Good things go

And I say I hate you when I don't Push you when you get too close It's hard to laugh when I'm the joke But I can't do this on my own Only you could save me from my lack of self-control Sometimes bad things take the place where good things go Дверной звонок прорезает тишину в темной квартире. Отчаянный, протяжный. Первый, второй. Третий. — Ликси, — голос по ту сторону двери икает, едва складывая слова в предложения, — я знаю, что ты там. Открой. — Пожалуйста. — Ты же слышишь? Слышит. Спиной прижавшись к двери, Феликс молчит. До боли впиваясь ногтями в ладони. До крови кусая губы. — Я тебя...ик... люблю. Не любит. Человек, что делает это с ним, его не любит. Феликс жмурится от боли, стекающей по лицу. Феликс ему верит. Хван любит. Извращенной, вывернутой наизнанку, болезненной любовью. Любит. Хёнджин бормочет что-то неразборчивое. Феликс выхватывает очередные “люблю”, “прости” и еще кучу ничего не значащих слов для того, что по ту сторону двери. Феликс ему верит. Хочет верить. Но хоть бы крупица того, что Хёнджин говорит, оказалось правдой. Из сотен тысяч бессмысленных слов, хоть бы одно...И Феликс бы позволил ему обманывать себя снова и снова. Снова и снова. Лишь бы хоть что-то было правдой. Хван — фокусник, с зажатой в руке бутылкой дешевого виски. Слепо тычущий слова-ножи куда попало. Смертельный номер, его коронный, Хёнджин — профессионал. А Феликс и не пытается увернуться. И слушает, слушает, слушает. Слова режут насквозь. Разрывают кожу, ломают кости. Может быть, именно поэтому, пригвожденный ими, он не может отойти от этой чертовой двери. Вот только никто. Нико не спасет. Никто не вытащит лезвия и не залечит раны. По новостям не скажут: мужчина 2000 года рождения, найден в собственной квартире с множеством ножевых ранений. Живой. Жалкий. — Ликси... Хёнджин неловко бьет в дверь. То ли кулаком, то ли ногой, то ли головой. Дверь дергается, и Феликс морщится от ощущения удара на хрупкой спине. Он ненавидит его за то, что он с ним делает. Ненавидит. Ненавидит. Ненавидит. Феликс прокручивает это у себя в голове, как мантру. Снова и снова. Чтобы не забыть. Феликс не хочет представлять Хёнджина, распластавшегося на лестничной клетке, уткнувшегося в его дверь, отчаянно молящего, чтобы его впустили. Не хочет слышать, как его пухлые, со сладковатым привкусом крепкого алкоголя, губы произносят его имя. Не хочет слышать запах его духов, которым пропахла каждая пылинка в его квартире. Который хранит темная футболка, аккуратно висящая на стуле в спальне, все еще ждущая возвращения владельца. Феликс сидит на холодном полу. Он больше не плачет. Посреди ночи по ту сторону раздается звук бьющегося стекла. Сверху хлопают дверью. И все стихает. Невидящим взглядом Феликс глядит в окно спальни, прямо напротив двери. Несколько минут. Несколько часов. Начинает светать. За дверью — тишина. С трудом поднявшись на затекших ногах, Феликс открывает дверь и выходит на лестничную клетку. Никого. Наверное, ушел. Феликс жмется от резкого сквозняка. Заглядывает за дверь. Хёнджин спит, прислонившись к перилам лестницы, волосы и кусочки облупленной краски прилипли к вспотевшему лицу, подол пальто запачкан. Рядом с ним — куча осколков и засохшая лужица, напоминающая кровь. Когда-то это было бутылкой виски. Или сердцем Феликса. Теперь уже и не узнать. Хёнджин бы точно не отличил. Спроси его — он скажет, что не помнит. Скажет, что не он разбил. Ну и ладно. Феликс это переживет. Зато сердце больше не будет болеть. Ведь оно валяется здесь, на лестничной клетке, разбитое на мелкие осколки. Или скомканное, выброшенное в мусорку вместе с пустой пачкой сигарет. Забытое где-то под барной стойкой после очередной попойки. Оставленное на столике у чужой постели. Феликс теперь и не знает. Когда-то он отдал его Хёнджину. Но спроси его, где оно, Хван скажет, что не брал. Феликс в последний раз окидывает его пустым, воспаленным взглядом, захлопывает за собой дверь и идет спать.