только закончил писать краткий отчет, обобщающий события, и у Изуку, как самого преданного фаната и его парня, есть доступ ко всем новостям подобного рода. Изуку уже должно быть читает его, и от одной этой мысли его затошнило. Бакуго не хотел возвращаться домой. Он чувствовал, что своим присутствием оскверняет все вокруг. Он не хотел осквернять и дом. Но он пойдет все равно, потому что присутствие доброго Изуку наверняка озарит пространство и затмит его тьму. А еще, потому что в нем теплится вера, что Изуку на его стороне, что бы ни произошло. Он наверняка убедится, чтобы Бакуго почувствовал себя любимым. Таким был Изуку. Бессмысленная внутренняя борьба. Голос в голове не умолкает, так и жаждет надавить на больное место, пойти наперекор всем его идеям, напомнить, что он ничтожество и что его намерения ничего не стоят. Разум воспроизводил воспоминания о его взрывной юности, вторил, что ему следовало засунуть свое упрямство куда подальше во времена UA, и тогда бы он научился оказывать надлежащую поддержку нуждающимся. Это обвинение надавило куда следует. В мире нет правосудия, потому Бакуго решил стать себе судьей. Бакуго Кацуки сидел в раздевалке, испепеляя бездумным взглядом геройский костюм в своих руках. С каким отвращением он держал его, небрежно сминая в кулаках. Он презирает тот день, когда в свойственной себе самоуверенности нарисовал подробный эскиз костюма на листке бумаги. Словно этого было достаточно, чтобы стать героем. Ему мерзко находиться в своем теле. Каждый оголенный участок кожи напоминал ему, что он Бакуго Кацуки во плоти, человек, который не справился со своей работой. Он устало натянул на тело толстовку и накинул капюшон на голову, его лицо ничего не выражало. Он был способен создавать только иллюзию незаметности. В этот момент он вспомнил Хагакуре. Как бы он хотел обменяться с ней причудами на день, или на два. А может на всю жизнь. Потому что быть видимым стало звучать, как приговор. По пути домой мимо него шли люди, Бакуго чувствовал, как они пялятся. Словно у него на лице отразилось все, через что он прошел и чему он не смог противостоять. Он спрятался в капюшон поглубже и ссутулился. Это едва спасало от любопытных взглядов, хотя за их любопытством явно стоял другой мотив: подозрение, что это был великий герой Динамайт, разгуливающий по улицам среди толпы. Ему в голову не пришла такая мысль. Постепенно он пришел домой. В окружении знакомых стен ему легче не стало. Он, напротив, напрягся только сильней, предчувствуя неприятный разговор. Бакуго никогда так кротко не открывал дверь. Он даже дернулся, когда замочная скважина щелкнула оглушительно громко в тихом коридоре. Нить терпения становилась все тоньше. Он так старается быть незаметным, будто сможет спрятаться от Изуку в квартире с парой комнат. Бакуго проскальзывает через узкую щель двери. Вот он и дома. Не медля раздается резвое топанье. Как он услышал его возвращение? Или он почувствовал его присутствие? Он читал что-то об энергетике…Сердце у Бакуго сильно заколотилось. Он пристыженно опустил голову вниз, капюшон заслонял обзор, открывая вид на пару ног в оранжево-черных носках. Словно весь мир насмехался над ним. — Каччан… Какова вероятность, что всего одно слово сломит его? Такое чувственное, переполненное эмоциями и любовью, слово? За какие заслуги? Он подвел человека, который с детства считал его символом победы. Ему хотелось пасть ниц в попытке искупления. Он в самом деле падал, колени ослабли, а руки вцепились в футболку Изуку. Тот уже держал его в своих руках, крепко обнимал. Возможно Бакуго подсознательно чувствовал, что Изуку поймает его не смотря ни на что. От мысли, что между ними ничего не изменилось, стало только больней. Прекрати, чертов ботан, дай мне сначала отплатить за все. Изуку не отпускал его. Слезы застелили его глаза. — П-прости ме-еня, — прорезался в тишине голос. Как же жалобно это прозвучало. На большее он был не способен. Неудачник. Чертов неудачник. — Мой хороший, — эти нежные слова попали в самое сердце. Нет. Пожалуйста. Кацуки разрыдался. Он плакал как самый настоящий ребенок: горько, мокро и громко. Но только Изуку позволено видеть его таким разбитым. Потому он держал все в себе так долго, пока обеспокоенный голос Изуку не прорезался в тишине. Кацуки вцепился в футболку так крепко, будто пытался что-то доказать. То, насколько он сожалеет. То, как сильно он не хочет, чтобы Изуку оставил его одного. Изуку продолжал обнимать его и поглаживать по спине своей большой ладонью, прижимал его ближе к теплу, пока он не уткнулся лбом в родную ключицу. С носа стекали слезы и сопли, капая на ткань. Черт, теперь вся футболка Изуку в соплях. Какой же я придурок. Он устало вытирал влажными костяшками сопливое пятно, зная, насколько это бесполезно и жалко. Но объятья стали только крепче. Хватит, я же замараю всю твою любимую футболку. Застиранную, выцветшую, но самую дорогую тебе. Даже ее я умудрился испортить. Одна ладонь медленно стягивает капюшон, предлагая возможность отступить. У Кацуки нет сил сопротивляться, но он все равно уткнулся сильнее в плечо, чтобы спрятать свои позорные глаза. Пальцы гладили его челку, лаская лоб и оттопыривая колючки назад, продевая сквозь волоски на затылке и почесывая. Поглаживания против шерсти успокаивали. Сколько ласки, сколько преданности. Показался лоб, и Изуку тихо поцеловал его, согревая его губами на мгновение. Изуку. Чем теплее было прикосновение, тем больше слез обжигало его щеки, стекая по ним, — Ш-ш-ш, ты мой хороший, — шептал он. И большего не надо. Их обмен чувствами сопровождали только звуки вздохов и всхлипов. Сердце болело, трудилось собрать все воедино. Губы продолжили свой путь. Поцелуй в висок. Поцелуй в скулу, прямо над косым шрамом. Ладонь на щеке постепенно поднимала его голову выше с каждым поступающим поцелуем, и Кацуки в страхе зажмурил глаза. Ему становилось все труднее сопротивляться, — Каччан, посмотри на меня? Милый, — то, как он зовет его по имени, приземляет его. Возвращает домой из темных чертог разума. Но стыд все не отпускал его. Кацуки проигнорировал просьбу. Он боялся увидеть не столько разочарование в его глазах, сколько увидеть то, что таится в них на самом деле. Любовь. Как иначе, этот ботаник сияет любовью и обожанием постоянно, стоит ему оказаться в компании своих близких. Речь об Изуку, самом заботливом и понимающем человеке в мире. Заслужил ли я его понимания? Кацуки вынужден отвергнуть Изуку. Если он позволит себе раствориться в его бескорыстной любви, он не сможет сопротивляться дальше. Он станет умолять Изуку о любви. Он будет просить много, жадно, часто. Он не сможет отпустить его. И будто наплевав на все внутренние разногласия Кацуки, губы Изуку прикоснулись к его губам, поцеловали. Отодвигались, опаляли своим теплым дыханием, и вновь возвращались к своей первоочередной задаче — опустошить котел сомнений. Кацуки содрогнулся от чувств, и с его исказившихся губ сорвался всхлип. Глаза он так и не открыл, — Мой Каччан, — сказал он одними губами, и Кацуки понял его. Как он хотел ответить соответствующе. Их губы увлажнились от его соленых слез. Грубая ладонь согревает его щеку, пока большой палец вытирал мокрое веко. Это было слишком. Кацуки больше не мог игнорировать собственную тоску и наконец поддался своим самым темным потребностям. Нужде быть в центре внимания, жажде быть номером один, и эгоистичной просьбе быть любимым. Они целовались так, будто вернулись в прошлое. Их юный первый поцелуй: пугающий, небрежный, нерешительный. Он вспоминал его с нежностью. Как они тогда краснели, как боялись пошевелиться хоть на миллиметр. Сейчас же в поцелуе было больше тепла, губы двигались опытно, с целью разделить беспокойство. Кацуки было тяжело: он все не отпускал последние частицы вины, и Изуку упрямо игнорировал это сопротивление. Когда он сдержанно отодвигался, Изуку приближался, не позволял ему и дальше наказывать себя. Изуку целовал терпеливо, зная, что в конце концов Кацуки присоединится, разрешит себе быть любимым. Он знает, что ожидание стоит свеч. Губы Изуку такие мягкие и влажные, испытывающие его терпение, которого осталось не так много. Так хочется ответить. Может, я смогу украсть один поцелуй, всего один? Он робко расслабил губы, нижняя губа зашевелилась. Ее сразу же обхватили чужие и нежно пососали. Че-ерт, это вызывает привыкание. Их носы греются друг о друга, дрожащий вздох щекочет короткую щетину. Он с большой неохотой освободил свои губы. Этого было так мало. Позволит ли он мне еще один? Губы вновь соединились, язык Изуку лизнул его губу и сразу же спрятался. Дразнит. Какой бы жалобный звук он не издал, в нем не осталось стыда, чтобы смутиться. Он нагло пользуется щедростью Изуку, и ему пора остановиться. Но Изуку продолжает отдавать себя сполна и даже больше, словно он это заслужил. Сопротивления становилось все меньше, он таял в его безопасных объятьях, чувствовал себя в них желанным. Изуку продолжал напирать. Ладони, все в шрамах, обхватили его челюсть и притягивали как можно ближе, прямо к приветливым и жадным губам. И Кацуки наконец сдается. Нахер. Губы открылись в ответ, переплетаясь с другими. Словно им там самое место. Родные губы улыбнулись на мгновение. Вот и ты. Когда Кацуки расслабил их, целоваться стало еще приятней. Мурашки поползли по всей его коже, вгоняя в дрожь. Он смущающе хмыкнул. Их руки запутались, когда он взял лицо Изуку в ответ. Им было тесно, но как никогда комфортно. Большими пальцами он нежно поглаживал его брови, пока остальными щекотал за ушами. Изуку всегда сильно краснел во время поцелуев. Кацуки почувствовал, как тепло обжигает его пальцы. Он поцеловал уголок губ, чтобы задеть горящую щеку собственными губами, утонув в приятном ощущении. Изуку был ниже него, потому их шеи устали непрерывно тянуться друг к другу. Изуку не помогал ситуации, когда отчаянно притягивал его лицо еще ближе, хотя ближе было уже некуда. Ни один, ни второй не спешили это исправить. Пальцы Изуку ласкали сзади его шею, Кацуки было приятно находиться в объятьях своей любви. Его защищали. Ему нравится, когда его верхнюю губу посасывают скользкие губы. Изуку осуществил его маленькую, не озвученную мечту. Случайно в его собственный рот прокрался язык, и Изуку простонал. Кацуки чувствует, как к нему медленно возвращалась вера в себя, хотя он все еще чертыхался за излишнюю дерзость. Это проявлялось в том, как он сдерживался, чтобы не прикусить опухшие губы напротив, в том, как до последнего держал язык подальше от его рта, в том, как позволял Изуку вести их разгоряченный танец, хотя обычно именно он проявлял напористость. Все это ненадолго. Изуку направил его руки себе за спину, приглашая. Он беззвучно просит, чтобы он обнял его за грудь так крепко, как он этого хочет. Подбадривает Кацуки поглаживаниями по плечам, сжимает бицепсы. В крепких объятьях Кацуки наклонил голову в сторону, расслабляя шею, и углубляет поцелуй. Обхват на его шее расслабился. Хитрая рука Изуку проскользнула вовнутрь капюшона, исчезла за крепкой спиной и игриво поцарапала лопатки. Прикосновение к обнаженной коже открыло новые горизонты. У них болели шеи, а губы покрылись синяками. Наплевать. Он не отпустит, он предупреждал. — Каччан, ты самый лучший, — напомнил ему Изуку в самый подходящий момент. Кацуки вновь витал в облаках сомнений, когда почувствовал шершавые ладони на своей спине. Объятья стали крепче, поцелуям не хватало воздуха. Изуку гладил спину Кацуки большими ладонями, по родному, доставляя удовольствие. В животе защекотало. Изуку жадно шарил ниже, по сторонам, в потребности схватить как можно больше кожи, но узкий ворот не позволял маневрировать, и он заскулил от разочарования. Такая бесстыдная нужда возбудила Кацуки, его бедра слегка дернулись. Так отчаянно хочешь прикоснуться ко мне? Он тоже принялся гладить его талию и ребра сквозь футболку, не сбавляя обхвата. Даже сквозь ткань он смог ощутить пылкое тело. Это сводит Кацуки с ума, возвращая в его голову смелые мысли. Теплая, массивная, рельефная спина в ладонях заставила Изуку захныкать, но ему все еще было мало. Каччан великолепен, он даст мне больше. Руки вырвались из тисков и в мгновение ока оказались внизу под толстовкой, в то время, как их губы отстранились и опаляли друг друга вздохами. Они распухли и покраснели вокруг, слюна подсыхала. Изуку смотрел в глаза Кацуки, которые не отрывались от его губ. Не ясно, из-за желания обладать ими или из-за нужды избежать взгляда. Изуку знал, что оба варианта верные. Глаза все еще таили в себе остатки вины. Еще немного поднажать. Кацуки чувствовал, как зеленые глаза испытующе смотрели. Он мог видеть их на периферии, настолько большими и решительными они были. Напряжение тяжело повисло в воздухе. Кацуки попытался отвлечь Изуку поцелуем, но Изуку остановил его губы. Большой палец погладил нижнюю. Пока нет. Ему нужны его глаза, — Мой Каччан — самый лучший герой из всех, — сказал он со всей убежденностью. Он говорил так, словно констатировал факт. Красные глаза отразили такую невыразимую боль и сомнение, брови и зубы сжались в попытке сдержать слезы. — Нет, я не- — Да, это так. — Нет, — прошипел он с отвращением к себе, распирающим его изнутри. Глаза заслезились, были готовы пролиться. Он прятал их, но Изуку противился, возвращал тусклые огни в поле зрения. — Это так. Самый лучший, самый заботливый, — говорил Изуку, между словами сорвался смешок. Словно иначе и быть не может. Это была чистая правда. Руки держали его лицо, а губы оставляли тихие поцелуи на его губах. Шептали и целовали. — Я неудачник, — его голос сорвался в последней попытке убедить Изуку. Он открыто смотрел в зеленые глаза, но не видел их четко из-за скопившихся слез. Гримаса исказилась в боли. Красные радужки блестели под влагой. — Мой победитель. Мой герой, — когда эти нежные, окончательные слова сорвались с языка Изуку, он знал, что проиграл. Изуку никогда не разочаровывался в нем, что бы ни случилось. Даже в школьные времена, когда Кацуки относился к нему ужасно, он все еще видел в нем потенциал сквозь все невзгоды. Даже Кацуки не в состоянии игнорировать весь спектр любви, который излучает Изуку. Он открыто демонстрирует ее и никогда не скрывает. Руки в порыве страсти вернулись под толстовку, заскользили вверх-вниз по теплой груди и животу, оставляя обжигающие призрачные следы. Изуку стал царапаться, задевая соски. Кацуки задрожал под его пальцами. Изуку переполняла любовь, и он выражал ее так, как только мог. Он хотел большего, все его естество только и говорило об этом. Кацуки впился пальцами в теплое, крепкое тело, прижал к своей груди как можно ближе, заставляя Изуку резко хмыкнуть от интенсивности чувств. В них обоих бурлила неистовая нужда, и как бы тесно они друг к другу не прижимались, она не удовлетворялась. Низ живота защекотало от возбуждения. Губы вернулись. Кацуки вернулся. Поцелуи кипели неиссякаемой энергией. Движения припухших языков прерывались сдавленными звуками. Прижатые груди двигались под общим переменчивым сердцебиением и сбивчивым дыханием. От сопротивления они никак не могли сделать полный вдох, но их это не остановило перед стремлением быть вместе. Руки Изуку скользили от поясницы и к крепким плечам, поддевая край толстовки еще выше. Кацуки дрожал от контраста между комнатной прохладой и горячими прикосновениями. Потребность Изуку была неумолима, — Каччан? — М-м-м? — Кацуки, все еще под воздействием эмоционального момента, потянулся обратно к манящим губам, будто и не прерывался до этого. Только Изуку остановил его, требуя внимания. Привыкший получать то, что ему хочется, Кацуки заворчал и нахмурил лоб. Изуку засмеялся. Это мой Каччан. — Пошли в спальню? — прошептал Изуку и предложил ладонь. — М-хм, п'шли, — одурманенный приятным чувством, пробормотал он сквозь финальный поцелуй — скользкий и быстрый. Кацуки взял шершавую ладонь. Родное прикосновение только подстегивало его интерес. Изуку торопил его, тянул за руку, чтобы они перешли на бег. Перед его лицом весело подпрыгивали кудряшки, и Кацуки улыбнулся. Ведем себя как подростки. Они остановились перед расправленной постелью в темной комнате, только лунный рассеянный свет озарял пространство. Изуку с нетерпением запрыгнул на нее коленями, елозя по мягким простыням на четвереньках и откидывая одеяло пяткой, чтобы наконец плюхнуться на спину, поднимая пыль в воздух. Изуку игриво улыбнулся и потянулся как кот, издавая идиотские звуки. Кацуки с удовольствием наблюдал за нелепой сценой. Боже, он такой дурак. Люблю его. Сдерживать улыбку стало невозможно. Он перестал пытаться. Любимые глаза засияли, а рот наградил его нежной ответной улыбкой. — Иди ко мне, — атмосфера быстро поменялась. Футболка Изуку приподнялась, а шорты приспустились от потягушек, оголяя низ живота и соблазнительные темные волоски. Изуку вызывающе посмотрел исподлобья своими большими зелеными глазами. Он знал, что делал, когда так невинно теребил свою нижнюю губу и активно хлопал ресницами. Вот гаденыш. Кацуки нахмурился в раздражении и медленно забрался на кровать. Он лег на правый бок, Изуку на левый, и они посмотрели друг другу в глаза. Они словно обменивались чувствами через взгляд, потому что поутихший интерес вернулся с полной силой спустя минуту зрительного контакта. Они тяжело задышали, но не прикасались друг к другу, нагуливая аппетит. Изуку начал кусать свои пальцы, полизывать, чтобы хоть чем-то занять свой рот. Кацуки интенсивно смотрел своими прикрытыми красными глазами. Его подводка все еще не стерлась, думал Изуку. Эти глаза сводили Изуку с ума, так и подначивали сдерзить. Большой палец задвигался вперед-назад, погружаясь во влажный рот, и в тихой комнате раздался приглушенный стон. Кацуки рассерженно выпустил воздух. Глаза все еще смотрели испытующе, пока Изуку во всю развлекался. Он пососал двигающийся палец, втянув щеки, затем открыл ротик и надавил на мягкий язычок. Большой палец оттянул нижнюю губу, а затем оторвался от нее, растягивая ниточку слюны. Его губы такие влажные и блестящие. Он протянул палец к губам Кацуки, соединяя их слюной, тот взял его в рот, посасывая и вылизывая, разок укусив. Изуку вырвал его, новая ниточка слюны оттянулась от губ Кацуки, и он размазал ее по своей верхней. Что же творит этот ботаник? Он не знает. Но его это чертовски заводит. Как он смог заставить свои губы выглядеть настолько недосягаемыми, когда всего пару минут назад он целовал их в прихожей? Теперь он чувствует, будто между ними километры. Изуку начал нервно ерзать, — Каччан, возьми меня. Блять. Кацуки первым делом пихнул свой большой палец Изуку в рот и пододвинулся как можно ближе на простынях. Тот явно занервничал. То ли из-за теплого тела напротив него, то ли из-за оральной стимуляции. Палец двинулся за щеку, открывал ротик пошире, и веки Изуку беспокойно затрепетали, дыхание сбилось. Он почувствовал пальцем язычок и надавил на него, толкая его глубже в рот. Изуку захныкал. Его глаза умоляли о чем-то, и Кацуки лишь смотрел в ответ с любопытством, продолжая надавливать. Несмотря на все эти милые веснушки и глупые кудряшки, его член встал слишком быстро. Ему даже не стыдно. Вид ботаника весьма обманчив, ему это известно как никому другому. Он из тех людей, кого он бы описал одной подходящей фразой: "В тихом омуте черти водятся". Другие беспрекословно считают его самым порядочным парнем на свете. Но Кацуки всегда знал, что творится у него внутри, что он скрывает даже от себя. Свою безрассудность, которая превосходит его собственную, нездоровую одержимость, эгоизм, распирающую грудь ярость и соревновательный дух. Они оба в этой лодке: им нравится бороться друг с другом, как бы они не противились этой идее. И прямо сейчас Изуку так жалобно, почти притворно поскуливал, в то время, как его руки нашли себе весьма интересное занятие. Да, именно об этом он и говорил. Кацуки дико оскалился, его ноги заерзали. Две ладони вслепую обхватили член Кацуки сквозь штаны, словно интуитивно знали, куда надавить, где прикоснуться. Его очертания плотно просвечивались сквозь тонкий хлопок. Первая капля просочилась от сжатия, смазывая белье. Ничто не препятствовало Изуку двигать одной ладонью по всей длине, пока вторая потирала его яички. Одним пальцем он нашел увлажнившуюся головку и погладил несколько раз, да так, чтобы Кацуки почувствовал его тщательную работу даже через слои ткани. Кацуки не сдержал стон, его веки на секунду прикрылись. А зеленые глаза все еще бесстыдно смотрели, будто все это время он не сводил Кацуки с ума дерзкими руками и скользким языком. Кацуки простонал ругательство и вырвал палец из теплого рта с чмокающим звуком. Изуку не ожидал такой резкости, но оценил ее. Хватит, Кацуки соскучился по вкусу его языка. Он глубоко поцеловал его, засасывая язык к себе в рот. Натяжение языка вырвало глухой стон из Изуку. Он облизал его. Их языки скользили по кругу, рты широко открылись, руки замедлились. Они дышали в рты друг друга, обмениваясь оставшимся глотком воздуха. В хлюпающем поцелуе Изуку невнятно прошептал его имя, немного слюны стекло с уголка губ. Грязный мальчик. Рука осталась неравномерно гладить его член вверх-вниз, а другая зажала кожу на его обнажившейся талии, прямо под вздернутым краем толстовки. Их мягкие животы оголились, чувствуя будоражащую прохладу. Пальцы Изуку вцепились в бок от ошеломительных чувств, и он резко шлепнул рукой по побелевшей коже. Кацуки, содрогаясь, простонал. Какой же Изуку жадный. Хочет большего, будто я уже не даю ему облизывать мой язык и сжимать мой член в тиски. Их бедра переплелись в мгновение ока, вцепившись в друг друга мертвой хваткой. Правой рукой он вцепился в кудряшки на затылке и слегка натянул, посылая мурашки по всему телу своего парня. Левой он проскользнул под белую футболку, которая почти высохла от слез и соплей. Он протянул руку за спину и, не церемонясь, стянул шорты вместе с бельем с изгиба задницы, пододвигая его ближе. Член Изуку все еще оставался в шортах, истекая одинокой каплей спермы, и резинка потирала его головку в сильном натяжении ткани. Изуку застонал так сладко, ведь Кацуки знал, как удовлетворить все маленькие прихоти Изуку в постели. Он любил грубость и страсть. Ему доставляет удовольствие, когда Кацуки резкий, внезапный, способный удивить, но в тоже время контролирующий себя, и это позволило Изуку быстро обрести к нему доверие, которое он никогда не подводил. Пока одна рука оттягивала его голову назад, обнажая потную шею, другая массировала его ягодицу, проникая и щекоча между ней пальцами, легко, призрачно, с целью поддразнить. Забвенное местечко, от ласк которого его Изуку готов содрогаться в пьяном удовольствии. Кацуки жадно уткнулся в плечо, наслаждаясь его естественным ароматом. Место, которое он олицетворял как дом. Сквозь тяжелые ресницы он бросил мимолетный взгляд на его конопатое плечо, выглядывающее из-за растянувшегося ворота эксклюзивной футболки. Россыпь тусклых созвездий. Руки не прекращали свой бессмысленный танец по взъерошенным волосам и крепкой попке, изредка прикасаясь к самым желанным местам. Их бедра двигались произвольно друг о друга в жалкой потребности в большей стимуляции. Пальцы скользили промеж ягодиц, так и не достигнув горячей дырочки. Укусы двинулись ниже, рот пытался копнуть глубже, но воротник стоял на пути. Бросив это дело и вспомнив вместо этого о чувствительных ушах Изуку, он двинулся прямиком к ним. Красные губы обхватили мочку, втягивая ее в рот либо легко целуя. Стон прозвучал очень близко к его собственным ушам. Это его взбудоражило. — Что такое, малыш? Хочешь еще? — прошептал Кацуки. Стон повторился. Он почти улыбнулся, но именно в этот момент Изуку тщательно погладил его головку, — Х-хороший мальчик. Мх-м. Что насчет твоей дырочки? Она не заскучала? — ворковал он, противоречиво грязным словам. Гибкие пальцы раскрыли ягодицы, дразня дырочку сквозящей прохладой. — К-Каччан, ах-х, — он мог продолжать в том же духе хоть всю ночь напролет, но то, с какой нуждой вырвалось это прозвище из Изуку, заставило его оставить все издевки на другой день. От одного факта, как сильно была обнажена попка Изуку и просила внимания, у него защекотало где-то под желудком. Вся в веснушках, покрасневшая и мягкая, заточенная под его ласковые руки. А дырочка наверняка дрожала, сужаясь и расширяясь от предвкушения. Об этом он мог только гадать с этого ракурса. Он натянул волосы сильнее, и Изуку, как по команде, высунул свой опухший язычок ему на обозрение. Кацуки быстро чмокнул и засосал его, чтобы тот не спрятался, не ускользнул от его острого взора. Весь влажный и склизкий, готовый к лучшим поцелуям. Хлюпающие и чмокающие звуки раздаются в оглушительной тишине. Кацуки не смог сдержать порыв: он отпустил ягодицу и резко шлепнул посередине, выпуская рычание прямо ему в рот, —М-мх-м! — воскликнул Изуку, хватка на его собственной талии усилилась. Он погладил пораженное место с контрастирующей нежностью. Бедра Изуку, извиваясь, придвинулись ближе, а рука на его члене сжалась от удивления. Его головка стала совсем мокрой под сочащимся бельем, раскрывшаяся полностью. Большой палец Изуку намок от влаги. Рука прекратила свое движение и нервно стянула пояс штанов, когда вторая поспешила прикоснуться к коже. Пальцы прошлись по волоскам над промежностью Кацуки. Красный член с липкой головкой удобно устроился в шершавой руке, движение вверх-вниз возобновилось, не медля. Очередная игра кто заставит другого дрожать сильней. Изуку с трудом пытался стянуть одной рукой одежду до конца. Он в итоге задействовал и ногу, туго стягивая одежду до самых щиколоток, двигаясь пяткой вдоль чувствительного бедра. Кацуки завершил работу за него и сбросил ненужный вес на пол, не отрываясь от манящего рта. Сам он не спешил раздевать Изуку, довольствуясь сполна одной только мягкой попкой. Тот елозил под поясом своих шорт, не в силах унять желание. Изуку вцепился своими бедрами в правое бедро Кацуки и стал бесстыже тереться о него со всей нуждой. Последовал новый шлепок, — Ах! Д-да, — попка покраснела. Он вцепился в ягодицу, отодвигая ее как можно дальше в сторону, и провел подушечкой среднего пальца по дрожащей дырочке. Та уже увлажнилась и попыталась засосать палец внутрь. На шее не было оставлено ни одного синяка, работа не позволяла, но ключицы пестрили засосами. Они ерзали по смятой постели и терлись друг о друга как подростки, которые не знают, как удовлетворить друг друга. Но их все устраивало. Словно по сигналу, они оба остановились, взглянули в глаза и прониклись присутствием друг друга. То, как симпатично выглядит Изуку в лунном свете, с отросшими кудряшками, распростертыми на его розовых щеках и смятой подушке. То, сколько пылких чувств таилось в глазах Кацуки, в его туманных радужках и томных зрачках. То, как резкость и грубость в мгновение ока сменились осторожными поглаживаниями кожи в лучших местах. На Изуку накатила волна нежности. Шея Кацуки манила его, просила оставить следы бурной любви. Рука в его волосах не ослабила хватки, а осталась там в забытье, потому Изуку не мог сдвинуться с места. Изуку надулся, и это вырвало Кацуки из транса, в который его загнали гипнотизирующие зеленые огни. Он все понял без слов и отпустил волосы. Губы двинулись рассеяно, подобно пламени, оставляя вдоль шеи жгучие засосы и не жалея слюны. В другом месте, прямо под челюстью, он причмокивал губами с каждым новым поцелуем. Кацуки зажмурил глаза и расслабился, наслаждаясь ласками. Нелепая, полностью испорченная кудрявая голова щекотала его подбородок, уши, щеки. Кацуки обнял Изуку и пригрелся щекой к макушке, предчувствуя ту же растущую нежность. Рука вновь проскользнула между ягодиц, поласкала подушечкой пальца дырочку, намереваясь войти внутрь. Изуку то и дело задевал бедром яйца Кацуки, грубые стоны сорвались с его собственного рта. — Малыш, как думаешь, хм-м, стоит ли мне поласкать эту хорошенькую дырочку? — прошептал ему на ушко Кацуки, и оно сразу покраснело пуще прежнего. Такой отзывчивый. Он слегка пощекотал пальцем мягкий вход в ожидании ответа. — Да, да, м-м-м, Качча-а-ан, — с энтузиазмом прошептал Изуку, не способный вымолвить ни одного внятного ответа под действием чувств. Желая увидеть любимое лицо, Кацуки взглянул на своего парня. Опухшие губы раскрыты, а веки отяжелели в пьяном блаженстве. Он ничего не предпринимает, просто лежит, как бы говоря "я весь в твоем распоряжении", словно какая-то принцесса. Кацуки не мог оторвать взгляд от его довольного лица. Он фыркнул и улыбнулся ему с любовью, пусть тот и не видит. Полностью доверяет ему, ждет. Вот же милашка. Я тебя тут вообще то возбудить пытаюсь. Он раздраженно укусил его за щеку и выпустил в нее воздух. Изуку так и не открыл глаза, но громко засмеялся. Не то чтобы Кацуки требовал от него чего-то, его все устраивает. В лучшие дни Изуку такой бойкий, борющийся за первенство, что зачастую именно Кацуки поддается его обаянию. Поэтому он дорожит тем, что видит прямо сейчас. Тем не менее, эти шершавые руки лениво поглаживали там, где им вздумается. В какой-то момент одна скользнула под толстовку и вцепилась в его грудную мышцу, сбивая его с толку. Изуку хитро улыбнулся. Гаденыш. Большим пальцем он надавил на его сосок, царапая его, кружа вокруг него, лаская его. Вторая рука начала откровенно доить его член, вгоняя Кацуки в краску. Он поперхнулся в стоне. Этот задрот всего геройского, снисходительный учитель своих студентов, спящий в пижаме со Всемогущим, прямо сейчас вцепился в его член, словно его кто-то отберет у него. И как бы сильно его не распирало желание вогнать свой член поглубже в его дырочку, чтобы не повадно было, он все еще нуждается в должной заботе. Средний и указательный пальцы разом оказались в теплом рту. Изуку со знанием дела их тщательно увлажнил, его тело задрожало от того, что должно произойти. Кацуки с трудом вызволил их обратно из жадного рта. Рука на члене замедлилась, решила выделить особое внимание стимуляции вены под головкой, в то время, как палец Кацуки поглаживал и надавливал на розовое отверстие. Палец потихоньку проникал вовнутрь, возвращаясь, чтобы собрать остатки слюны и погрузить их обратно, постепенно смачивая дырочку. Та тянулась и сжималась. — Изуку, расслабься немного, хорошо? — прошептал он в кудряшки. Никто не должен знать, как нежно прозвучала эта просьба. Пальцу удалось двинуться дальше, не причиняя дискомфорта, — Вот так. Молодец, — тот захныкал от похвалы. Пока палец медленно разрабатывал дырочку, их губы лениво целовались. Затяжная ласка. Любая спешка может привести к внезапной разрядке. Кацуки попытался аккуратно стянуть низ Изуку, не раздражая его возбужденный член слишком сильно. Изуку отцепил бедра от бедра Кацуки и помог ему избавиться от надоедливой ткани. Его промежность содрогнулась от прохлады, осевшей на оголившейся, нетронутой коже. Из головки вытекла маленькая капля спермы, и Кацуки непозволительно быстро растер ее по щелке. Головка такая красивая, блестящая, красная. Он хотел облизать ее и поласкать, надавливая языком на щель вновь и вновь, но не в этот раз. Хотя, одна мысль возбудила его еще сильней. Изуку резко втянул воздух, когда он обхватил его тоскующий и покрасневший член. Рука мгновенно стала липкой, натягивая кожу с каждым подергиванием. Палец проникал все глубже, скользил легче и быстрей. Изуку был на пределе, он это понял по дрожащему подергиванию дырочки вокруг его пальца. Его собственный член был готов излиться в любую секунду, он старался не ерзать под рукой. Кацуки взял ладонь Изуку и отодвинул ее в сторону, обхватив оба их члена вместе. Два ствола отдавались скачущим сердцебиением и источали обжигающее тепло. Они прорычали друг другу в рот. Глаза сощурились от интенсивности чувств, но смотрели в глубокие глаза напротив, проникая в душу, цепляясь за яркие эмоции и обмениваясь ими. Руки Изуку быстро нашли себе новое место, обвились вокруг его шеи, притягивая его так близко к своему лицу, как это только возможно. Кацуки прижался лицом к конопатой щеке и поцеловал. Одна рука вцепилась ногтями в плечо, воспевая подкаченность и упругость, когда другая приятно ворошила светлые колючки. Ладонь двигалась по липким членам быстро и последовательно, они издавали бесстыдные звуки от соприкосновения, их бедра делали всю работу. Несколько пальцев грубо проникали как можно глубже, ускоряясь до невероятного темпа, надрачивая мягкость изнутри. Изуку низко стонал, а Кацуки задыхался, уткнувшись в щеку. Желание быть ближе одолевало их, но они буквально слились воедино. Ближе было некуда. И все же Изуку прижимал Кацуки за волосы к себе. В тихой комнате раздавались ускоряющиеся стоны в сопровождении с хлюпаньем спермы под руками Кацуки. Бицепсы сжались, руки сводило судорогой. Со рта Изуку сорвался крик, неловкий. — Качча-а-ан! — гребаное имя! Бедра откровенно тряслись, когда Кацуки трахал растянутую дырочку Изуку пальцами, периодически издающими шлепки. Изуку во всю стонал. Яйца поджимались, собственное отверстие Кацуки сжалось от перевозбуждения. Пальцы все прорывались сквозь тиски, рука устала, зажатая между их телами. С низким стоном Изуку толкнулся членом выше до упора, позволяя руке тереть основание, выдавливая оргазм. Первые капли вырвались из щели, беззвучный стон завис в воздухе. Взору Кацуки открылась натянутая шея, которую он неосознанно прикусил. Крепкий обхват мягкой дырочки вокруг его пальцев заставил Кацуки кончить. — Твою мать, Изуку! — он вырвал пальцы из дырочки и, под влиянием чувств, наотмашь шлепнул между ягодиц, оглашая завершение. У Изуку перехватило дыхание от грубого обращения, пока его накрывал оргазм. Член словно запылал, весь липкий в каплях спермы Кацуки, который излился секундой раньше. Изуку заскулил, цепляясь ногтями за его предплечья, оставляя красные царапины, а Кацуки наблюдал, как сперма, выстреливающая из члена Изуку, пачкала к чертям самую редкую футболку золотого века Всемогущего. Вот это зрелище. Все для того, чтобы Изуку в посторгазменной неге размазал это безобразие еще сильней по всей ткани подушечками пальцев. Первую секунду он в ступоре не понимал, на что смотрит, а потом разразился смехом гиены, самым не изящным. Кацуки укусил его щеку вновь, со всем раздражением и совсем не с обожанием. Он не станет поощрять его идиотское поведение. Внезапно по его щеке полоснули липкие, мерзкие пальцы. Он в ужасе оттолкнул парня. — Фу-у, Изуку, какого хуя? — его лицо сморщилось в отвращении, пока Изуку во всю смеялся. А потом взял и облизал всю его щеку. Лицо Кацуки отразило неприкрытый ужас. И я люблю этого человека? Кацуки был главной хозяйкой в их отношениях. Ему, как абсолютному чистоплюю, было физически больно смотреть, как футболка впитывала одну мерзкую жидкость за другой, — А ну подними руки, паршивец, — приказал он. Изуку, уже знакомый с процедурой и невероятно довольный собой, вскинул руки вверх, чтобы Кацуки резко стянул с него футболку, — На ней живого места не осталось, — скорбяще проворчал он. Каким-то чудом его толстовка избежала похожей участи, весь урон поглотила футболка. Он собрал всю их одежду с пола и побежал в ванную. Изуку тем временем наслаждался видом, как большая толстовка едва прикрывала наготу. Эти нежные бедра — одна из причин, почему они начали в свое время менять позиции в постели. Изуку иногда тоже так и подначивает довести Кацуки до слюнявых поцелуев и удовлетворенной задницы. Бакуго достал из корзины несколько цветных вещей, чтобы наполнить стиральную машину, внутрь также полетели их трусы и чертова футболка. Машина характерно зашумела, пуская воду. Он схватил полотенце с крючка и немного намочил его в раковине, выжимая от лишней воды. Перед тем как направиться к дверям, он быстро пробежался взглядом по отражению в зеркале, прихорашиваясь. Так, волосы в полном беспорядке, шея пестрит засосами, губы вспухли. Все как надо. Когда он вернулся в спальню, на кровати его ждал дремлющий Изуку в позе морской звезды с самой расслабленной улыбкой на свете. Весь готовый для водных процедур. Это безусловное доверие и завидное бесстыдство заставило его нежно улыбнуться. Он любит заботиться об Изуку. Влажным полотенцем он мягко протер легкую липкость на его животе и аккуратно вымыл его член, сверху послышалось гортанный смешок. Щекотно. Когда Кацуки закончил с передом, Изуку догадливо согнул ногу в колене, чтобы Кацуки смог протереть между ягодиц, — Готов, — сказал он и ущипнул Изуку за попку. В его лицо замахнулась пятка, он ловко увернулся от нее и упал на кровать, устало доползая до подушки. Это была подушка Изуку, он обнял ее и уткнулся носом глубже. Пахнет мятным шампунем. Как банально. В комнате повисла комфортная тишина. Кацуки стал витать в облаках. Изуку неплохо отвлек его от минувших событий и вернул ему уверенность в себе. Изуку доверил ему взять весь страстный процесс на себя. Это многое значит для него. Вот только воспоминания настигли его вновь, стоило ему остаться наедине со своими мыслями. Он больше не сомневается в том, что Изуку любит его достаточно сильно, чтобы произошедшее не смогло этого изменить. Но что он имел ввиду, когда называл его "самым лучшим героем" и "победителем"? Одно воспоминание заставило его вновь покраснеть. Вот же неловкий ботаник. Смотрел ли он вообще отчет? Кацуки не удивился бы, если нет, и вместо этого Изуку просто почувствовал нутром, что с ним приключилась беда. Он проиграл. Человек погиб. Это происшествие подкосило Кацуки. Обычно он не был в первых рядах спасения, на его долю выпадало устранение злодея. И в этот раз жертв быть не должно было. Просто сегодня удача была не на его стороне. В пылу сражения, из здания, которое предполагалось быть пустым и безлюдным, вышел бездомный мужчина. Кацуки заметил его только тогда, когда злодей внезапно бросился от него в направлении здания. Злодей был безжалостным, самоуверенным психопатом, воспринимающим их битву как развлечение. Он явно считал себя сильнейшим из-за своей песочной причуды. Локация сражения была выбрана злодеем преднамеренно: стройка с разбросанным кругом строительным материалом. Он грамотно манипулировал песком: мог сделать струю песка тоньше бумаги, создавать песчаную бурю и прятаться за стеной песка. Но Кацуки не давало покоя одно: в бою тот неоднократно намеревался прикоснуться к нему, и он до последнего не мог догадаться почему, хотя из осторожности все равно избегал контакта. Когда на поле боя появилось третье лицо, злодей явно воодушевился. Кацуки же напротив, был сбит с толку. Он почувствовал приближение беды, когда понял, что не успевает добраться до гражданина быстрее. Все, что он помнит — это полные удивления глаза. А потом мужчина высох за считанные секунды. Их было достаточно для злодея и его прикосновения. Вот что это было. Он мог высушивать своих жертв. Тело буквально рассыпалось, оставив за собой только горку песка. Вот так просто. Человека больше нет. Кацуки весь покрылся испариной и тяжело задышал. Это была первая невинная смерть на его счету. Но что добило его окончательно, так это то, как останки человека зашевелились под манипуляциями человека-песка, обращаясь в форму меча в его руках. Ублюдок был готов продолжить сражение с новым оружием как ни в чем не бывало. Использовать останки человека для развлечения. Насколько это безумно. Единственное напоминание о том, что произошедшее не было плодом его бурного воображения, был ехидный смех злодея и оценивающий взгляд. Злодей стал нести какую-то безумную чушь, пока в его голове проносилось миллион отчаянный вопросов. Зачем он это сделал? Он мог взять его в заложники. Он решил сбить его с толку? Пробудить в нем чувство вины? Кем был этот мужчина? Была ли у него семья? О чем молили его глаза в последнюю секунду? Почему он предусмотрительно не попросил героя-разведчика осмотреть территорию? Почему он забыл? Такая маленькая ошибка могла бы быть легко предотвращена, если бы его голова наконец вылезла из задницы. Нечего теперь плакать. Его неосмотрительность всему виной. Ровным голосом он передал по связи пару наставлений определенным героям и стер с лица маску сожаления. Теперь он просто обязан покончить с этим. Злодей был пойман. От мужчины же не осталось и следа. Его останки смешались с окружением. Какой ужас. В агентстве он дал краткий отчет всему происходящему, не упустив деталей о собственной ошибке. Он постарался описать внешность мужчины, хотя в глубине души знал, что этого вряд ли будет достаточно, чтобы идентифицировать его. Человек был стерт с лица земли вместе с именем. Находясь в агентстве, он стиснул зубы, сдерживая подавляемые эмоции. Его агенты, как ни странно, старались приободрить его, нежели наругать. От этого стало только паршивей. Ему на шею легла теплая рука, большой палец поглаживал бритые волоски. Он проснулся и удивился, что дыхание было слегка затрудненным, а подушка увлажнилась. Это было тяжелое воспоминание. Кацуки поднялся и взглянул в глаза Изуку, с долей беспокойства в них, но серьезные. Они вели безмолвный диалог, ни к чему не принуждая. Изуку никогда не жалел его, но показывал неоднократно, что может утешить его, пусть он только попросит. И Кацуки никогда не осмеливался воспользоваться такой роскошью, гордость не позволяла. Но все изменилось сегодня. Он оседлал бедра Изуку и уткнулся в теплую шею. Их мягкие животы слились воедино. Слезы больше не текли. Стало спокойней в окружении надежных рук. На его плечи опустилось тяжелое одеяло, успокаивая и приземляя своим весом. Хриплый голос прорезался сквозь томящую тишину. — Однажды я спросил у Всемогущего, были ли у него случаи, когда он не смог спасти всех. Он без возражений сказал да. Сначала я не поверил ему. Я не понимал этого, точнее не ожидал, ведь он всегда ходил с этой улыбкой, знаешь, — его голос приятно рокотал под ухом. Он слышал его слова больше телом, чем ушами, — Символ Мира...И все эти видеоролики с его героическими подвигами. Но в его глазах отражалось столько чувств, когда он произнес свое категоричное "да". И столько же смирения. Постепенно, как я стал ближе узнавать Всемогущего, я понял, что мнение общества о нем было сформировано вокруг его героической персоны, но не его личности. Рождение Символа Мира, непобедимого и в какой-то мере невероятного, послужило тому, что люди перестали видеть за героической маской человеческий фактор. Всемогущий делал то, что не под силу простому человеку. Все возвели себе идеал героя, и тот старался соответствовать ему. Его отставка лишила всех веры, потому что они увидели правду, которую отказывались видеть: ни одному герою не под силу спасти всех. Но как ты видишь, хоть мы с тобой и узнали о тайнах Всемогущего — его истинном состоянии, беспричудном начале и допущенных ошибках — он не стал выглядеть в наших глазах героем меньше. Он герой, и ничто не может отнять это у него. Так скажи мне, Кацуки, почему ты считаешь, что в состоянии контролировать все? Почему ты считаешь, что ты не герой? — эти два вопроса он прошептал ему на ухо. Прозвучавшее имя в ночи заставило его содрогнуться. Кацуки глубоко задумался об этом. В детстве он был одним из тех, кто видел во Всемогущем идеал. Однако, чем ближе он узнавал его, тем больше понимал, что в нем так много изъянов. Ему мало было известно об ошибках Всемогущего. Однако, в процессе обучения он заметил, что Всемогущий поначалу был плохим учителем. И ему пришлось трудиться, чтобы стать лучше. Как будто Кацуки не знает какого это, не понимает лучше, чем кто-либо еще. Он проходил через взлеты и падения столько много раз. Так в какой именно момент он забыл об этом необходимом условии жизни и стал наивно полагать, что Всемогущий всегда был идеален, словно он родился таким? И, что более важно, чем он — исключение из правил? Изуку был прав. Всемогущий и Кацуки — простые люди. И герои. Кацуки выглянул из-за челюсти и взглянул в большие зеленые глаза. Его собственные наверняка горели обожанием. Они лежали так некоторое время, покачиваясь и тая в глазах друг друга. Кацуки убаюкивался, — Как же я люблю тебя, — пробормотал он и стал засыпать. Изуку осторожно полностью заполз в постель.

***

На следующий день Бакуго прибыл в агентство, чтобы разобраться с последствиями вчерашнего инцидента. Он посоветовался со своими партнерами, как же быть дальше с поиском личности жертвы. Сам он себе места не находил, и ни одна идея не хотела приходить в голову в таком состоянии. Кто-то предложил неплохой вариант осмотреть место происшествия на наличие ближайших камер видеонаблюдения. Сначала Бакуго подготовился к тому, что их поиск не приведет к результату, потому что битва проходила на стройке. Там не должно быть камер. Однако им повезло. Одна камера из соседнего рабочего здания смогла зацепить события. Вот этот удача. Бакуго посвятил весь день беготне от человека к человеку в поисках нужных контактов. Обычно это не в его компетенции. Может он таким образом надеялся искупить вину. В конце концов они смогли получить разрешение на просмотр видеозаписи. Кадры засняли все идеально, до тошноты. Просматривать все вновь было тяжело, ему хотелось отвернуться. Но это меньшее, что он мог сделать для того мужчины. Пленка поймала выражение лица мужчины, отчаянное. Его появление было таким мимолетным, не длилось больше минуты. Бакуго подумал, что мужчина сожалел, что вообще выбрался из здания. Что вообще заставило его это сделать? Кацуки не мог прекратить искать хоть какой-то ответ, объяснение. Кого винить, к кому чувствовать сожаление. Вся эта ситуация была такой неправильной, как бы он на нее ни посмотрел. И потому оставить ее в прошлом ему было еще сложней. Его внутренний критик не мог прекратить анализировать действия всех трех объектов происшествия. Он подпитывал мысли типа "а что если бы все было иначе" и не мог насытиться, не мог смириться. Только вот ничего исправить нельзя, можно только постараться смягчить уже допущенный ущерб. Бакуго в голову прокралась темная мысль, что он делает все это для собственного удовлетворения и никак не для блага жертвы. Ведь он мертв, ему уже все равно. Это Бакуго не может обрести покой. Опровергнуть эту мысль он не смог. Наступил вечер. Агентство покидал то один, то другой работник, оставляя Бакуго одного за столом своего компьютера. Он измученно потер лицо, уставшее от голубого света экрана. На часах 10 вечера. Он без конца просматривал видеоролик — его личная форма пытки, на которую он сам себя обрек. Каждый раз он находил новый сценарий, которому могла бы последовать их судьба. Что угодно, только не это. Не то, что есть. Он даже не занимается чем-то важным. Он просто изводит себя. Вся основная работа сейчас лежит на плечах его партнеров. Думается, Изуку догадался об его эпизоде издевательств, судя по входящему звонку, раздающемуся по пустому офису. — Да, Изуку? — Каччан, ты все еще в офисе? Как ты себя чувствуешь? Наверняка голодный. Я приеду? — протараторил так, что Кацуки и слова вставить не смог. Его утешило беспокойство Изуку. — Как скажешь. Жду тебя. — Выпей пока воды. Уверен, ты опять забыл. — Хорошо, ботаник. Люблю тебя. — И я люблю тебя. Я мигом. Бакуго благодарен, что не надевал свое геройское снаряжение сегодня, потому что его силы иссякают с каждой минутой. Он бы не смог переодеться. Он чуть было не заснул, прислонившись лбом к столу, пока не вспомнил. Точно, вода. Бакуго глотнул теплой воды с кулера. Он был сильно обезвожен. Не заметил ли он, как пролетели часы, или он намеренно игнорировал свои базовые нужды? Но Изуку спас его, как всегда. Самый проницательный и надежный ботаник в мире. Изуку... Бакуго позволил себе погрузиться в воспоминания о вчерашней ночи. Они нежно целовались. Его теплые руки ласкали его чувствительные, уязвимые места. Он соскучился по улыбке Изуку, которую не видел целый день. Он это скрывает, но больше всего сейчас он нуждается в его присутствии. Чтобы он убедил его, что он все делает правильно. Потому что ему ничего не ясно. Он запутался. И не узнает себя. Когда он рядом с Изуку, ему так просто быть собой, потому что они были вместе всегда, в худшие и лучшие времена. Того не удивить. До него донесся легкий топот. — Ты быстро. — Разве? Мне потребовалось полчаса, чтобы добраться. — Полчаса..? Черт, я и не заметил. Изуку разгладил его рубашку на груди и развязал галстук. С его шеи будто свалился тяжкий груз. Он взял его ладони и стал их массировать, медленно и тщательно. Пальцы согревали его затекшие костяшки. Они стояли в тишине, пока Изуку размеренно заботился о нем. Голова весила тонну, у него не осталось сил держать ее прямо. Нос ненароком зарылся в беспорядочные кудряшки, их волосы переплелись. Вьющиеся с колючими. Закончив с ладонями, следом руки переключились на его уши, разминая их и поглаживая. Большие пальцы массировали брови и переносицу, вскоре перемещаясь на глаза, нежно лаская веки. Прозвучал глубокий вздох, руки обвились вокруг его шеи. Пальцы Кацуки едва держались за рубашку Изуку. Казалось, что если он ее отпустит, то просто рухнет тушей на Изуку. — Каччан, милый, тебе нужно поесть, — пробормотал он ему на ухо, рука отодвинулась, что-то зашуршало. Он с трудом разлепил веки, чтобы взглянуть на батончик с мюслями перед своими глазами, — Я хотел перед встречей купить ужин, но подумал, что ты слишком уставший, чтобы плотно поесть. К тому же, мне показалось, что ты хотел бы увидеться как можно скорее. — Спасибо, малыш, — пророкотал Кацуки, целуя Изуку в красную щеку. Он лениво пережевывал батончик. — Как только закончишь, поедем домой. Я нам комнату проветрил. Спать будешь как младенец, — ладонь поглаживала сутулую спину. Он слегка улыбнулся. В комнате раздался звук уведомления. Их взгляды устремились к монитору, — Что это? Что-то важное? Кацуки отпрянул и с интересом двинулся к столу. Щурясь от яркого света, он смог увидеть входящее письмо от коллеги. Сообщение было коротким, но содержательным. Добрый вечер, Бакуго. Опознавательная программа смогла пробить по базе данных кадры с камеры видеонаблюдения. Личность удалось идентифицировать. Мужчину звали Такахиро Соши. Дата рождения 17 июня 1993 года. Как прибудешь на смену, мы начнем глобальные поиски информации об его родственниках вместе. Спокойной ночи. Этого сообщения было достаточно, чтобы окончательно вернуть блеск надежды в его глаза. Он сделал глубокий вдох, в котором нуждался весь день. Кацуки оставил короткий ответ с благодарностью и пожеланию доброй ночи, и выключил компьютер. Только теперь он смог оценить, насколько был истощен. — Вот, выпей, — к его лицу Изуку поднес маленький стаканчик. Он выпил его. Кацуки взял протянутую руку, и они неспешно направились к выходу, — Каччан, давай завтра проведем день вместе? — Что у тебя на уме? — он был готов завтра рано утром сразу вернуться в офис. Ему хотелось разобраться с этим делом. — Да так, завтра узнаешь. Я лишь хотел отвлечь тебя и отдохнуть вместе. Тебе это нужно. Я знаю, что ты скорее всего захочешь вернуться к работе завтра, но я настаиваю. Ты изводишь себя, и я беспокоюсь, когда ты полностью уходишь в себя, не знаю что делать, — Изуку говорил тихо, стараясь не напрягать его. У Кацуки не было сил возражать. — Прости, что беспокою тебя, — в последнее время он обращал внимание только на слова, подтверждающие его вину. Он хотел бы исправлять ошибки быстрее, чем допускались новые. Ему кажется, что этот инцидент изменил его до неузнаваемости. Он не признается, но боится, что вина будет гложить его вечно. Он чувствует себя одиноким в своей внутренней борьбе. — Я всегда буду о тебе беспокоиться, так что не извиняйся, — он чмокнул его костяшки, — И, ты тоже прости меня. Я так стараюсь быть рядом, но думаю, у меня плохо получается. Мне больно видеть, как тебе грустно, и не иметь понятия, как помочь тебе, — Изуку всхлипнул и осунулся, пряча первые слезы, — Н-но я хочу, чтобы ты помнил. Я горжусь тобой, и я люблю тебя, очень сильно. Если т-тебе будет нужна помощь, я-я рядом, — его голос задрожал все сильней. Они остановились возле машины Кацуки. Изуку старался держать себя в руках, но вышло так, что он судорожно втягивал воздух, стирал вновь и вновь поступающие слезы кулаками. Кацуки распирало от любви, и он спрятал Изуку в утешительных объятьях. — Я сильный, я справлюсь. Изуку, не плачь. Я...твои слова многое значат для меня. Не прекращай. Они правда помогают, — Кацуки оставил поцелуй на его волосах. Как бы самодовольно это ни выглядело, но лишнее напоминание о том, что кто-то беспокоится о нем, успокоило его. — Х-хорошо. Все наладится, — Изуку одобрительно улыбнулся. — Верно. Так то лучше. Улыбайся почаще, — Кацуки сам улыбнулся ему. Даже если беда не ушла, он должен признать, что, разделяя ее с Изуку, ему теперь не так тяжело. Возвращаясь домой, возвращаясь к Изуку, он возвращается сам, по кусочкам. Мужчину не вернуть, но в мире еще столько людей, которые ждут его помощи. И он не сможет помочь им в полной мере, если не позаботится о себе. Он не сможет помочь Изуку. Разработка костюма идет полным ходом. Ему нельзя отвлекаться слишком сильно. Ему это известно так, как никому другому. Каждая мелочь может перевернуть все, стать решающей переменной в уравнении. Он сделает все правильно в этот раз. Кацуки передал ключи Изуку, они удобно уселись, включили тихое радио, и отправились домой. Только огни ночного города переливались на умиротворенном лице Кацуки, прислонившемуся к окну. Он уснул через мгновение под гудение двигателя.

***

Выходной они провели замечательно. Хотя Изуку рассчитывал посвятить весь день заботе о Кацуки, тот с раннего утра нашел успокоение в домашних делах. Изуку не стал вмешиваться. Он проснулся раньше Изуку, сходил на пробежку, встретил его сонное лицо бодрящим поцелуем в губы и раздраженным рычанием — привычная реакция Кацуки на появление Изуку. Просто-напросто не знает, куда деваться, когда видит его большие невинные глаза, или сморщенный нос, или слышит его бормотание сквозь надутые губки. Эти маленькие привычки делают что-то с Кацуки, чему он не может дать название. Даже раздражение кажется невнятной реакцией, но на другое он не способен. Он встречает каждую рожицу отталкивающей ладонью, щипком за щеку или тирадой ворчания. Но Изуку давно стало понятно, что Кацуки считает его милым. Ну и пусть Кацуки не позволяет Изуку окружить его заботой. Он подарит ему любовь другим способом — своим тесным присутствием и приятными словами. В его рукаве уже долгие годы спрятана карта, которой он беззастенчиво пользуется, ни разу не попавшись. Он знает, что Кацуки падок на похвалу, а Кацуки не знает об его открытии. Пока Кацуки готовит завтрак в объятьях Изуку, тот рассказывает, как сильно ценит труд Кацуки — его домашнюю еду, стирку, поддержание порядка и вообще все, что он делает для их дома по наитию. Изуку не часто это говорил, хотя должен был. Кацуки на редкость засмущался, выдавив пару слов благодарности, смог сдержать улыбку, хотя секундная слабость не скрылась от наметанного глаза. Изуку любит эту реакцию, он сделал Кацуки счастливым. Он размышляет, как еще он может обрадовать своего Каччана. Они уютно кушали, пока из открытой форточки доносилось пение птиц. Завывал осенний ветер. Рот Изуку пачкался яичным желтком, Кацуки ругал его, но только после пары секунд нелепого любования. "Вот же неряха. Вытрись, пока я сам это не сделал". "Прости, Каччан". Бытовые разборки, незначительные, согревающие. Кацуки стало легче. Они подняли тему работы в разговоре. Хотя Изуку и старался перевести внимание на свои рабочие будни, Кацуки хотел дать ему знать, что тот случай больше не больная тема. Кацуки считал нужным делиться всем со своим парнем (кроме одного секретного плана), как только будет готов. Ему больше не страшно. Их ноги под столом переплелись. В размеренном темпе длился их день. Он разбавлялся легким воркованием, валянием дурака на тесном диване, коротким свиданием в кафе и милым занятием любовью. Изуку радовал Кацуки своей дурацкой улыбкой во весь рот, а Кацуки говорил смущающие вещи с бесстрастным выражением лица. В постели, пока он засыпал, Изуку сказал ему, что у него все получится. Кацуки поверил ему. В понедельник он уверенным шагом входил в двери агентства.

***

Бакуго выделил пару часов своего утра перед сменой, чтобы найти дополнительную информацию о родственниках Такахиро Соши. Ему предложили помощь коллеги. Он позволил им. В поисках он был не силен. Спустя час выяснилось, что все его родственники мертвы, женат он не был, детей не было. Кацуки пытался игнорировать предательский проблеск облегчения на душе, что ему не придется объясняться перед его семьей за свою ошибку. Его часто пугала собственная тьма, о размерах которой он не подозревал до сего момента. Тем не менее ему стало тяжело от идеи, что этот мужчина был совсем одинок и погиб, не имея за плечами радостных воспоминаний, которые пронеслись бы в последние секунды жизни. Он распознал необходимость сделать все, чтобы почтить его память достойно, пусть он и ничего о нем не знал. Было странно проводить похороны, не имея останков. Он действовал по совету старших сэмпаев из своего агентства. Они сталкивались с похожими случаями за годы своей работы и не видели в этом ничего странного. Эта мысль утешила его. Вообще весь инцидент сблизил его со своими коллегами, особенно зрелыми. Он вновь почувствовал себя студентом, только вступившим на взрослый путь. Изуку и Кацуки нашли свежий могильный камень. Вокруг него стояло несколько людей: священник, пара коллег и незнакомые лица. Вероятно, это старые друзья Такахиро, информацию о которых им удалось найти совершенно удачно. Изуку взял Кацуки за руку, пока священник произносил отрывки из сутр. Рядом с памятником располагался столик с гостинцами и ваза со свежими цветами, рядом стояла урна, пустая, но увесистая, чтобы ее не сдуло ветром. Каждый по очереди раскурил ладан и произнес пару слов соболезнования. Кацуки остался последним. Ему было что сказать. Изуку раскурил свое благовоние и отошел в сторону, оставив Кацуки наедине. Изначально ему было странно здесь находиться, но вскоре воспоминания всплыли в его памяти, и остатки сожаления выплеснулись вместе с горькими слезами. Он не думал, что в нем еще осталась скорбь. Видимо он ошибся. — Черт. Мне так ж-жаль. Простите меня, простите, — все заученные слова вылетели из его головы. В голове последний раз прокручивалось воспоминание, выдавливая весь стыд без остатка. Плечи содрогались. Рука, сложенная в молитве, в итоге спрятала его глаза, губы сжались, лицо покраснело, — М-мне жаль, что все с-сложилось именно так. Покойтесь с миром. Он стоял в тишине. Как только слезы остановились, Кацуки встал и поспешил к Изуку. Взявшись за руки, они прогуливались к выходу из кладбища, не оборачиваясь. Изуку с любовью смотрел на Кацуки, не отрываясь. Поток ветра колыхнул его челку, поднимая ее вверх. Юность тяжела. Все происходит впервые. Все происходит осознанно. Мы полны сил, энергичнее, здоровее и чувствительней чем когда-либо, чтобы нам удалось пережить самые пугающие события нашей жизни — первые. Неизвестность пугает сильнее всего. Но также это идеальное время, когда мы можем открывать для себя мир и его устройство. Открывать себя, узнавать себя со всех сторон. Это неприятно, но необходимо, чтобы потом стало намного легче. Нужно лишь дать волю своим чувствам. С Кацуки все будет хорошо. А если беда вновь настигнет его, то у него есть огненная поддержка прямо в шаговой доступности. Его Изуку. Его герой.