Мама

Стрелки на часах застыли — давно уже пора было сдать в ремонт, но мать так и не решалась, ведь часы показывали время без двадцати семь. Именно тогда пропала её ненаглядная Анечка. Женщина до сих пор помнила этот день как вчера. У девочки были две туго заплетённые косички, белая мягкая шапка, аккуратная совсем новенькая куртка белого цвета и такие же белые сапожки. Лишь ярко-красный шарф сильно выделялся среди все этой белой одежды, от чего правда девчонка издалека походила на снеговика, сошедшего со страниц детских книг. — Долго не задерживайся у подружки, — причитала мать, несмотря на то, что эта самая «подружка» жила через пару домов от них. Но матери, после ухода отца сделавшей всем смыслом своей жизни дочку-Анечку, было плевать. — Помню-помню! Мы с Таней уроки вместе сделаем и я к тебя тут же приду! — уверяла тогда девочка, завязывая шнурки на ботинках, на что рядом стоящая женщина лишь качала головой: — Ой, знаю я, как вы уроки делаете! Небось опять журналы всякие читать будете? Ах, негодницы! — хоть она говорила мягко, но железные нотки строгости все же были заметны. — Ну мама! Обещаю, через часик уже буду тут! Всё, люблю тебя! — воскликнула девочка, улыбаясь, выбегая из старенького деревенского домишки.

***

Но Аня не вернулась ни через час, ни через день. Мать бросилась было бить тревогу, а дальше были поиски и расспросы той самой Тани, но та лишь пожала плечами, говоря, что Аня так к ней и не зашла. Она уж думала, что девочка, как всегда забыла о назначенной встрече, потому и не стала звонить тёте Свете, спрашивая, где же её дочь. А после так же начала разводить руками и милиция, ведь оперативники ничего не нашли кроме как окровавленную шапочку в кустах возле леса и больше ничего: ни крови, ни следов — ничего. Словно девочка исчезла, как будто её никогда и не было вовсе. Мать, для которой вся жизнь сосредоточилась на дочери Ане, словно у захудалой планеты, вращающейся вокруг солнца, её существование было полностью посвящено ребёнку. У неё, казалось, было сто с лишним альбомов, запечатлевших почти каждый вздох дочери, и теперь она впала в отчаяние. Она с раннего утра до поздней ночи сидела в милиции, следя как люди в форме работают. Те иногда подшучивали, мол, может ей устроиться охранником, раз она даже раньше их приходит? Женщина лишь стискивала зубы, сдерживая свои потоки ярости и оскорблений. Временами та ходила по улицам, взгляд её в такие момент был пуст, она словно была не живая и лишь повторяла одно и то же: «Где же моя Анечка?» — проходящие мимо люди либо с жалостью смотрели на ту, либо же перешептывались, называли сумасшедшей, и даже прятали детей от неё — мало ли что в больную голову взбредёт?

***

Очередная зимняя ночь, многие люди уже спешно бежали домой, оно и понятно — новый год уже громко стучал по входной двери, держа за руку снегурочку с дедом морозом, обещая точно быть лучше, чем предыдущий. Уже где-то вдалеке даже пару раз взорвались красочные салюты, раскрашивая чёрное ночное небо в яркие цвета. Где-то даже пахло мандаринами с елью, а где-то вдалеке детишки с громким криком катались на саночках, спускаясь то со снежной горки, то по крутому спуску к речке. Но женщина не замечала этого, она лишь сидела на холодной местами даже «украшенной» белым снегом лавочке, её нос и щеки были уже красные от холода, а пальцы рук замерзли настолько, что казалось, ударь по ним кто молотком, и они бы в мгновение ока рассыпались на кусочки. Но горющей матери было плевать на то, как же сейчас больно её телу, как же сильно болят щеки от холода и слез, как же неприятно обжигает морозный воздух лёгкие, будто бы коля те маленькими иголочками. Ведь душевные раны заставляли не замечать эту боль, как будто если женщина достаточно настрадается, её девочка выбежит к ней, как всегда весело улыбаясь и стряхивая со своих ботинок снег, ведь как всегда та упала в сугроб, катаясь на санках. Но чудо даже в новогоднюю ночь упорно не хотело приходить. Правда неожиданно, будто летний зной в декабре, её вывел из ямы печали чей-то веселый и добродушный голос: — Что с тобой, девица? Что с тобой, красная? — ласково говорил мужской голос, осторожно ложа руку в руковице на плечо женщины. Та мгновенно обернулась в сторону незнакомца, рассматривая его своими заплакаными глазами. На неё смотрел странный мужчина в маске деда мороза, за которой не было видно глаз, отчего тревога сама собой брала верх, но, успокоив себя мыслью, что наверняка это обыкновенный аниматор, пришедший порадовать деревенских ребятишек, или же чей-то знакомый, излишне вжившийся в роль доброго дедушки, женщина решила промолчать. Она опустила взгляд, смотря на белый, хоть местами уже грязный снег, то и дело шмыгая носом и уже готовясь к тому, как странный человек начнет просить прикурить или же попросту уйдёт, что-то бурча вроде «ну что за молодежь пошла?», но вместо этого прозвучал мягкий вопрос: — Так по доченьке своей скучаешь? — со вздохом спросил «дед мороз», не отводя взгляд с женщины, будто бы желая испепелить. Женщина же наконец вновь взглянула на него. Пару мгновенний она лишь вглядывалось в маску мужчины, отчего та начала казаться даже по-настоящему сказачной и совсем не страшной, но вскоре губы её задрожали и она закрыла лицо своими красными и замерзшими руками и громко заплакала. — Скучаю, скучаю! — только и повторяла женщина, давясь слезами и громко шмыгая, совсем не возражая чтобы его рука сейчас гладила её по растрёпаной макушке. — Ну-ну, — качая головой, приговаривал мужчина. — Не плачь, девица, я помочь тебе смогу. — Помочь? — голос женщины предательски дрожал. Она с последней каплей надежды смотрела на незнакомца. — Как же вы мне поможете? Как же, даже если милиция бессильна? — голос у матери был охрипшим, оно и понятно — сколько раз она кричала и плакала от отчаяния, прижимая старый семейный альбом и шапочку. Она уже и не помнила, лишь заметила, что страницы альбома немного промокли. — Помогу, только ты кое-что мне сделаешь. Ничего такого, ты же работаешь на кондитерской фабрике? — увидев, что женщина кивает, дед мороз довольно хмыкнул. — Ну вот принесешь особенное угощение для моих друзей и я верну тебе дочь. Казалось бы, обман это очевидный, но женщина была уже готова пойти на всё, лишь бы вновь увидеть свою девочку.

***

Женщина прижимала к себе тяжелый мешок, её руки были красного цвета. Она не помнила, почему они стали такими, она вообще ничего не помнила, да её сейчас это и не волновало. Больше её вообще ничего не волновало. Ни то, что сделает с ней начальство, если окажется что она украла те сладости. Наверняка украла же? Ни то, как же сильно болит все её тело, будто её кто-то бил и насколько же она устала. Её глаза слипались, казалось, что ещё немного и ноги её подкосятся и она упадёт в один из сугробов. Она лишь следила за фигурой деда мороза. Удивительно, что мужчина до сих пор ходил в своём костюме, правда костюм казался старым и даже будто бы чем-то перепачканым, а ночь, тихое уханье совы, ветки деревьев, похожие на черные пальцы рук, готовые в любое мгновение поймать женщину в свою хватку, и чье-то хихиканье лишь усугубляли и без того гнетущую атмосферу. Резкий яркий свет сначала неприятно ослепляет, но после, как только глаза привыкают, женщина видит ледяной дворец. Кажется, такие она видела очень давно, наверное, когда однажды съездила с дочерью в Казань и там на ёлке был такой ледяной лабиринт, такой же красивый, с такими же ледяными статуями, и он так же ярко светился во тьме, освещая почти всё и отгоняя от себя всякую жуть. Дед мороз открывает леденые ворота и пропускает женщину вперед, на его маске как всегда добрая и ласковая улыбка и от чего-то казалось, что теперь его костюм не старый и жуткий, а наоборот, будто бы украден из какой-то сказки. Света неуверенно прошла внутрь, крепко обнимая мешок и закрывая глаза, будто бы боясь, что всё сейчас исчезнет и вновь вернётся страх и тьма, но услышала лишь чей-то весёлый голос. — Ахах, посмотрите, кто к нам пришел! — воскликнул тонкий детский голос. Женщина почувствовала, что чьей-то хвост вертелся возле неё, что и заставило женщину открыть глаза. Она увидела перед собой девочку, одетую в костюм лисы, словно та только что пришла с детского утренника или какого-нибудь спектакля. Её лицо прикрывала улыбающаяся лисья маска. А после чьи-то руки обхватили Свету сзади, отчего та вздрогнула и, повернувшись, увидела другого ребёнка, в костюме совы. Было не ясно, мальчик это или девочка, пока та не подала голос: — Конфетки! Уху, дедушка не обманул! — весело говорила совушка, то и дело поднимая свою голову то на дедушку, то на женщину. — Арр! А разве он нас когда-нибудь обманывал? — наконец воскликнул третий голос. На этот раз более грубый. Это был мальчик в костюме волка. Женщина же чувствовала, как всё в её голове превращается в одну большую кашу. Мысли путались, кружась в безумном танце вместе с голосами детей-зверят, и потому, пока у той были ещё хоть какие-то силы, она тихо и робко спросила: — Где же… доченька моя? Вы же обещали мне её вернуть если я отдам угощения, — слова были тихими, даже тише шопота, но отчего-то все галдящие, словно на рынке, дети замолкли, а дедушка начал хохотать, а после ударил своей тростью. Послышались чьи-то шажки. Света уставилась в сторону, откуда доносились шажки. Ребёнок прятался за красиво украшенной большой новогодней елкой, которая так красиво блестела и сияла и вправду словно из сказки. А после женщина увидела знакомую светлую макушку, яркие красные от мороза щёчки, блеск светлых глаз и улыбку — это была Аня. Наконец ноги женщины подкосились на снег, но ни боли ни холода в коленях она не почувствовала, как и то, что по её щекам медленно полились слёзы. Она потянула к девочке руки и та инстинктивно обняла женщину, прижимая к себе крепко-крепко. — Аня… Анечка, — только и повторяла Света, осторожно гладя свою малютку по голове, а после перевела свой взгляд сначала на зверят, которые уплетали конфеты, а после и на деда мороза, тихо шепча: — Спасибо, — только вот ей показалось, будто что-то не так, будто что-то было неправильно. Вскоре веки её потяжелели и она почувствовала, как сон, словно болото, затягивал её в свои объятия.

***

Клетка, железная маленькая клетка, такая же железная койка, подвешенная на двух цепях, и больше не было ничего. Света ощущала себя попугаем, заточенным в этой тюрьме и обреченным умереть тут однажды в своих же эскрементах. Она слабо помнила, что произошло. Сначала ей мерещились какие-то странные дети и дед мороз, а после её словно внезапно пробило током: она вспомнила о том, что произошло ранее. Она вспомнила как привела Таню к себе в дом под предлогом отдать ей нераспроданные сладости с работы, а дальше всё как в тумане. Лишь крики, удары, то как лопаются и трещат кости и то как хлюпает мясо, рёв мясорубки, а после то, как горячая кровь обжигает кожу и затем смывается в раковину, оставляя на руках красные следы. Потом складывание всей этой субстанции из когда-то живого существа в старый мешок из-под картошки. «Аня,» — резкая боль в голове заставляет женщину вздрогнуть. Точно, Аня, как она могла забыть о своей доченьке? Как она могла? Какая же из неё мать после этого? Женщина помнила, как гладила свою девочку по голове, обнимала, шепча «спасибо», помнила, как плакала уже не от поедающего её живьём горя, а радости, что наконец её смысл жизни на белом свете вернулся. Но где же она теперь была? Света слышит как скрипит железная дверь и в её клетку входит человек. Мама пытается разглядеть лицо мужчины, но не выходит — всё расплывается, а его голос звучит нечетким, словно в старых фильмах, которые иногда показывали по телевизору у старой соседки. Да и женщина его не слушает, задавая всего один вопрос: — Где моя дочь, Аня? — мужчина на мгновение замолкает, но вскоре его бубнёжь вновь возвращается. Женщина стискивает зубы и еще раз, но уже громче, спрашивает: — Где моя дочь?! — в этот раз мужчина не прекращает говорить что-то неразборчиво, от чего женщине хочется встать и ударить его, но, замечая только теперь, что руки её в наручниках, та лишь ещё сильнее злится и вскоре её глаза будто бы наполнились кровью от злобы, а на лбу выступили вены. Она крикнула: — Где моя дочь, ты, урод ментовской! — в ответ лишь вновь молчание, а после мужчина уходит, пока женщина кричит лишь один-единственный вопрос: — Где моя дочь?!

***

— Где моя дочь?! — чётко произносит Антон, читая строчки рассказа. Он наконец поднимает взгляд, немного поправляя съехавшие очки, смотря на то, как Бяша бледный сидит и вправду блеет как овца, прижимая Олю к себе, которая так же обнимала его от страха, пока рядом сидящий Рома лишь хмыкал, о чём-то думая. — Хах, — наконец подал голос гопник, — конечно, понятно, что сестра Антона струсила, но ты-то, Бяша? Я такого не ожидал, аха. — Чё?! — восклицает Бяша, наконец приобретая прежний оттенок кожи. — Это я-то испугался?! — он обиженно показал на сестру Антона. — Да ничё подобного! Я это, просто Олю успокаивал! Оля только хихикнула, прикрывая рот. Казалось, она бы сейчас попросила брата прочитать ещё один рассказ из сборника жутких историй, но услышала голос матери, кричащий: «Ночёка-ночёвкой, но спать пора!» — это и заставило девочку вздохнуть и, пожелав всем спокойной ночи, убежать спать к себе в комнату. Бяша же, надув и без того пухлые губы, что-то недовольно бурчал, на что Рома довольно улыбался, пока не заметил крайнюю задумчивость своего второго друга, потому, легонько пихнув того в плечо, сказал: — Эй! Что завис? — Да ничего-ничего, давайте уж точно спать, — отмахнулся Антон, все равно решив спросить Алису о правдивости этой истории.