Сделка

      За этими стенами он слышал многое: голоса надзирателей, которые сменялись каждые два дня, не давая возможности привыкнуть к ним, грязный мат, перемежающийся с сухим кашлем, тихие молитвы заключённых, приговорённых к «поцелую дементора» и безымянной могиле, но приглушённый стук каблуков…       Этой женской элегантности здесь никогда не было.       За несколько месяцев под стражей Малфой слышал многое, но только не стук каблучков, указывающий на присутствие невинной девушки. Такие, как та за стеной — очевидно, грациозная в движениях, статная в осанке и миниатюрная, — не появляются в месте, пропитанном страхом и болью, не топчут гнилой пол своими дизайнерскими туфельками и не оставляют шлейф французских духов в мрачных пещерах главной тюрьмы магической Британии, если у них нет на это веской причины.       Тяжёлые веки сомкнулись от усталости, и Малфой тихо выдохнул через нос, вслушиваясь в чарующий голосок, доносившийся из-за двери камеры допроса. В этом голосе были слышны звонкие ноты, которые, на его взгляд, казались слишком сладкими. Его голова раскалывалась от этих переменчивых звуков: то тише, то громче, и снова тише, и так бесконечно. А ещё он различил уверенную интонацию, будто обладательница этого голоса точно знала, что говорить непроницаемым вышибалам на входе.       Оперевшись на спинку, Малфой развалился на ободранном стуле в скучном ожидании разговора.       Слушал, но разговора не слышал.       Интересно. Но не до такой степени, чтобы напрягать голову и гадать, кто она. Если её прислали к нему в Азкабан, значит они не знакомы или, как минимум, ненавидят друг друга. С первого дня ареста Малфою отрезали любое общение с друзьями и близкими, оборвали связь с приятелями и партнёрами по бизнесу, отобрали всех, дабы исключить любой контакт с теми, кто в состоянии ему помочь выбраться из-под стражи законными и нет способами без выгоды для государства.        Как красноречиво высказался судья — ничего страшнее одиночества нет. Малфой понял эти слова по-своему — загибаться тебе в камере до тех пор, пока не взвоешь от одиночества и не заговоришь.       Он тускло хмыкнул своим мыслям, но глаза не разомкнул, словно погрузился в себя и в уме отсчитывал секунды до того, как дверь в камеру для встреч откроется.       Три.       Два.       Один…       Затарахтели петли массивных дверей. Стук дизайнерских туфель теперь тут, рядом с ним — отчётливый и громкий. Французские иль итальянские духи — неважно, но они в помещении, медленно, но плотно заполняют всё пространство и пробираются в его ноздри. Скрипнул стул напротив, стихли все посторонние звуки, и в тишине раздался ангельский голосок, в котором едва заметно дрогнули нотки:       — Добрый день, Малфой.       Прежде чем открыть глаза, он слабо усмехнулся, узнав этот голос из миллиона других. Ни один мускул на лице не дёрнулся, ни один удар сердца не был пропущен, внутри него полное спокойствие, будто в глубине души он догадывался, что стражи порядка пришлют к нему именно её, поскольку она — гарант справедливости и неподкупности, девушка, с которой у него не может быть ничего общего, кроме одной школы семь лет назад.       С опозданием Малфой открыл глаза и упёрся взглядом в неё, сидящую напротив. Он заметил, как она внимательно рассматривает его форму с номерной нашивкой на груди и фирменно закатанными рукавами, опускается взглядом сначала к массивному перстню с инициалами на большом пальце, а затем скользит взором чуть выше и, похоже, удивляется, что метка Пожирателя смерти на предплечье перекрыта широкой татуировкой змеи, обвивающей всю его руку и уходящей далеко вверх за рукава одежды.       Малфой прекрасно видел, как она внимательно искала изменения, которые однозначно произошли за эти годы, в ухмылке, глазах и манерах, настолько надменных и светских, что никогда не перепутаешь — перед тобой всё тот же потомок древнего рода.       — Грейнджер, — елейно протянул он вместо приветствий. — Рад видеть, чем обязан?       Малфой с ленцой отклеился от спинки стула и сел ровнее, чтобы не создавать впечатление высокомерного циника, которому абсолютно ровно на их встречу. Когда он демонстративно уложил на стол руки, закованные в наручники, на её лице пробежала странная эмоция, и Малфой пообещал себе, что надолго запомнит момент её видной неловкости.       Этот жест — как безмолвная фраза: «Вот главные изменения, любуйся».       Гермиона бегло оглядела его скованные запястья, потому что не могла проигнорировать уверенный выпад с его стороны. Вспомнив о вопросе, что он задал ранее, она невозмутимо прочистила першение в горле и потянулась к блокноту и карандашу, которые взяла с собой.       — Возможно, тебя уже оповестили, но если нет, я расскажу. Газета «Пророк» очень заинтересована в статье о тебе. Главный редактор отправил меня, как журналиста, на встречу с тобой, чтобы я задала несколько несложных вопросов, — проговорила она быстрее, чем обычно, хотя всеми силами старалась держать лицо и голос невозмутимыми.       Ей казалось — он нарочно прочёсывает каждый дюйм её тела с искусной медлительностью своим нескромным взглядом, чтобы смутить и взять преимущество в положении. Ибо он тут, в Азкабане, запертый в промозглых камерах заключённый, не растерявший лоска во внешнем виде и харизмы в поведении, но потерявший свободу. А она вольная девушка, успешный журналист магического мира, имеющий голос и авторитет не только в узких кругах. Конечно, он выбрал тактику нападать первым.       — Как здорово, — отреагировал Малфой после долгой паузы, сместив взгляд на её глаза.       Гермиона почти сразу опустила их, а он с преувеличенным интересом наблюдал, как она суетилась, раскрывая блокнот с заготовленными вопросами.       Удовлетворившись её робостью, Малфой спросил:       — И что «Пророк» хочет знать обо мне? Как мне здешнее обслуживание? Сервис? Персонал?       Поставив дату на полях, Гермиона не отреагировала на колкость и нашла в себе силы ответить ему бесстрастно, встретившись с ним взглядом:       — «Пророк» желает сделать выпуск о феномене твоего успеха и большой афере, которая потрясла магическое сообщество. Всем интересны подробности.       — Они называют это «феноменом»? — драматично удивился он, выгнув бровь. Слова тянул и смаковал своё превосходство. — Видимо, уж очень сильно я потряс магическое сообщество.       — Не знаю, льстит тебе это или оскорбляет, но маги головы ломают, как ты сумел скрывать правду столько лет, — Гермиона продолжала сохранять благоразумие и отвечала четко, непредвзято, не спускаясь до иронии, как он.       — Вот слушаю тебя и гадаю: ты уверена, что видишь перед собой человека, которого описываешь?       Гермиона чуть дольше задержала вдумчивый взгляд на его глазах, пытаясь понять, какой смысл он вложил в вопрос. Или это ещё один из его изощрённых способов сбивать жертву с толку?       — Я уверена в обвинительных заключениях и опираюсь на факты, какие были озвучены в суде. Не фантазирую, а отвечаю по делу.       Она чётко знает, за какие деяния он несёт тяжкие последствия: полгода назад прогремела новость на весь магический Лондон — на протяжении пяти лет Малфой не просто развивал бизнес по продаже редких магических ингредиентов, а взращивал коррумпированную империю, охватившую такие страны, как Ирландия, Франция, Бельгия и Шотландия, занимаясь контрабандой тёмных артефактов. Многие годы ему удавалось избежать ответственности, а в круг его партнёров входили должностные лица и тёмные маги из разных стран, имена которых до сих пор никому неизвестны.       Малфой покачал головой и сквозь неестественную улыбку цокнул языком, выражая своё пренебрежительное отношение к суду и фактам.       — Что тебе пообещали за статью обо мне? Повышение? Премию? Отдельную колонку в «Пророке»? — он сложил руки в замок перед собой, подчёркивая свою заинтересованность в вопросе. — Хочешь, я всё это тебе куплю? Только избавь меня от утомительных вопросов и подожди, когда я выйду на свободу.       Гермиона чувствовала его незримую враждебность во всём: тягучем голосе, ехидстве, внимательном взгляде и позе — он был ограничен в движениях, но это не мешало ему властвовать в разговоре. Она очень хотела понять: его враждебность направлена конкретно на неё или на её вопросы о его деятельности?       Гермиона могла ответить ему также спокойно, как и раньше, но ей нестерпимо захотелось донести ему мысль, что не все такие меркантильные и хитрые по своей натуре, как он.       — Возможно, ты удивишься, но есть люди, которые выполняют работу из-за любви к профессии и не преследуют корыстные цели.       Малфой приятно оценил её уверенный взгляд в тот момент, когда она пыталась его уколоть. Похоже, он надавил на больное.       — Сказала очень хорошо, я даже мог бы поверить, не будь с тобой знаком. Но всё-таки… Какое отношение это имеет к тебе? — ещё одна насмешка с его стороны. Их разговор — блуждание по лезвию. — Где та любовь к профессии, о которой ты говоришь?       Гермиона нахмурилась, восприняв слова в штыки.       — Ты пытаешься сказать, что я лгу?       Его взгляд медленно прочесал идеально сидящий на её фигуре рабочий костюм и раскрытый на заметках блокнот. Малфой отметил про себя детали на её счёт и ответил:       — Не пытаюсь, я уже это сказал. Уверен, ты пришла по другим причинам, а не из-за большой и самоотверженной любви к профессии. В твоём блокноте небрежные записи и помарки, хотя ты привыкла дотошно оформлять каждую мелочь всеми цветами радуги, если тебе это интересно. На тебе отсутствует значок репортёра, но, как мне известно, для уважающего себя журналиста он — большая гордость. Разве ты могла забыть о профессиональном кодексе? — он слегка наклонил голову вбок и посмотрел на неё весьма кокетливо. — И наконец, твои руки дрожат и ты пытаешься скрыть это карандашом, который крепко сжимаешь. Отпусти его, Грейнджер, не мучай, — его голос прозвучал мягко и неформально, будто Малфой поучает давнюю подругу. — Очевидно, ты волновалась идти ко мне, но пришла за какой-то целью. Главный редактор обязан уважать мотивированный отказ от задания, верно? Но ты здесь, несмотря ни на что. Тогда здесь кроется нечто большее, чем простое интервью, и никакой любви к делу в этом нет.       Гермиона почувствовала себя обнажённой. Словно Малфой увидел её нутро, прочитал личные мысли и выпотрошил правду, которую она старалась от него скрыть. Он изучил её по неочевидным деталям и незаметным мелочам, и Гермионе вдруг стало неуютно от его новой способности читать людей на расстоянии. Она бы тоже с удовольствием его прочитала, если бы могла.       Гермиона опустила карандаш на стол перед собой, выпустив его из рук. Из рук, которые больше не дрожали.       — Было любопытно послушать, но, к твоему сожалению, ты оказался далёк от правды, — настаивала она на своём. — Мне нужно задать несколько вопросов и получить развёрнутый ответ. Этого будет достаточно, чтобы я написала статью и не подвела руководство.       Малфой не поверил ей совсем — это стало ясно по его хитрым глазам. Возможно, он догадался, что она что-то скрывает, но предпочёл не допытываться и решил поддержать незатейливую беседу:       — Не думаешь, что выстраивать общение в таком ключе, — он дёрнул руками, заставив железо звякнуть, — как минимум, неудобно?       Гермиона вдруг осознала, что сильно ошиблась. Она могла позаботиться об этом раньше, чтобы изначально расположить Малфоя к разговору и создать более спокойный тон беседы. Взяв со стола колокольчик, она зазвонила в него. Дверь в камеру открыл мужчина в военной форме и первым делом хмуро взглянул на Гермиону, пытаясь выяснить, что могло случиться в помещении.       — Всё хорошо, — кивнула она ему. — Могли бы вы на время разговора освободить мистера Малфоя от наручников? Я ручаюсь за порядок в камере, сэр.       Немногословно проследовав к столу, надзиратель подобрал ключ из связки и вставил его в замочную скважину. Та блеснула тусклым светом, и наручники щёлкнули. Когда мужчина скрылся за дверью, оставив обоих вновь наедине, Малфой помассировал запястья и уложил руки на стол так, как ему удобно — друг на друга, слегка оперевшись на них корпусом тела.       — Это меняет дело, Грейнджер. Давай поговорим и не подведём твоё руководство.       Сейчас перед ней он свободный — во всяком случае, в пределах камеры, но Гермиона не почувствовала опасности, какая могла бы возникнуть при подобном разговоре с заключённым. Для всех он — самый скрытный и непредсказуемый аферист, сотрудничавший с тёмными магами и манипулировавший властями, а Гермионе необходимо узнать его поближе, когда как следовало бы держаться подальше.       Она посмотрела на него открыто и без стеснения. Опять взяла карандаш в руки, готовая конспектировать рассказ.       — Хорошо, начнём. Магическому сообществу интересно знать, осознал ли ты серьёзность содеянного?       — Я всегда чувствовал, что Азкабан дышит мне в спину, но не в этом случае.       Гермиона нахмурилась, поскольку ожидала услышать не то, что он произнёс.       — Как это понимать?       — Пусть магическое сообщество знает, что я осознал лишь одно: я создал нечто масштабное и показал миру, на что способна тяга к запрещённому. Тебя устроит такой ответ на вопрос о серьезности содеянного?       — Расплывчато отвечаешь, Малфой. Получается, ты всё-таки признаёшь, что твои действия были незаконны?       Вопрос его откровенно позабавил, и Малфой слабо посмеялся, что стало большой неожиданностью для Гермионы. Никогда не угадаешь, что он скажет или сделает на этот раз.       — Почему ты считаешь, что в желании магов владеть тёмными артефактами виноват я?       — Ты убеждён в обратном?       — Само собой. Ни одна моя сделка не прошла под Империусом, — произнёс он на саркастичной ноте. — А чтобы заполучить хоть один проклятый свиток по конской цене, выстраивалась очередь. Так кто здесь главное зло?       — Но ведь именно ты продвигал в массы запрещённые знания и ингредиенты. Не это ли главная причина высокого спроса?       — Главная причина высокого спроса — человеческая слабость. Люди, как шавки, кидаются на кость, даже если она в капкане.       Возможно, после этой встречи на лице Гермионы отпечатаются глубокие морщины, потому что ещё никогда она так много и долго не хмурилась. По её мнению, Малфой говорил совершенно абсурдные и нелогичные доводы, которые противопоставляются официальной версии в суде.       — В любом случае, отбываешь срок ты, а не твои клиенты, — она не переставала делать попытки вытащить из него главное: «Да, я виноват».       Он подался вперёд, заговорщически прошептав:       — А знаешь — почему? — в его взгляде пробежало раздражение. — Каждый по своей натуре эгоист и защищает свою шкуру. Увы, где-то оступился я, а не мои клиенты. На этом месте мог быть любой, поэтому не пытайся меня провоцировать.       Гермиона нервно сглотнула, чувствуя, как воздух между ними наэлектризовался от напряжения. Малфой не признавал свои ошибки, и Гермиона терялась в хитросплетениях фактов, которые были известны по его делу, и опровержений, которые он произносил. Она, как журналист, должна была задать наводящий вопрос, чтобы получить больше информации или попытаться снизить градус накала, но от полной растерянности с губ сорвалось лишь одно:       — Мне кажется, у тебя до сих пор длится стадия отрицания.       — А мне кажется, что я с психологом на сеансе терапии. Очевидные вещи у тебя под носом, а ты пытаешься составить мой психологический портрет.       Малфой взял замызганный колокольчик и зазвонил. Уже знакомый мужчина тенью появился в проходе и безмолвно взглянул на обоих своим нечитаемым взглядом.       — Благодарю за увлекательную беседу, мисс Грейнджер. Надеюсь, вы найдёте более достойного собеседника в следующий раз, — неожиданно заявил Малфой, а затем обратился к надзирателю: — Наша встреча окончена.       Малфой поднялся со стула и, не торопясь, подошёл к мужчине, чьи руки, словно стальные оковы, вцепились в его запястья и надели на него наручники. Не сумев выдавить из себя ни звука, Гермиона смятенно смотрела ему вслед и копошилась в голове, упорно рассуждая, где допустила ошибку.       Опять.

***

      Никогда прежде она не испытывала такой сильной злости на себя, на Малфоя, на всё чёртово Министерство, в кабинете которого недавно готовила досье на трудного респондента.       Гермиона раздраженно дёрнула за лист бумаги, и тот с характерным звуком оторвался от магнитика на стенде. Безжалостно скомкав пергамент, она кинула его под ноги, к остальным порванным и смятым листам, не почувствовав ни капли сожаления о потраченном времени на рукопись.       Руки пылали, щёки полыхали пожаром, сердце бешено колотилось, а на лбу выступила испарина. Гермиона позволила эмоциям себя захлестнуть и в собственной злости захлебнулась.       Всякий раз, как она кидала взгляд на стенд, на котором висели бумажки с записями о Малфое, её одолевало чувство беспомощности, и ей казалось, что она не в силах ничего изменить. В ходе сбора информации она узнала, что срок его заключения равен шести годам в Азкабане без связи с родственниками и друзьями; что пять лет назад он зарегистрировал бизнес по продаже экзотических ингредиентов для зелий, а потом заполонил чёрный рынок контрабандой амулетов, оберегов, свитков, книг и ингредиентов с тёмной магией и проклятиями. Она знала об обыске в его доме, о судебном процессе и доказанной вине. Знала и о финансовых махинациях, но при личной встрече самый неоднозначный предприниматель магического Лондона насмехался над всеми приведёнными фактами и внушал ей обратное — он не нарушал закон.       Гермиона долго рассуждала о причине его холодности к ней. Он делал из неё полоумную, заставлял смотреть на собственные факты, как на выдуманный бред. Не шёл на контакт, если она упоминала его виновность, язвил, когда она затрагивала тему коррупции, и, в конце концов, закончил встречу, когда она, как щипцами, вытаскивала из него истину, известную всем, кроме него.       У него могло быть достаточно причин не любезничать с ней — Гермиона это понимала очень хорошо и не надеялась на его снисхождение в первую встречу. Однако, проанализировав всё, что Малфой сказал, она сделала очевидный вывод — он совершенно точно не считает себя преступником и не признаёт вину даже после суда.       Силы покинули её ещё днём, и Гермиона опустилась на стул, прикрыв глаза. В Министерстве было тихо. Рабочий день закончился. А её мысли опять кружились вокруг Малфоя: она его не узнавала. Таким, каким она знала его раньше, он больше никогда не будет. Годы и профессия его сильно изменили, и он научился манипулировать людьми ещё более искусно, а характер приобрёл жёсткость, какая присуща его непростой деятельности в прошлом.       Теперь с ним сложнее вдвойне, особенно, когда он, лишь бросив на неё короткий взгляд, мог понять её мотивы и изучить от и до. В тот момент Гермиона почувствовала, как из груди выбили весь воздух. Затряслась внутри от страха, что вскроется правда и он раньше времени поймёт, зачем она пришла на самом деле. Это сейчас Гермиона анализирует их встречу и осознаёт, что обсчиталась. Если бы она всем сердцем любила свою профессию, то не забыла бы о мелких деталях, таких как значок журналиста на рабочей форме или грамотный конспект в блокноте.       Она долго думала, стоит ли браться за этот проект и будет ли Малфой с ней разговаривать.       Но, осуществив задуманное, Гермиона целый вечер после встречи корила себя за непрофессионализм. Ей бы стоило быть внимательным слушателем, а она в огонь полезла, накидывая Малфою вопросы о его незаконной деятельности.       Очевидно, с ним надо по-другому.       В полной тишине кресло, скрипнув, медленно покрутилось из стороны в сторону, укачивая Гермиону, как в колыбели. Похоже, она очень близка к разгадке. Сложив всё, что стало известно за этот вечер, она вывела идеальную формулу общения с Малфоем.       У неё осталось три попытки, чтобы испробовать её на нём.       Три. Потому что ровно столько встреч главный редактор газеты «Пророк» выпросил у Азкабана для общения заключённого и журналиста.

***

      Малфой ждал очередной встречи в камере допроса и сквозь боль массировал запястья, истёртые в кровь. Его освободили от наручников на несколько часов, и сегодня в своих мыслях он по-доброму поблагодарил Грейнджер за возможность побыть без оков на время их разговора.       Оперевшись на спинку стула и немного вытянув ноги, он устремил взгляд на стол. В глаза бросилась смятая в некоторых местах металлическая пепельница, походившая больше на неровно вырезанный кусок металла с бортиками, замятыми вручную.       Малфой неглубоко вдохнул через нос и постарался представить запах сигарет.       Чёрт.       Как долго он не курил.       Уже забыл, какого это, когда тело плавно расслабляется, становясь будто невесомым, в легких собирается густой дым, а голова освобождается от информационного мусора.       Изверги, нарекающие себя смотрителями порядка, не дают скурить даже одну сигарету в месяц, а сейчас, видимо, поставили пепельницу перед его носом, чтобы дёрнуть за особенно тонкий нерв и напомнить, кто есть кто в тюремной иерархии.       На свободе ты управляешь людьми с помощью галеонов и информации. А тут неподкупны даже стены, вечно глухие и равнодушные.       Как раз за этими стенами послышался ритмичный перестук каблуков. Малфой сомкнул тяжёлые веки и заслушался. Её шаги были лёгкими и почти неслышными, словно она парила над полом. Он слушал и чувствовал, как напряжение покидает его тело, подобно первой минуте после скуренной сигареты. Ведь этот звук — доказательство, что в забытом всеми месте он не один и есть кто-то из его прошлой жизни. Не все его забыли после щелчка замка на тюремной камере.       Малфой слабо отбивал пальцем по ноге на каждый лёгкий стук и едва видно качал головой, будто заслушался любимой мелодией. Но когда двери натужно заскрипели, он медленно открыл глаза. Любимая музыка больше не играет.       Войдя внутрь, Гермиона ощутила скольжение его взгляда по себе, словно Малфой детально изучает, с каким настроением и какой целью она пришла на этот раз, и собирается решить, каким образом вести себя с ней сегодня. Его глаза плавно прошлись вдоль её фигуры и остановились на длинных пальцах, но не задержались там надолго.       — Ты сегодня без блокнота? — первым завёл разговор Малфой. — Не боишься, что забудешь что-то важное и тебе придётся прийти сюда ещё раз?       — Я не прочь израсходовать весь лимит наших встреч, — ответила она с приветливой улыбкой, и нигде не промелькнула фальшь.       Она присела на стул напротив Малфоя и увидела его приподнятый уголок губ. С уверенностью и не скажешь, он насмехается над её неумелым флиртом или удовлетворительно улыбается из-за её внезапной смелости? Но Гермиона выбрала тактику непринуждённого общения и не собирается её менять. По этому поводу сегодня она без блокнота. В кармане брюк только пачка сигарет. Конечно же Малфой разгадает её желание подкупить его дозой никотина, но как он сможет возразить, когда эта доза ему снится многие месяцы?       Не проронив ни слова, Гермиона вынула пачку из кармана брюк, достала одну сигарету себе и предложила Малфою угоститься.       — Если так будет начинаться каждая наша встреча, то я, пожалуй, буду вынужден увидеть тебя ещё раз, — он нарочито медленно потянул сигарету из пачки, не отводя от Гермионы глаз в ехидном прищуре.       — А вдруг это станет нашей маленькой традицией?       — Я был бы не против, но вряд ли, — он сделал паузу, чтобы следующая фраза в их разговоре выделилась: — Сигареты занимают много времени, а ты не любишь, когда его бессмысленно воруют.       Гермиона натянула улыбку, выдержав небольшое молчание, и оценила его хорошую память.       — Почему же бессмысленно? Если постараться, беседа станет полезна обоим.       Чиркнула зажигалка. Кончик её сигареты задымил небольшим облачком. С томной медлительностью Гермиона вынула её изо рта и опустила руку на стол, а другой подала огонь Малфою. Чуть наклонившись, он сделал глубокую затяжку, позволяя дыму осесть в лёгких, и плавно выдохнул в потолок, прикрыв глаза на короткие секунды блаженства. Минуты тишины и общий дым показались обоим символом перемирия, неким штилем в их неоднозначных взаимоотношениях. Сейчас манипулировала Гермиона, и Малфой с удовольствием повёлся на её уловку, даже обозначив, что он будет рад её видеть с таким набором в кармане. Она училась слишком быстро, схватывала правила игры налету, и ему нравилось замечать, как меняется её поведение в зависимости от ситуации. То, зачем она пришла, настолько имеет вес и стоит этих жертв?       — Разговор станет полезным, когда мы научимся слышать друг друга, — Малфой дёрнул большим пальцем, ударив по сигарете, и пепел упал в пепельницу.       — Как видишь, я это уже уяснила и не собираюсь докучать тебя вопросами.       — Замечательно, тогда чего ты хочешь от меня?       — Я бы хотела поговорить свободно. В прошлый раз я допустила ошибку, когда вступила с тобой в спор. Мне следовало проявить непредвзятое отношение к твоему рассказу. Поэтому сегодня будет любопытно услышать то, что ты считаешь нужным озвучить, — и она повторила за ним, сбросив пепел на дно металлической крышки.       Малфой отклонился на спинку стула, но руку с сигаретой оставил лежать на столе. Улыбнулся. Всегда улыбается перед глупым сарказмом.       — Раз тебе любопытно... Я не женат, детей нет, свободен, но ближайшие шесть лет у меня точно будет время всё это наверстать.       Прозвучал разочарованный цок — Гермиона очень расстроилась, что её старания не возымели должного эффекта.       — Разумеется, — протянула она, — было бы слишком странно услышать от тебя что-то, кроме иронии.       — Грейнджер, ты знаешь, что я умею быть серьёзным, но не вижу смысла стараться. Меня всё равно не поймут. Сомневаюсь, что хотя бы половина читателей вашего «Пророка» после статьи проникнется ко мне уважением и перестанет считать ублюдком.       Она нашла, за какой крючок в его ответе зацепиться.       — А если я тот человек, который старается тебя понять? — вопрос прозвучал серьёзно, и тот впервые посмотрел на неё другим взглядом. — Малфой, я знала тебя другим. Как мне понять, о каком уважении ты говоришь, если ты не оставляешь шанса узнать тебя лучше?       — Ради чего? Для достоверной статьи в газете? — сигаретный дым пролетел мимо его лица, как тень, подчёркивая его сосредоточенность и серьёзность. Гермиона промолчала, и Малфой продолжил: — Ты говоришь о внутренних изменениях и думаешь, что я стал другим, хотя тем самым отдаляешься от истины. Не кажется ли тебе, что из всего, что могло поменяться, поменялось только моё положение?       В данный момент её не волновало интервью, больше всего она старалась понять, почему Малфой не признаёт вину. Каждый его ответ мог как помочь ему, так и усугубить его положение в будущем, поэтому Гермиона всеми хитростями добивалась от него только честных ответов.       — Если всё действительно так и есть, почему ты перестал бороться за свободу?       Его лицо исказилось доброй ухмылкой, будто Малфоя потешила её наивность. Разговор всё больше принимал личные обороты.       — Легко рассуждать о свободе, будучи на свободе, — на этой фразе он с большим нажимом вдавил сигарету в пепельницу.       Её рука неосознанно дёрнулась, сбросив порцию пепла на стол, и Гермиона не нашла, что ответить.       — Есть много факторов, которые удерживают меня здесь, — сложив руки в замок перед собой, он продолжил говорить, обращая всё внимание на Гермиону, буквально каждое его слово — для неё и только. — И, пожалуй, основной — принцип. Вряд ли кто-то заставит меня ему изменить.       — Ты так думаешь, потому что перед тобой ещё не вставал выбор, — прохладно заметила Гермиона, глядя ему в глаза.       — Всё верно, Грейнджер. Но ты ведь не та, кто может его предложить? — спросил он, но прозвучало, как утверждение. — Или я ошибаюсь?       Ответить Гермиона не успела — открылась дверь, и в камеру вошёл незнакомый ей мужчина, очередной надзиратель, сменивший предыдущего. Он пробасил что-то о времени и конце встречи.       Даже не глянув в сторону надзирателя, Малфой встал со стула, но задержался у места, когда Гермиона скользнула пачкой сигарет по поверхности стола в его направлении.       — Они для тебя, — сказала она вполголоса. — Я не балуюсь ими.       Что-то личное промелькнуло в его взгляде, и он сухо кивнул вместо благодарностей, приняв презент, а в следующий миг покинул помещение с наручниками на стёртых запястьях.       Гермиона долго смотрела ему вслед и с удивлением ощущала, что холод между ними начал развеиваться.       Выведенная формула оказалась точна. Ещё никогда арифметика её не подводила.

***

      Он научился экономить.       Навык, чуждый ему в обычной жизни, здесь стал спасением.       В его руках концентрировались большие деньги, дающие ему внушительное влияние; в его руках находились самые редкие вещи, за которые ему под ноги несли мешки с галеонами; его рука пожимала руки высокопоставленных магов, и Малфой не отказывал себе ни в чём, абсолютно всё имело цену, которую он мог заплатить с чаевыми. Но споткнулся об одно.       Маленькая пачка с десятью сигаретами имела стоимость, которую он не мог покрыть.       Под ногами хлюпала лужа, когда Малфой отбивал носком ботинка известный ему ритм в голове. Сгорбившись и оперев руки на ноги, он сидел на холодной кровати в своей камере, а тело затекало, находясь длительное время в таком положении. Запястья пекло от незаживающих ран, и именно они дали ему глоток воздуха, поскольку теперь из-за проблем со здоровьем ему снимали наручники на несколько часов в день.       А он всё думал. Слушал, как бьются волны о стены Азкабана за решётками окон, и не отвлекался ни на что.       Крутил пачку в руках и думал о том, как долго будет экономить несчастные сигареты, если те не отсыреют раньше времени. Указательный палец неспешно скользил по одной из грани, она ощущалась твёрдой и шероховатой, напоминала старые, изношенные ладони. Малфой следил за своим движением, но взгляд всё равно расплывался из-за его глубоких рассуждений.       А Грейнджер умна.       Как мастерски она завоёвывает его расположение, маскируясь под ответственной целью взять у него интервью. Он давно всё понял, ещё тогда, когда впервые увидел её в камере. На её лице, словно на открытой книге, читаются мотивы. Хотя она и не спешит раскрывать истинную причину их встреч, ему уже известны её намерения.       Малфой достал сигарету из пачки и вставил между зубами. Воспоминания о Грейнджер — это веская причина истратить одну сигаретку из скудного запаса. На неё не жалко. Удивительная девушка.       Он прилёг на сбитую комками подушку и направил взгляд в сырой потолок, с которого свисали цепи. Лёгкие наполнились приятным теплом, словно мягкий шёлк, который окутал их изнутри. Аромат табака, тонкий и изысканный, проник в каждую клеточку тела. И каждая затяжка уносила с собой напряжение и заботы, оставляя лишь спокойствие и ясность мыслей. В этот момент мир вокруг становился тише, и все проблемы казались далёкими и незначительными.       Расслабившись, он закрыл глаза и в деталях представил их последний вечер.       Малфой сел на кровати, опустив ноги к полу, и вдавил в пепельницу, стоящую на тумбе, выкуренную сигарету. После неё остался лишь завиток рассеивающегося дыма, как уходящие минуты вечера. Малфой обернулся через плечо и остановил взгляд на силуэте на фоне ночного окна. В комнате господствовал полумрак, и лишь огни вечернего города, горевшие за окном, слегка освещали его квартиру. В этом мягком свете можно было разглядеть точёную фигуру девушки: её плавные изгибы, бронзовую кожу и длинные спутанные волосы, которые ниспадали, прикрывая острые лопатки.       Она стояла спиной совершенно обнажённая и собирала вещи, распластавшиеся на кресле. Малфой был тихим наблюдателем её суеты и не отвлекал от сборов. С этого расстояния она казалась ему невероятно уязвимой и хрупкой, той, которую хотелось спрятать и защитить от всех. Однако он знал: она считает, что защищают слабых. И на этом рушилось волшебство момента.       Вот она накидывает на плечи лёгкую блузу и застёгивает пуговицы, теребя их второпях. Спешно натягивает узкую юбку, едва не запутавшись в ней, и дёргает за ползунок молнии. Малфой неслышно усмехнулся со всей этой картины, а ему было так комфортно оставаться с голым торсом и в одних штанах и никуда не торопиться. Попросту некуда.       — Лучше бы ты так спешила ко мне, чем от меня, Грейнджер.       Гермиона замерла, услышав, как он обращается к ней с умилением.       — Не хочу поздно возвращаться домой. Ты же знаешь, я устала краснеть от выговоров из-за утренних опозданий.       — Даже передо мной уже не краснеешь, а выговоры тебя всё ещё беспокоят, — беззлобно пошутил он и перешёл на серьёзный лад: — Следующую неделю я проведу с семьёй в мэноре, и возможности встретиться не будет. Оставайся сегодня у меня.       Стук каблучков раздался совсем близко — Гермиона остановилась около Малфоя, сжимая в руках сумочку, вероятно, готовая упорхнуть домой.       — Хочешь иметь безлимитный доступ к своей игрушке?       Малфой приподнял бровь в ответ на заявление и ради такого даже поднялся с места. Теперь он смотрел на неё сверху вниз, и даже высокий каблук не мог скрыть её незначительности перед ним. Он изучал каждую черту, каждый намёк на эмоцию, сохраняя тишину. Её лукавый и пристальный взгляд, будто с вызовом, пробуждал у него смешанные чувства. С одной стороны, ему было интересно, о чём она думает в этот момент. С другой — он не хотел этого знать совсем.       Её буйство он тушил по-разному, но самым действенным способом являлась его нежность к ней. Мягко взяв её за подбородок, он стёр большим пальцем остатки смазанной помады после своих жадных поцелуев и снисходительно улыбнулся, обезоруживая её своей чуткостью.       — Игрушке? Никогда от тебя не слышал подобного. Помнится, нас обоих устраивали такие отношения, зачем сейчас вредничаешь?       — Устраивали, но… — она осторожно отняла его руку от своего лица, — из-за таких простых отношений возникают большие трудности в других сферах жизни.       — Например? Ты редко чем-то делишься.       — Это правда. Я не видела смысла посвящать тебя в свои дела. Зачем тебе лишний груз? Мы сошлись, потому что вдвоём хотели сбежать от рутины и рабочих проблем, но потом от общения стало появляться ещё больше проблем, чем было до него. А я предпочла молчать, чтобы сохранить видимость стабильности и избежать конфликтов.       — Меня, почему-то, ничего не остановило, и ты знала о моей жизни почти всё, — ровно заметил Малфой, с каждым её словом мрачнея.       — Для чего ты это делал? В нашем случае углубляться в отношения неправильно, — возразила Гермиона, поджав губы. — Мы просто проводили время вместе и не обязывали друг друга участвовать в своих жизнях.       Малфой шумно вздохнул, предугадывая исход разговора, и двинулся к прикроватной тумбе. Вынув сигарету, он зажал её между зубов и небрежно швырнул пачку обратно.       — Я предполагал, что именно этого нам и не хватало, — сказал он, не оборачиваясь, поджигая кончик сигареты.       С сожалением в глазах Гермиона следила за его резкими движениями и, не решаясь возразить, молчала некоторое время, пока он не смолк и не повернулся к ней.       — Ты действительно верил, что мы смогли бы превратить нынешние отношения в стандартные? — спросила она, и её голос прозвучал тише обычного.       Он задержал на ней прямой взгляд, медленно выдыхая дым. Пытался оттянуть время, дабы прочитать по её глазам, а что она думает на этот счёт?       — Я же сказал, что предполагал.       — А ты меня спросил, хочу ли я отношений?       — Спрашиваю.       Словно вынырнув из оцепенения, она отпустила нервный смешок.       — Это же абсурд, Драко. Я сразу предупреждала, что ставлю карьеру выше любых отношений. К тому же, мы с тобой такие разные, что только постель смогла нас связать. И ты очень хорошо это понимаешь, — она сделала нажим интонацией на это предложение. — В противном случае, не захотел бы скрывать наше общение от друзей и близких.       — Это было твоё условие, Грейнджер, — ровно напомнил он, сверкнув каким-то недобрым блеском в глазах, и показательно побрёл в ванную комнату, не желая обсуждать эту тему хотя бы ещё одну лишнюю минуту. Уже из другой комнаты досказал: — И да, только на хороший секс мы были способны. Не забудь свой ремень на тумбе.       Последнее, что от неё осталось — торопливый стук каблуков и звук хлопнувшей двери.       Малфой открыл глаза и упёрся взглядом в грёбаный потолок с застывшими на нём каплями и цепями. Если бы это было возможно, он бы провёл в воспоминаниях весь срок, только бы не видеть, во что превратилась его жизнь.       Сигарета давно затухла, но Малфой всё равно вдавил её в стену и бросил в лужу на полу.       Он даже не почувствовал её табачного вкуса, истратив просто так, потому что с головой ушёл в события пятилетней давности.       Да, девушка удивительная. На такую даже сигареты не жалко.

***

      За ней затворилась дверь.       И вдруг вновь стало неуютно тихо.       Несмотря на три встречи подряд, которые начинались практически одинаково — без лишних слов с сопутствующей напряжённой атмосферой, — Гермиона никак не могла привыкнуть к громкой тишине, которая будто подталкивала развернуться и сбежать из этого места.       Малфой, как и в прошлый раз, сидел без наручников, однако сегодня она заметила, как он вяло отстукивал мыском обуви по полу. И только когда Гермиона села напротив, он обратил на неё скучающий взгляд, который, тем не менее, показался ей заинтересованным.       — Знаешь, а я начинаю привыкать к твоему обществу, — заговорил он, сложив руки на стол перед собой. — Уже не хочется язвить через каждое слово, чтоб ты побыстрее ушла.       Его юмор всегда был специфичен, но с течением времени он стал ещё более неординарным. Но юмор ли то был? Гермиона не воспринимала его слова всерьёз, и это позволяло ей быстро пройти первую колючую стадию встречи и перепрыгнуть в ту, где можно адекватно общаться.       — Ты невзлюбил меня в роли журналиста, но теперь я — это я. В этом весь секрет.       — Всё верно, Грейнджер, нет смысла притворяться там, где тебя хорошо знают, — фраза прозвучала провокационно, и Гермиона даже не стала на неё отвечать, сделав вид, будто не расслышала.       — Издательство договорилось о возможности приносить с собой одну вещь за визит, — она поставила на стол баночку, по размеру помещающуюся в ладонь. — В этот раз я взяла с собой бадьян вместо блокнота. Подумала, что с зажившими ранами общаться тебе будет в разы комфортнее.       Усмехнувшись, Малфой скосил взгляд на банку.       — За такой заботой всегда скрывается расчётливая выгода. По-другому ты не умела. К чему этот откровенный подкуп?       — Перестань, — её голос прозвучал, как раньше: тихо и податливо. — Мне страшно смотреть на твои руки.       И это правда: она не осмеливалась опускать глаза к его запястьям. Раны на них не успевали заживать, как появлялись ещё более устрашающие и кровоточащие. И от одного их вида Гермиону бросало в холодный пот.       — Нет, я спрашиваю о другом. Хочу знать, чего ты добиваешься и зачем тебе я? Если ты не знала — мне больше не интересны личные игрушки. Тот этап я давно прошёл.       Она взметнула на него глаза и под столом вдавила ноготь в подушечку пальца, чувствуя, как он протыкает кожу до красных отметин.       Гермиона поняла, что он всё ещё стойко держит между ними эмоциональную стену, отворачивая её от себя, как только она собирается сблизиться. Не брезгует затрагивать прошлое и наносить хлесткую ментальную пощёчину, но делает это так притворно, что она ему не верит.       — У тебя есть причины злиться на меня, я понимаю, — заговорила она терпеливо. — Но в данный момент я — единственный человек, который держит нить с твоим прошлым. И я хочу помочь тебе сократить срок наказания.       Гермиона не видела смысла продолжать скрывать свою причину присутствия здесь. Она хотела ему помочь, несмотря на их противоречивые отношения.       — Злиться на тебя за твой выбор в пользу карьеры? — спросил он в лоб, не церемонясь и не разыгрывая весь этот цирк недосказанности. — Ты считаешь меня обиженным мальчиком?       — Нет, но ты хотел…       — Хотел, — перебил он. — Но после твоего ухода я тоже выбрал карьеру: было довольно занимательно, пока меня не арестовали. И я считаю, что ни у кого нет шансов вытащить меня отсюда, поэтому перестань геройствовать, как Поттер в школьные годы. Кстати… как он поживает? По-прежнему без тормозов?       Не сумев совладать с собой на этом серьёзном моменте, Гермиона отпустила усмешку, когда поймала чувство дежавю — он разговаривал с ней, как раньше, и даже его острый язык показался ей привычным и беззлобным.       — Малфой, пожалуйста…       — Да, Грейнджер, я всеми силами отправляю тебя домой, подальше от этой блядской дыры, а ты сильно глупишь, когда возвращаешься сюда снова и снова.       Сейчас она хорошо чувствовала — он с ней искренен. В некоторых фразах Гермиона даже узнавала его прежнего, тем не менее до конца пробить стену между ними не могла.       — Мы не чужие друг другу люди, — проговорила она и увидела тусклый отблеск согласия в его глазах. — Совесть не позволяет мне бездействовать, когда есть возможность изменить ситуацию. И ты тоже сильно глупишь, когда отказываешься выслушать меня.       Она назвала это «совестью».       И прикусила язык, когда протянулась тишина.       Гермиона не врала. Себе — так точно. Проникнуть в Азкабан, упорно тащить на себе обязанности журналиста, терпеть дерзкий сарказм и в глубине души краснеть от смущения — и всё ради того, чтобы помочь Малфою вернуться на свободу. Аферист он или преступник, или по-правде всеобщее зло — не имеет значения. С ним прочно связан давний отрезок её жизни, а она, как вылитый Поттер, готова геройствовать ради спасения не чужого ей человека.       Но это всё она назвала словом «совесть».       Сухим и безжизненным словом.       Малфой поджал губы, мол, всё понятно, и ответил:       — Раз совесть не позволит, то, конечно, я тебя выслушаю. Что ты предлагаешь?       Гермиона поняла, что выразилась неточно и вздохнула, но объясняться времени не было, и она рассказала главную мысль своего предложения:       — Ты годами собирал базу клиентов из разных слоёв общества, но никто даже после вынесения приговора до сих пор не знает, кто эти люди. В твоих руках имена тёмных магов, чиновников и поставщиков — все они замешаны в незаконной деятельности, и правительству крайне важно привлечь их к ответственности, — сделав небольшую паузу, чтобы акцентировать внимание на главном, она произнесла: — Ты можешь пойти на сделку со следствием… Это всё закончится, если цена информации будет выше твоего срока.       — Ты предлагаешь мне сдать всех, с кем я сотрудничал? — в противовес ожиданиям, Гермиона увидела на лице Малфоя эмоцию отвращения к словам. — Сейчас я достойно отбываю срок в своих глазах и в глазах партнёров. Ты действительно не понимаешь, что склоняешь меня поступить, как последняя гнида?       Она совершенно не разделяет его позицию, чтобы отреагировать с пониманием.       — Кого ты защищаешь? — в голосе заметно проскочило раздражение. — Твои партнёры оставили тебя здесь, а сами продолжают жить привычную жизнь в роскошных домах и поместьях. Им всё равно, с достоинством ты загибаешься в камере или нет — они думают только о том, как не повторить твою участь!       — Ты так волнуешься за мою судьбу, — заметил он и плавно растянул губы в улыбке, которая не была искренней, а скорее дерзкой и самодовольной. — Интересно, почему тебе резко стало скучно жить?       Его штормило из стороны в сторону: он то переставал притворяться и был с ней самим собой, то блефовал, если чувствовал, что она слишком близко к нему подкрадывается.       Ответить ей помешал вошедший в камеру надзиратель, да и, слава Мерлину, отвечать не пришлось. Гермиона вспорхнула со стула и свысока посмотрела на его крепко укоренившуюся улыбку на лице. Малфой настойчиво держал на ней взгляд, и она удовлетворила его желание, встретившись с ним глазами.       — Нет смысла притворяться там, где тебя хорошо знают, — повторила она его слова, давая понять, насколько остро замечает его лицемерие по отношению к ней. — У нас осталась всего одна встреча. Хорошо подумай над тем, что я тебе сказала, и прими решение.       Она ушла, оставив после себя лишь маленькую баночку с бадьяном и огромную тему для рассуждения.

***

      Лучи солнца просачивались через множество окон и опускались на такое же множество картонных коробок на полу, в которых копошилась Гермиона.       Её уже тошнило от монотонности работы, но, к счастью, раздался дверной звонок и избавил от необходимости корчиться на коленях.       Гермиона побежала к двери, на ходу приводя волосы в достойный для встречи гостей вид.       Отомкнув и открыв дверь, она неподдельно улыбнулась: долгожданный мужчина стоял на пороге её квартиры. Он поздоровался и протянул руку, и на лацкане его пиджака блеснула золотая заколка в виде миниатюрного адвокатского жезла — символа его профессии.       — Я очень долго вас ждала, мистер Хофман, — Гермиона сжала его руку с неожиданной силой, которая не соответствовала её хрупкому телосложению. — Спасибо, что согласились встретиться.       — Как я мог отказать главному редактору самого «Пророка»? — переступив порог, мужчина прошёл внутрь, когда Гермиона пригласила его, указав рукой. — Поздравляю вас с вступлением на новую должность, мисс Грейнджер. Однажды мне довелось работать с вашим предшественником, Варнава Кафф — человек с большой буквы, под его взглядом я, большой дядька, смущался. Уверен, он передал дело в надёжные руки.       Новую должность Гермиона заняла несколько месяцев назад, а поздравления поступали до сих пор, и каждый раз при похвале она краснела и смущалась от сравнения с предыдущим руководителем. Всё-таки это главенствующий пост, требующий непрерывного контроля над целым отделом, и слабину он не терпит.       — Благодарю вас, сэр, но хотелось бы поговорить не обо мне. Прошу вас, проходите, — она указала рукой вглубь квартиры. — Не обращайте внимание на коробки, они повсюду. Всё ещё разбираю вещи после переезда.       — А дела идут в гору, — приятно заметил Хофман, неспешно двинувшись с Гермионой по коридору.       — Эта квартира — мечта последних лет, — ответила она, но совсем не улыбнулась, как улыбалась всегда при исполнении мечты. — Когда-то отдельный уголок в центре Лондона виделся чем-то за гранью возможного.       Она обвела периметр квартиры бесцветным взглядом и в мыслях разочарованно подметила, что внутри ничего не отозвалось: пусто.       Какая-то дыра разверзалась на месте сердца и поглотила радость от достижения цели.       То, за чем она гонялась годы, оказалось пустышкой, и после покупки квартиры жизнь не стала счастливее.       Это был самый большой обман в её жизни: квартира, деньги и профессия не принесли удовольствия, зато потребовали чем-то пожертвовать и безвозвратно отдать им несколько лет своей жизни.       Гермиона выдернула себя из меланхоличных рассуждений и предложила гостю разместиться за столом. Когда она поставила чашечки с чаем, то присела напротив адвоката и сосредоточилась на беседе.       — Сэр, речь пойдёт о мистере Малфое. Насколько мне известно, вы вели его дело в суде и, несмотря на все трудности, достаточно успешно.       Сомкнув руки в замок перед собой, Хофман пошевелил большими пальцами, вспоминая громкие события последних месяцев.       — Это так, — коротко ответил он. — Действительно, судебный процесс закончился не так ужасно, как мог. Учитывая, что мистер Малфой до конца не признавал свою вину, а на руках суда были доказательства, я добился шести лет заключения вместо десяти и штрафа вместо конфискации всего имущества. Однако вести бизнес он всё равно больше не сможет, но хотя бы останется со своим.       — Какое имущество могли конфисковать?       — Главный офис на Лютном переулке, сеть магазинов магических артефактов по всему Лондону и, конечно же, недвижимость, купленную в период его деятельности, — рассказал он и сделал глоток чая.       — То есть, почти всё, что он имел? — Гермиона выглядела непроницаемо, а внутри поражалась масштабам амбиций Малфоя. Про себя отметила, что ту квартиру, в которой они встречались, он купил ещё до начала своей карьеры, и это немного привело в равновесие.       — Не почти, а всё.       После его слов наступила напряженная тишина, будто прозвучал похоронный звон, заставивший всех смолкнуть.       — Вы знаете, почему он не признаёт вину? — поинтересовалась она спустя некоторое время.       — Вопрос спорный, мисс. С одной стороны, чтобы уберечь себя от дальнейшего разбирательства властей. То, что было озвучено в суде, взято не из его слов, а из доводов следствия, а значит он имел возможность не отвечать на вопросы. А вы уж поверьте, они очень хотели знать, с кем он сотрудничал, — Хофман начал мерно мешать сахар в чашке, занимая себя любым простым действием, чтобы отвлекаться. — С другой стороны, не хотел терять уважение в определённых кругах. С такой категоричностью за все годы работы я столкнулся впервые. Сейчас, может быть, он успел что-то переосмыслить — не знаю, — но встретиться с ним и узнать лично у меня нет возможности.       Гермиона поджала губы в сожалении, переместив взгляд на водоворот в его чашке.       — Нет, сэр, никаких переосмыслений у него не произошло, я общалась. Недавно мне удалось договориться с Азкабаном о нескольких встречах с ним, но визиты не принесли никаких результатов, кроме одной надежды…       Не донеся чашку до рта, Хофман увёл её немного в сторону и взглянул на Гермиону бдительнее. Уточнил:       — Вы говорите о сделке со следствием?       — Да, ведь это единственный способ сократить срок, верно?       — Всё верно, мисс Грейнджер, но при сделке со следствием необходимо полное участие мистера Малфоя. Суд потребует признать вину — это обязательное условие, а после этого попросит имена партнёров. Только такое сотрудничество им выгодно. Но не забывайте, что одно тянет другое: если признать вину, имущество всё равно конфискуют. Таково правосудие.       От потока информации у неё голова пошла кругом, словно она вскипала от каждого нового факта. Гермиона закрыла глаза, медленно втягивая в себя воздух, насыщаясь кислородом в душной комнате, а затем открыла их и посмотрела на адвоката ещё более решительным взглядом.       — Если всё получится и мне удастся убедить мистера Малфоя пойти на сделку, какова вероятность, что его могут отпустить досрочно?       — Не хочу вас обнадёживать, ведь суд будет решать, насколько полученная информация ценная, но шанс, что его отпустят раньше, есть. — Мужчина изменился в выражении, стерев с лица чопорность, присущую его профессии, и, уже будто перейдя на неформальную беседу, поинтересовался: — Простите меня за нескромный вопрос, но почему вы так отчаянно добиваетесь его свободы?       Гермиона вздохнула, выиграв всего мгновение на то, чтобы решиться озвучить правду, которую она не смогла сказать Малфою:       — Я хочу, чтобы он вернулся домой. Его здесь ждут.       Хофман смутился от подробностей и понял, что затронул личное, в котором копаться ему не стоит, поэтому разбавил молчание ободряющим обещанием:       — Мисс Грейнджер, если у вас получится убедить его заговорить, вы знаете, как со мной связаться. Я постараюсь довести это дело до конца. Как никак, профессиональный принцип.

***

      Массивные двери отомкнулись. Гермиона вошла в камеру, но сразу ощутила, что внутри стало холоднее и сырее, чем в прошлый раз: кожа покрылась мелкими мурашками, и вместе с неприятным чувством тело вздрогнуло.       Слыша грохот закрывающейся двери за спиной, она замерла на входе, будто впервые испугалась громкого звука, от которого в сердце поселяется безысходность. Гермиона посмотрела в сторону и поймала пустой взгляд Малфоя на себе. Он сидел за столом, но голову бессильно уложил на сложенные руки, словно устал тянуть тяжесть своего тела на себе. Впервые она заметила в его глазах полное безразличие ко всему происходящему. Прежний сильный взгляд сейчас казался ей никаким, абсолютно ничем.       И эти глаза её сильнее напугали, чем всё, что он делал и говорил до этого.       Гермиона съёжилась, услышав ускоряющийся ритм сердца в ушах, который забарабанил изнутри, но, превозмогая волнение, она двинулась к привычному стулу уверенной походкой, отбивая каблучками по каменному полу.       Когда она села и ещё мгновение помолчала, Малфой не поднял головы и не сдвинулся с места. Будто что-то ей сказать означало для него потерять драгоценную энергию, которая и так ускользает с каждым днём заключения.       Гермиона перевела взгляд на его руки. Раны на запястьях немного затянулись и на фоне тёмной татуировки уже не казались слишком пугающими.       — Вижу, мазь тебе помогает, — сказала она хоть что-то, чтобы не молчать.       Малфой медленно поднял голову, как если бы ему было лень лишний раз двигаться, и посмотрел на Гермиону, перехватив её взгляд своими острыми глазами.       — Чувствую себя зверушкой в зоопарке, на которую регулярно приходят посмотреть, — в его голосе послышалась хрипотца, и Гермиона едва заметно нахмурилась, напрягая слух, чтобы различить: голос осип или простужен?       — Что с тобой?              — Всё нормально.       — Ты заболел?       — Блять, Грейнджер, — на выдохе сорвался он, сомкнув глаза. — Почему ты не понимаешь, что меня всё заебало? Эти разговоры, вопросы, встречи… Что мне сделать, чтобы до тебя дошло?       Он заметно накалил тон голоса, но не перешёл грань, однако своей грубостью запустил необратимый механизм, который процарапал по терпимости Гермионы рану, и та тоже не выдержала. Ей тоже осточертело многое, о чём она молчала, пытаясь к нему подступиться. Гермиона встала со стула и подалась вперёд, оперев руки на стол.       — А что сделать мне, чтобы до тебя наконец дошло? — она не повысила голос, но процедила так едко, как могла выразить раздражение. — Я тоже устала от бесконечных разговоров ни о чём! Почему ты не понимаешь, что это всё — ради того, чтобы тебе помочь? Сделай хоть что-нибудь, чтобы это побыстрее закончилось.       В его цепких глазах вспыхнула злость, когда он долго смотрел на неё в упор и молчал, сохраняя лицо невозмутимым. Затем Малфой встал со стула, не отрывая от неё непримиримого взгляда, и надвигающимся шагом обошёл стол, чтобы остановиться напротив Гермионы. Она ненароком шагнула назад, видя, что он раздражён не меньше, но вовремя себя одёрнула и осталась стоять на месте, как вкопанная. Даже когда ощутила его грубые пальцы на своём подбородке, которые беспардонно вздёрнули её голову, не шелохнулась. Посмотрела ему в глаза со всей смелостью и поверхностно задышала от неописуемой близости и своей обострившейся злости.       — Не понимаю? — наклонившись к ней, он вложил в полушёпот всю желчь. Жгучесть его слов ощущалась на её губах, которых касалось его дыхание. — С самого первого дня я знал, с какой целью ты пришла и кто ты есть на самом деле. И с первого дня хотел, чтобы ты бросила эту идею. Ты спросила меня, хочу ли я этой свободы? Свободы, из-за которой потеряю всё: честь, достоинство и уважение? — он приблизился к её уху, чувствуя, как она сдерживает себя, чтобы не влепить ему пощёчину за наглость и вольность в своих действиях по отношению к ней, и прошептал, горячо выдохнув: — Не за что мне бороться, Грейнджер. На той свободе, о которой ты кричишь, мне делать нечего. Прекрати решать за меня, как мне будет лучше. Лучше будет, когда ты уйдёшь.       Их взоры вновь встретились, когда Малфой немного отдалился. Повисла тишина, как перед прыжком в неизвестность. Напряжение ощущалось физически — как тяжесть в груди, как сухость во рту, как дрожь в сжатой ладони. Тараня его взглядом, Гермиона стойко выдержала всю правду, которая на неё вылилась. Она медленно подняла руку и сжала его запястье с такой силой, что, возможно, причинила ему боль. Однако её целью было лишь одно — убрать его руку от себя.       — Поразительный ум, ты правда догадался о моих дальновидных планах, — проговорила она, не сводя глаз. — Однако то, что у тебя под носом, ты в упор не видишь.       В последний раз уколов его взглядом, она выскользнула из его удушающей ауры и направилась на выход.       Последнее, что от неё осталось — торопливый стук каблуков и звук хлопнувшей железной двери.

***

      Он научился экономить, но больше не хотел этого делать.       Третья сигарета за раз пошла сложнее предыдущих двух, но дымом Малфой заглушал чувство вины внутри себя и отвлекался от звука беспрерывно капающей воды с потолка.       Он затягивался глубоко в лёгкие и кашлял в кулак из-за простуженного горла. Развалился на чём-то, что уже и кроватью назвать нельзя — выпирающие пружины сильно впивались в бока.       Затягивался сигаретой и думал, что переборщил в разговоре с Грейнджер.       Он не солгал ни в одной фразе — всё именно так, как сказал: ему не нужна свобода, если она получена жертвой более важных для него вещей, не нужна и помощь от неё, поскольку эту подачку она назвала совестью.       Она могла сказать всё, что угодно, но сказала про совесть…       Даже Поттер бросался в пекло из других побуждений и никогда не прикрывался совестью, которая могла бы его мучить до конца его дней.       Ах да, она обронила ещё что-то о «мы не чужие».       Безусловно. Люди, которые делили кровать в течение многих месяцев, не могут быть совершенно чужими друг другу.       Но она всё равно назвала это совестью.       А он назвал это «на свободе мне делать нечего».       Вспомнив их разговор в красках, Малфой выругался — чеканя каждую букву, чтобы стены этого места пропитались его грязным матом. Он шумно выдохнул, ощутив секундное облегчение, и закрыл глаза, вновь предаваясь рассуждениям.       Ему действительно нечего делать на свободе, поэтому он знал, что самым верным решением будет выпроваживать Грейнджер из Азкабана. Да, теперь он точно понимает, что переборщил — мог не так грубо, не так откровенно и нагло, но правда всегда имеет две стороны, и Грейнджер глупо злиться на то, что он не оправдал её ожидания. Он предупреждал с первой встречи — у него есть нерушимые принципы. А она не дала ему никакого выбора, чтобы он из двух зол выбрал одно весомое и пожертвовал всем, что имел.       А она могла. Но не захотела.       Малфой сел на кровати и опять открыл пачку. Мутило от переизбытка никотина в крови, как от яда, но он хотел добить себя последней порцией и снести голову, чтобы не думать о ней, потому что даже сигареты — это чёртово напоминание.       Вытащив одну, он заметил, как быстро исчерпался запас. Было ещё кое-что, что бросилось в глаза: внутри абсолютно белой пачки показался крючок буквы, выведенной чернилами на одной из сторон.       Нахмурившись, Малфой разорвал пачку пополам, и сигареты градом посыпались ему под ноги. Он увидел полностью: короткая строчка, тонкие линии и её почерк:

«Риджент-стрит, 51».

      Бегая глазами от начальной буквы до конечной цифры, он перечитывал строку, оглаживая буквы немигающим взглядом. Из раза в раз, из раза в раз…       Его пронзило осознание, и он почувствовал, как голову сносит. Кулак судорожно смял пачку, неистово смыкаясь до состояния камня, а сигареты расплющились под подошвой его ботинка, когда Малфой специально вдавил ногой в пол, желая что-нибудь безвозвратно уничтожить.       Он хотел добить себя сигаретами, и он сделал это успешно.

***

      Последние несколько дней её изнуряли головные боли.       Даже когда она отвлекалась на работу и уходила в неё со всем энтузиазмом, пульсирующие ощущения в висках не давали сосредоточиться и будто по ложечке забирали оставшиеся силы.       Гермиона спасалась крепким кофе без сахара и всё равно не оставляла работу, вынуждено перебравшись из рабочего кабинета в Министерстве в новую квартиру.       В воздухе парило маленькое миловидное существо, быстро-быстро хлопая крыльями и записывая на позолоченную бумагу всё, что монотонно и без интереса диктовала ему Гермиона. Она сидела за рабочим столом в гостиной, забравшись на стул с ногами, потягивала свежесваренный кофе и массировала указательным пальцем ноющий висок.       — От лица редакции газеты «Ежедневный Пророк» позвольте выразить нашу глубокую признательность за…       В открытое окно влетела белая сова с письмом в клюве и прервала вялый процесс составления благодарственного письма. Гермиона раскрыла ладони и поймала конверт, падающий на неё сверху. Покрутив почту в руках, она сверила адрес: «Риджент-стрит, 51» и «от главного секретаря мисс Гермионе Грейнджер».       Изучив содержимое письма, Гермиона не нашла никаких особо важных новостей, какие вынудили бы её отвлечься, за исключением некоторых вопросов о публикации ближайших выпусков. Решив ответить секретарю позже, она продолжила диктовать речь своей маленькой помощнице, но нежданный стук в дверь взволновал, и кофе стал поперёк горла.       Бросив всю работу, она поспешила к двери. Не с первого раза замок смогла прокрутить — рука почему-то не слушалась, а пальцы заплетались между собой.       Отомкнув замок и потянув дверь на себя, она почувствовала, как клокочет сердце. Но через миг оно замерло, перестав биться, когда Гермиона увидела гостя на пороге своей квартиры.       — Мистер Хофман… — с облегчением проговорила она. — Я совсем забыла, что у нас назначена встреча. Проходите.       — День добрый, мисс Грейнджер, — он не спешил переступать порог, кивнув в знак приветствия. — На самом деле, я не планировал засиживаться. Заглянул к вам по пути в офис.       — Я вас понимаю, — ответила она, придерживая открытую дверь возле себя. — Мой офис временно расположился дома, поэтому иногда позволяю себе согрешить лишней чашечкой кофе или чая.       На её лице возникла слабая улыбка, и Гермиона слегка поджала губы, намекая тем самым, что ей тоже не очень-то нравится прохлаждаться. Мистер Хофман мельком глянул на рабочий стол, пикси и стынувший кофе, видневшиеся через коридор, и расхохотался.       Это было короткое, но очень приятное и нужное ей сейчас отступление перед важной темой.       — Собственно, хотел обсудить лично, как прошла встреча с мистером Малфоем?       Как по щелчку пальца, Гермиона окунулась в события недельной давности — не головные боли высасывали из неё душу, а мрачность произошедшего, хотя она ложно убеждала себя в обратном. Прислонившись виском к двери, она взглянула на адвоката неутешительно, и даже могла ничего не рассказывать — всё стало бы понятно по глазам.       — Безрезультатно, сэр. С такой категоричностью, увы, я тоже столкнулась впервые. Господин Малфой непреклонен и не собирается изменять своим принципам. Очень жаль, что я не решилась сказать ему главного лично.       — Что ж вы так трагично… — покачал головой адвокат. — Вы больше не можете с ним связаться?       — К сожалению, больше нет, — Гермиона отклеилась от двери и выпрямилась. — Я уже воспользовалась своим рабочим положением.       Хофман тяжело вздохнул, и этот вздох тоже был красноречивее его слов.       — Да, я тоже попал под это ограничение. И без веских оснований не имею права на посещение.       — Разве это законно?       — Разумеется, нет, — с чувством ответил мужчина. — Азкабан ограничил визиты по желанию и оставил формальные встречи на случай, если поднимется спорный вопрос. Как вы понимаете, ещё ни разу после суда мне не удалось встретиться с моим клиентом, поэтому законно — не законно, а вряд ли мы, простые смертные, им что-то докажем.       Гермиона не ожидала почувствовать что-то тёплое и одновременно ноющее в районе груди, похожее на самую настоящую тихую злость.       — Как будто этим запретом они специально его душат…       — Хм, вы говорите о том, что они перекрывают ему источник радости? — Хофман, привыкший к деловому стилю общения, оказался не готов услышать что-то подобное от Гермионы, но эмоционально согласился: — Вы полностью правы, и нам обоим ясно, почему они это делают. Однако прошу вас, мисс Грейнджер, не теряйте надежды. Будем оставаться на связи, двери моего офиса всегда для вас открыты.       — Я благодарна вам, сэр, но считаю — нужно оставить эту затею. Вероятно, мистер Малфой сам знает, как ему будет лучше.       — Не могу возразить, но если что-то будет известно, я вам сообщу.       Гермиона только кивнула — скупо и неуверенно. Если адвокат в замешательстве и не знает, как действовать дальше и какой дорогой идти, то откуда у неё могут взяться надежды? К тому же, когда эти надежды отобрал у неё сам Малфой.

***

      Прошло больше месяца с тех пор, как Гермиона в последний раз виделась с Хофманом. Она уже перестала надеяться, что он даст о себе знать, как вдруг получила от него письмо с просьбой прийти к нему в офис.       Этим же днём она отставила рабочие дела в сторону и аппарировала на встречу, которая могла сулить как хорошие новости, так и плохие. Никакой конкретики он ей не дал, а лишь предупредил, что встретит на входе.       Когда туфли коснулись уличной плитки, а ветер аппарации стих под её ногами, первое, что увидела Гермиона — не помпезность постройки тех времён или толпу прохожих в центре старого города, а адвоката, спешившего к ней от входной двери, которая была раза в два выше человеческого роста.       — Сэр, совсем не обязательно было меня встречать, я бы разобрала дорогу, — вежливо улыбнулась Гермиона, пожимая руку в приветствии. — Или новости срочные?       — И да, и нет, мисс Грейнджер, — сказал он, а затем указал на большие окна с занавесью на втором этаже здания. — Мой офис находится вон там. Здание построено ещё в прошлом веке, вы удивитесь, какие здесь лабиринты! А новости действительно важные.       Хофман не стал задерживаться на улице и пригласил её пройти внутрь, рукой указав на постройку. Он придержал дверь и зашёл следом за Гермионой, но она то и дело оборачивалась на него, чтобы услышать продолжение.       — Недавно мне пришло письмо, — дальше заговорил он, ступая по коридору, уходящему в темноту. — Азкабан со мной связался и сообщил, что возникла достаточно выгодная ситуация для обеих сторон.       Сердце подскочило к горлу и забилось чаще — Гермиона ухватила надежду. Её глаза засияли, и она не скрывала, как рада слышать то, что, возможно, ещё не оправдает её ожидания, но уже даёт мизерную, самую крохотную надежду в её изнывающей от тоски груди.       — Мистер Малфой согласился на сделку? — спросила она в нетерпении, совершенно не запоминая ни коридоры, ни путь, ни обстановку. Сейчас ничего не имело значения, кроме короткого ответа адвоката.       Однако его лицо заметно омрачилось, и он не решился ответить сразу, будто побоялся ранить своими словами и погасить счастливый блеск её глаз.       — К несчастью, он не изменил своего решения, — с трудом сказал Хофман и ускорил речь, дабы на плохое наложить хоть что-то светлое: — Однако он передал важные записи, которые будет интересно изучить и вам.       — Записи? — голос её почти стих, оставив в воздухе лишь горькое эхо невысказанных слов и огорчения.       — Да, и я бы хотел, чтобы мы с вами их обсудили и решили, что делать с ними дальше, — Хофман распахнул двери своего кабинета и позволил Гермионе войти.       Лучи солнца из большого окна ударили по глазам и на мгновение ослепили её после лабиринтов тёмных коридоров.       Сделав пару неуверенных шагов, Гермиона замедлилась: у окна, спиной к ней, стоял человек, погружённый в созерцание кипящей жизни внизу, на улице, у главных дверей здания. Она сощурилась, пытаясь рассмотреть его сквозь пелену в глазах, а сердце бешено заколотилось у рёбер от предчувствия.       Шаг.       Ещё шаг.       И Гермиона полностью остановилась, вросла в пол намертво, не имея над собственными ногами власти. Скрестив руки за спиной, он развернулся к ней, когда перестук каблуков стих. Её непонимающий взгляд заскользил по его непроницаемому лицу, рубашке с неизменно закатанными рукавами, спускался вниз, к брюкам, и поднимался обратно к глазам — и она не верила, что это реальность, а не плод её воображения. В голове проносились тысячи мыслей и вопросов, на которые не было ответов. Не было ничего — у неё полное оцепенение.       — Драко? — вялый голос дрогнул от эмоций. — Как? Ты…       Уголок его губ слегка приподнялся, а взгляд из нечитаемого стал по-доброму лукавым, словно Малфой именно этого и добивался от их неожиданной встречи и теперь был полностью удовлетворён.       Где-то на фоне, словно эхо из потустороннего мира, раздался голос адвоката:       — Мистер Малфой попросил меня привести вас сюда и ничего не говорить, мисс Грейнджер. Уж простите… Буквально вчера вечером его освободили досрочно, повторный суд был в закрытом порядке. Мы хотели как следует подготовиться к вашей встрече.       Голос Хофмана звучал в её голове как будто издалека, а она непрерывно смотрела на Малфоя, в его внимательные и не менее пытливые глаза с проблеском искреннего воодушевления от встречи. Она ощутила, как растерянность внутри неё сменилась порывом, который подталкивал её броситься к нему; как онемели кончики пальцев от непреодолимого желания сорваться с места; как выпрыгивало сердце из-за переполняющих чувств, но она стояла.       Стояла, не зная, как реагировать.       — Это правда, Грейнджер, — заговорил Малфой и показалось, что будто только для неё. — Я вернулся домой, где меня ждут.       Одной фразой он будто нажал на важную кнопку в её душе, отчего Гермиона непроизвольно усмехнулась, совсем того нехотя. Почему, чтобы услышать эту правду из его губ, нужно было пройти через столько препятствий?       — Я так злилась на тебя… — тихо, словно ему необязательно это знать, а оно вырвалось. — Мерлин, как же я возненавидела тебя в тот день…       — А сейчас? — улыбнулся он, ни разу ей не поверив.       — А сейчас ещё больше, — и она не сумела сдержать пробивающуюся улыбку.       Их разделяло расстояние, которое никто не решался сократить.       — Понимаю, правда оказалась грубой, зато с тобой я был честен. Видишь, я здесь, чтобы искупить вину.       За спиной послышались негромкие шаги и звук притворяющейся двери — Хофман незаметно покинул кабинет, когда понял, что беседа перерастает в личный разговор. Внутренний порыв не утихал, и он подтолкнул Гермиону сделать несколько медленных и неуверенных шагов навстречу, словно чем меньше между ними расстояние, тем проще справляться с этой ломкой.       — Ты сделал то, что они хотели? — ей одновременно хотелось услышать и да, и нет. Теплилась надежда, что если он здесь, то это ещё не означает потерю всего, что было для него важно.       — Я признал вину, — немногословно сказал он и попытался показать ей ободряющую улыбку, но не вышло. Не удалось сгладить момент. Малфой хотел заполнить тишину между ними, поэтому вывел руки из-за спины, демонстрируя на одном из запястья тонкий браслет, плотно прилегающий к коже с зажившими рубцами. — Но не всё так плохо: теперь у меня есть эксклюзивное украшение, мало кто может им похвастаться. Хочешь посмотреть?       Гермиона ощутила облегчение, только потому что нашла предлог подойти к нему ближе и рассмотреть браслет, но одновременно почувствовала, как не может надышаться — то ли воздуха становилось меньше, то ли она забыла, как правильно дышать. Этот браслет на его руке будто всемогущий — он дал свободу, но забрал всё, чем жил Малфой последние годы. И вроде бы он еле видно улыбался, не позволяя ни себе, ни ей впадать в сопливые чувства, но Гермиона считывала то, что было скрыто за натянутой улыбкой, и, кажется, скорбела вместе с ним.       Она мягко прикоснулась к его руке и невесомо провела пальцами по зачарованному металлу — напоминанию о высокой цене, отданной за то, чтобы сейчас он стоял с ней рядом. Ему придётся носить его ещё несколько лет, каждое утро, открывая глаза, видеть металл на своём теле и возвращаться мыслями ко всему, через что он прошёл.       Зато он на свободе.       Не страдает от кашля из-за влажности в промозглой камере. Не мучается от бессонницы и одиночества. Не терпит ноющую боль от ран на запястьях и холод наручников.       — Ерунда редкостная, — прозвучало абсолютно серьёзно, без иронии и сарказма. Он заговорил откровенно.       Гермиона взглянула на него.       — Это не имеет значения… Несмотря на трудности, я просто рада, что всё закончилось, — её слова были настолько искренними, что не имели ничего общего с тем, что она говорила ему раньше.       — Поздравишь меня?       Он слабо улыбнулся и раскрыл руки, наплевав на всю недосказанность между ними, которая сохранялась по-прежнему.       Всего на миг замешкавшись, Гермиона прильнула к его груди, обвив руками его торс. Он обнял её за плечи, и она осознала, что во всех страстях, диких эмоциях в постели и агонии прошлых отношений им было не до простых объятий — таких человеческих, душевных и тёплых. Таких, что окутывали чувством спокойствия, а не предвещали одержимость друг другом, которая закончится под утро усталыми поцелуями в кровати.       Простые объятия ощущались неловко.       Будто перед тем, как обнять, они должны были объясниться друг другу. В слоях одежды они оказались друг другу ближе, чем когда оба были полностью обнажены, и это ощущение не могло остаться простым фактом, оно требовало объяснений и долгих разговоров о том, что они будут делать с этим дальше.       Когда Малфой крепче прижал её к себе, Гермиона перестала думать — как если бы он услышал её терзающие мысли и заставил их замолчать.       Гермиона закрыла глаза, слыша стуки его сердца: они были спокойными, равномерными и тихими, нигде не тревожными, будто он действительно почувствовал себя дома и расслабился.

***

      Огонь, словно танцуя, наполовину освещал комнату, в которой не горел ни один канделябр.       В воздухе витали ароматы пряного огневиски и вина, а ещё проносились лёгкие нотки сладкой ванили — именно такой запах сохранялся в её квартире, потому что она любила зажигать ароматические свечи по вечерам.       Малфой сделал глоток огневиски и неспешно обвёл взглядом гостиную — в этот раз он сделал это вдумчивее, чем когда только зашёл в её новую квартиру. Он рассматривал интерьер и разбирал его на детали. Гермиона заметила, что его взгляд особенно долго задерживался на породах дерева, из которых на заказ была изготовлена мебель. Сколько она его знает, он всегда являлся ценителем хорошего вкуса в одежде, интерьере и еде, поэтому замечал, когда этот вкус проявлялся у других.       — Главные редакторы нынче достойно зарабатывают, — оценил Малфой с игривой интонацией в голосе, косо взглянув на Гермиону, прячущую улыбку в бокале.       Улыбалась она больше от ощущения, что узнаёт прежнего Малфоя: те же переливы голоса, в которых слышишь вилявые нотки, те же глаза с блеском умеренного кокетства, как и в прошлые годы, когда он позволял себе таким образом привлекать её внимание и смущать, та же уверенная улыбка без примеси надменности.       Она его узнавала, но вместе с тем ненароком вспоминала дни, когда их связывали слишком личные отношения. Годы прошли, обстоятельства поменялись, отношения серьёзно изменились, а привычка отвечать ему ласковым взглядом осталась.       Они раскрепостились под несколькими глотками алкоголя и, казалось, что забыли главное — то время давно ушло. Возможно, оба притворились и намеренно вытеснили из памяти время, когда жили порознь, чтобы сейчас купаться в сладком самообмане и наслаждаться прекрасным дежавю, поскольку это проще, чем разговаривать о настоящем.       Гермиона чувствовала себя комфортно, сидя полубоком на диване рядом с Малфоем: она поджала ноги и удобно уложила согнутую руку на изголовье, и на каждую его несмешную фразу всё равно хихикала, робко опуская глаза. Был ли это отголосок прошлого или так сказался алкоголь, а может — абсолютный покой на сердце, вызванный осознанием, что проблемы остались позади, но в этот момент ей было хорошо. Смеяться с ним, кокетничать и не думать о мире за пределами гостиной — как собственный островок спокойствия, на который она снова попала спустя годы.       — Главные редакторы нынче разочарованы, — ответила Гермиона, покрутив ножку бокала в руках. — Оказалось, что сам путь был интереснее конечной цели, о которой я долго грезила.       Малфой слегка приподнял бровь, изобразив на лице эмоцию повышенной заинтересованности, и сел также полубоком, расслабленно оперев руку на изголовье. Он хотел поговорить лицом к лицу.       — А с этого места поподробнее, — притворно заговорил он. — Неужели я оказался прав?       — В чём? — она не припоминала, чтобы он как-то высказывался о её стремлении полностью посвятить себя карьере.       — Забыла? После первой ночи вместе ты заговорила о конкурентах. До сих пор смеюсь с этого момента. Я тогда сразу сказал, что твоя гонка за карьерой приведёт тебя к разочарованию, потому что соблазняешься ты только от процесса.       — Мерлин… — Гермиона покраснела и от его многозначительной улыбки, и от неоднозначной фразы, и от образов в голове, которые отчётливо всплыли в её памяти.       В тот день они впервые разрешили себе быть чуточку неправильными, поддались искушению после министерского корпоратива и оказались во власти долго копившегося соблазна. Перебрали оба, но Гермиона так особенно: незадолго до мероприятия её сместили с проекта, который она готовила на протяжении года, по защите писки от соколов и ястребов в труднодоступных лесах, а на роль ответственной взяли неопытную особу, не знающую даже элементарных принципов охраны природы. Гермиона тогда думала, что та проплатила себе место, и запивала злость сначала эльфийским вином, а потом и огневиски из стакана Малфоя. Он первый заметил, что весь отдел теряет Грейнджер, и понял — ему необходимо вмешаться.       Вмешался он, конечно, нестандартным способом, но не менее действенным. Замечания на неё не действовали, а вот лёгкий флирт сработал безукоризненно. Гермиона сама посчитала, что алкоголь — дело спорное, а вот переспать с бывшим врагом — достаточно смело, и от рабочих мыслей отвлечёт на славу.       Так-то в его постели она действительно не думала ни о чём, кроме него, его тренированном теле и поцелуях, которые уносили голову в несколько раз лучше крепкого алкоголя, потому что адреналин выплёскивался в кровь от одной только мысли — она с Малфоем. Чёрт возьми, её целует и хочет Малфой.       Но после бурной ночи Гермиона, как ни в чём не бывало, укрылась одеялом до шеи и начала жаловаться, как осточертело ей взяточничество и как сильно она желает утереть нос всем, кто сомневается в её способностях. Малфой смотрел на неё широко раскрытыми глазами и думал, что она издевается: куда делась запыхавшаяся девчонка, которая недавно стонала в постель, чтобы не разбудить соседей?       Он тогда откровенно посмеялся и сделал вывод — её заводит только процесс. Все эти объятия и долгие разговоры с сигареткой на его груди после секса ей не интересны.       А Гермиона никогда ему не лукавила: именно так, сигаретки после секса на его груди занимают много времени, а ей домой бежать надо, отчёт дописывать. К её удивлению, Малфой и сам был согласен на регулярные встречи несколько раз в неделю и не собирался мешать ей дописывать отчёты, но в первую их ночь сказал, что когда-нибудь она сильно разочаруется от такой неугасимой гонки за должностью, карьерой и конкурентами.       Потом эти слова Гермиона благополучно забыла, потому что в корне с ними не согласилась. Потом и сигаретка на его груди всё-таки была скурена. Потом даже несколько должностей было сменяно, но правда из его уст как закрепилась в воздухе, так и оставалась висеть непонятой ею истиной долгие годы, пока Малфой вновь её не напомнил.       Закрывая лицо ладонью, Гермиона смеялась, вспоминая, как всё начиналось: и стыдно, и неловко одновременно, но больше всего её смущало, что Малфой помнил многие детали того времени и заставлял её разделять эти воспоминания с ним.       Стало быть, он очень хотел видеть, как румянец заливает её щёки, а в глазах, которые она упорно прячет, отражается их общее прошлое. Но оно казалось Гермионе настолько развратным — Мерлин, чего только они друг с другом не делали, — что проще было запить смущение алкоголем и выдерживать натиск воспоминаний на лёгкую голову. Поскольку Гермиона была уверена — Малфой не отстанет и заставит её вспомнить ещё не одну ночь.       Убеждённая в неэффективности вина, она без спроса взяла его стакан и глотнула огневиски. Её улыбка немного померкла: Гермиона увидела, как улыбается Малфой, молчаливо наблюдая за её совестливыми метаниями.       — В чём дело? — спросила она, неуверенно сжимая и его, и свой бокал.       — Я бы не советовал пить из моего стакана, это плохо заканчивается, — подперев голову кулаком, он смотрел пристально и загадочно.       Непроизвольно сглотнув, Гермиона замолчала. Потом совсем поутихла и перестала ёрзать и содрогаться от хихиканий под его красноречивым взором.       Не отрывая от него взгляд, она ещё раз пригубила огневиски, но теперь каждое её движение — медленное и плавное.       Малфой усмехнулся одной стороной губ.       — Надеюсь, что закончится чем-то приятным, — проговорила она вполголоса, чувствуя, как крепкий алкоголь согревает горло. И мысли, и тело. А ещё говорит за неё.       Когда Малфой, не меняя позы, протянул руку к её лицу и коснулся подбородка, Гермиона не шелохнулась. Позволила ему сделать то, что он задумал, но расплатилась рваным выдохом. Большой палец скользнул по её губам, стирая каплю огневиски, и Гермиона невольно раскрыла губы совсем на чуть-чуть, поддаваясь знакомому чувству, которое всегда отзывалось на его нежность.       Она могла забыть многое, но только не то, как им хорошо было вместе.       Бережность в его движениях присутствовала всегда, и начиналось всё чаще всего с игр взглядами, но нежность перерастала в аппетит, и затем он подталкивал их оставлять все силы в страстном желании обладать друг другом. Пока оба не рухнут на кровать от усталости…       Им было хорошо вместе в пределах два на два метра.       И Гермиона боялась, что тот сценарий они отлично выучили и повторят его ещё раз, что остынут сразу, как только в воздухе задымится сигарета, а в комнате станет привычно тихо. Но одновременно с тем она нестерпимо желала испытать с ним это «хорошо» ещё раз.       И сейчас мягкое прикосновение его пальцев к коже ей слишком знакомо.       — Грейнджер, — позвал Малфой, наблюдая, как она тонет от одного безобидного жеста, — у тебя, случайно, не завалялся очередной отчёт? Может, сразу допишешь?       — Больше никакой работы, — с придыханием ответила она. Её уносило в запретный мир искушений. — С меня хватит.       Он медленно приблизился к ней. Замер на мгновение, когда почувствовал её дыхание на своей коже. Его рука, словно пёрышко, едва ощутимо поглаживала её лицо, а взгляд держал её глаза, как в ловушке, не давая ей шанса их опустить.       — Значит, я, наконец, могу забрать твоё внимание?       — Только если ты готов уделить мне всё своё, — ответила она.       — С большим удовольствием.       Первое прикосновение его губ к её губам вызвало волну трепетного возбуждения, прокатившуюся по всему телу. Что-то родное, но в то же время забытое. Совершенно неестественное и одновременно привычное. Точно незнакомое, но и изученное.       Поцелуй разблокировал не воспоминания, до этого уже крутившиеся в её голове, а ощущения, уже когда-то пережитые. Сколько раз она пыталась представить их в мельчайших подробностях — это было невозможно, а сейчас, уловив в его губах вкус прежнего удовольствия, Гермиона задохнулась от накативших чувств. Раскрыла свои губы, чтобы потом перехватить его и углубить поцелуй.       Нежность перерастает в аппетит — она помнила. Но движения их губ сейчас походили на заигрывание без доли похоти. Гермиона сдавливала чёртовы стаканы в руках и отвечала Малфою также чутко и заботливо, но не менее голодно, ощущая его пальцы в своих волосах.       Но когда он плавно разорвал поцелуй и немного отстранился, чтобы перенять стаканы из её рук и поставить их на пол около дивана, с гулко стучащим сердцем Гермиона осознала нечто важное — ещё никогда их поцелуй не переполнялся заботой друг о друге. Будто до этого каждый удовлетворял свои потребности и желания, пользуясь чужими телами. Либо она целовалась с ним настолько слепо и эгоистично, что не смогла почувствовать раньше, что он умеет целовать её иначе.       Не успел Малфой занять прежнее положение, как Гермиона, охваченная желанием испытать нечто совершенно новое, с порывом подалась вперёд и прильнула к его губам. Она хотела вновь ощутить то приятное тепло, которое разливалось по её телу от всего, что он с ней делал, и которое она никогда до этого не испытывала.       Сквозь смазанный поцелуй Малфой даже усмехнулся и притянул её к себе, а Гермиона забралась на него сверху. То тепло в теле превращалось в огонь, побуждающий её быть ненасытной, но она жаждала ублажить Малфоя, а не себя.       Он отвечал на поцелуй, но отпрянул, когда её пальцы начали терзать пуговицы его рубашки.       — Ты всё такая же, Грейнджер, — с полуулыбкой прошептал он. — Хотя… в чём-то сейчас ты нравишься мне гораздо больше.       Приложив палец к его губам, она зашипела, указывая, что разговоры — это последнее, что им нужно делать. Не теряя улыбки на лице, он поднял раскрытые ладони на уровне головы и смолк, разрешая ей закончить начатое. Последние пуговицы она едва не надорвала, а когда полностью расстегнула рубашку, её руки, словно пламенем, заскользили по его торсу, вырисовывая каждый мускул и рельеф. Его тело было словно высечено из мрамора, с чётко очерченными линиями и буграми мышц, которые перекатывались под кожей при каждом движении.       Гермиона в блаженстве выдохнула.       Мерлин, как она скучала.       По его запаху: он пахнет как истинный победитель, который знает цену своим успехам и не боится рисковать. Он пахнет дорогим парфюмом с нотками кедра и мускуса, источает уверенность, которая исходит от него волнами.       По его телу: оно словно создано, чтобы им любоваться. Каждое прикосновение пробуждало в ней трепет, и ей не терпелось снять с него одежду.       Она скучала по нему. И по прошлой себе, когда она была с ним.       Ни с кем другим она не становилась бессовестной девочкой, которая не обдумывала свои действия наперёд. Он принимал всё, что она делала и чего хотела. Научил раскрываться с ним и любить каждую из своих сторон, даже если на следующий день хотелось прятать лицо в ладонях от стыда. Он принимал всё.       И он желал именно такую — раскрёпощенную, уверенную, страстную.       Глядя ему в глаза, она коснулась пуговиц на своей рубашке. Расстёгивала одну и спускалась к следующей, пока не показался верх нижнего белья. Малфой смотрел на сие представление и держал слабую улыбку, но себя сдержать не смог, когда через время с её плеч соскользнула рубашка. Он подался вперёд и столкнулся губами с её, увлекая в поцелуй и плавно сдвигая бретельки лифа в стороны. Затем они податливо скатились с её плеч. Его руки нежно блуждали по её телу, а губы с каждым поцелуем спускались к шее. В какой-то момент Гермиона тихо ахнула, когда застёжка на белье расстегнулась, а укус на шее вызвал приятное ощущение лёгкой боли.       Она ненавидела засосы — видный указатель на её принадлежность кому-то, но сейчас хотела ими покрыться, только бы показать Малфою — она вся для него.       Её повело немного назад, когда его губы спустились к ложбинке груди и мягко сомкнулись на коже, оставляя влажный след. Голову кружило то ли от поцелуев, то ли от выпитого алкоголя — или это всё сокрушительная смесь, но Гермиона медленно растворялась в его касаниях и ласке. Она придерживалась за его плечи, сомкнув глаза, а разум словно парил за пределами физического тела, создавая ощущение невесомости.       Затем неожиданный наклон в бок — и она вцепилась в его шею машинально, ещё не подозревая, что он собирается уложить её на диван. Голова промяла подушку, и на несколько секунд ощущение полёта только усилилось, но вскоре исчезло. Не раздумывая, Малфой потянул за бегунок молнии на её брюках и, быстро стянув их, полностью раздел Гермиону.       Он уже не ждал, когда она сделает с ним то же самое.       Раздалось бряцание ремня, и затем Малфой наклонился к Гермионе, которая всё это время смотрела на него снизу вверх с нескрываемым желанием. Воздух между ними сгустился, а секунды предвкушения стали подобны царапинам на коже — каждый участок тела ныл от ожидания главного.       Ощутив плавное движение внутри себя, Гермиона протяжно выдохнула, но после выдоха губы не сомкнула — учащённо задышала через рот. Посмотрела ему в глаза с мольбой, собираясь шёпотом попросить:       — Пожалуйста, сделай…       Прерывая невысказанную просьбу, он легонько провёл большим пальцем по её губам и улыбнулся.       — Я знаю, как тебе нравится.       Его движения бёдер были нарочито медленными, как будто он хотел, чтобы каждый момент этой оды нежности отпечатался в её сознании. Наслаждение разлилось по телу горячим потоком, а по коже будто пробежали электрические импульсы. Гермиона сомкнула веки и издала тихий стон, похожий на мурлыканье, когда почувствовала, что он безошибочно помнит, как ей нравится.       И Малфой не спешил, видя, как она только распаляется от его чуткости. В неторопливом темпе она ощущала его полностью. Её чувства обострились: Гермиона стала более чувствительной к прикосновениям, а мир вокруг словно тоже замедлился, помогая ей сосредоточиться на этом мгновении. Ей нравилось, как внизу живота нарастает возбуждение, и она хотела продлить этот момент до самого конца, пока энергия внутри не переполнит настолько, что побудит отдаться процессу без остатка.       Когда она закусила губу и с каждым частым выдохом издавала прерывистый звук наслаждения, Малфой не смог продолжать пытку, которая одновременно сладко разжигала и невыносимо мучила обоих. Поймав своими губами её губы, он постепенно наращивал темп, собирая её выдохи, теперь более поверхностные, на своей коже.        Тело наполнялось энергией, которая рвалась наружу, но не могла найти выхода. Гермиона сдерживала эту энергию в себе, удлиняя момент их удовольствия и отвечая на глубокий поцелуй небрежными движениями губ. Их близость — забота друг о друге, и оба это чувствовали.       Гермиона больше не могла сдерживать свои желания. Она ощутила высшую точку напряжения и отпрянула от губ Малфоя, вжавшись головой в подушку, крепко зажмурив глаза. Волна наслаждения прокатилась по её телу, словно мощный прилив, который захлестнул с головой. Время остановилось, и она словно растворилась в этом моменте, чувствуя, как сливается с бесконечным блаженством. Это было не просто удовольствие, а настоящее погружение в рай, где каждая секунда казалась вечностью.

***

      Она боялась, что сценарий повторится.       Боялась, но лежала в кровати на его груди и разрешала его пальцам медленно блуждать по её щекам, касаться ушка и зарываться в волосы.       Прошло достаточно времени, чтобы выровнять дыхание и отдохнуть, но Малфой продолжал лежать с ней и гладить её кожу, молчаливо думая о своём. Гермиона предполагала, что момент, когда он соберётся уходить, слишком близко, что ещё пару тихих минут, и он встанет, заберёт одежду с дивана, оденется и уйдёт, объяснив, что семья в мэноре ждёт его на ужин. Ведь они скучали. Наверно, также сильно, как и она.       Но это спокойное время с ним хотелось растянуть бесконечно, и если бесконечно — это одна заключительная сигарета на двоих, то Гермиона готова пойти на сделку со временем и предложить Малфою закурить.       Она неспешно приподнялась на локтях и попыталась слабо улыбнуться, чтобы беспечной улыбкой смести все подозрения о её меланхоличных рассуждениях в голове. Несмотря на полумрак, она сразу увидела, что он будто тоже только вернулся из своих рассуждений и с опозданием ответил ей усталой улыбкой.       Не прикрываясь одеялом, что укрывало её до груди, она потянулась через постель к тумбочке и услышала за спиной негромкий голос, показавшийся ей бесплотным:       — Куда на этот раз?       Гермиона обернулась на обращение слегка растерянной, но потом поняла, что он всего лишь неочевидно шутит, и расслабилась.       — Хочу кое-чем тебя угостить.       Вынув из тумбы открытую пачку, наполовину заполненную сигаретами, она вернулась к нему и присела рядом, поджав ноги, но одеялом всё же немного укрыла голое тело. Ей хотелось видеть его глаза, по которым она научилась читать его настроение.       — Хранишь сигареты близко к кровати? — спросил он почти без эмоций, и Гермиона напряглась. — Кому-то ещё, кроме меня, их предлагаешь?       Она буквально ощутила, как замерло сердце. Однако едва заметная усмешка на его лице вернула её к жизни, и Гермиона улыбнулась в ответ слегка вымученно.       — Не шути так, — проговорила она тише, чем всегда, и голос в конце фразы будто растворился в пространстве. — Это было не к месту.       Она улеглась под боком и положила пачку на его обнажённую грудь, как бы без слов предлагая удлинить вечер. Малфой взял её, лишь чтобы убрать со своего тела и забыть где-то в пышном одеяле.       — Не надо, Грейнджер, в последнее время меня от них отвернуло.       Возникло ощущение, что скоротечное время ускользает вместе с выброшенной в сторону пачкой сигарет. Обычные сделки, бывает, срываются, что уж говорить о сделке со временем. У неё не получается насильно растянуть часы.       Гермиона сжала губы, и сама не заметила, как вышла эта очевидная эмоция разочарования на лице. Малфой не увидел этого, он только почувствовал, как коротким ноготком бездумно вырисовываются невидимые узоры на его руке, спускаясь к браслету и поднимаясь обратно к тылу ладони.       — Драко? — тихо позвала она, нарушая тишину, в которой, как ей казалось, много невысказанных слов. — Ты до сих пор считаешь, что мы способны только на хороший секс?       — Если бы я так считал, то до сих пор находился бы в Азкабане. Ты с самого начала знала, чего я хотел и что на меньшее был не согласен.       Её накрыло досадное чувство, возникшее от неприятных воспоминаний: тем вечером она проявила слабость и оставила после себя слишком громкие слова, которые Малфой помнил до сих пор. И она. Конечно же. Она больше всего корила себя за сказанное. Эти слова ранили её сильнее, чем его, хотя предназначались ему. Она знала только один способ излечиться — сказать правду сейчас и очистить совесть. Приподнявшись, Гермиона обернулась на него и посмотрела ему в глаза.       — В последний вечер я тебе соврала… — неуверенно начала она. — Не было никаких других проблем от наших встреч, кроме одной: я почувствовала, что начала влюбляться, и испугалась.       Она увидела, что он никак не изменился в лице, будто на самом деле давно всё знал. Но когда доля снисхождения показалась в его взгляде и он прикоснулся к её щеке, изобразив слабую улыбку, Гермиона с уверенностью поняла, что глупой всё это время была только она.       — Грейнджер, понадобилось столько лет, чтобы ты призналась в этом себе, а не мне. Страшно подумать, как ты жила в бесконечном самообмане всё это время и умудрялась спать спокойно. Лично я ещё тогда понял, что это практически невозможно, — его голос был таким насмешливым и беззлобным, что Гермиона смутилась, ощутив, как щеки наливаются краской.       — Если тебя это успокоит, то — спокойно я не спала.       Малфой усмехнулся так, будто готов был рассмеяться.       — То, что ты испугалась, я понял сразу. Так и что изменилось с того времени?       Гермиона посмотрела ему в глаза проникновенно, чтобы даже робким взглядом попросить прощение за свои страхи и неуверенность, которые потянули за собой череду других событий и запутали их на долгие годы.       — Я больше не хочу тебя отпускать.