Зима пришла

      Стоило только ступить за порог, как Ивана загребают медвежьи руки, притягивая ближе к крепкому телу, и Тихонов даже через слои одежды чувствует, насколько тёплый Серёрга. А ещё чувствует желание залезть холодными руками под домашнюю майку оперативника, чтобы согреть покрасневшие от холода ладони, что он, собственно и делает. Майский фыркает, но не выворачивается, позволяя использовать себя как личный обогреватель. Ладони ложатся на такие же покрасневшие уши программиста, стягивая наушники, которые никак не помогали от холода.       — Опять без шапки бродишь, комрад?       — Да ничего, я же недолго иду. Тем более ты живёшь рядом, — он улыбается, а после облизывает губы, ощущая медный привкус из-за того, насколько те были искусаны и подвержены холоду.       — Думал, уже не выберешься из своей лаборатории. Как мëдом тебе там помазано. Рогозина выперла? — Майский наконец-то выпускает его из медвежьих объятий, и программист чувствует разочарование где-то внутри от потери контакта, но послушно убирает руки, начиная снимать верхнюю одежду, тактично проигнорировав все вопросы и вызывая тихий смех у майора.       — Пошли. Я чай заварил на листьях смородины и приготовил макароны по-флотски, — мужчина берёт куртку Тихонова и вешает рядом со своей. А рядом с парой берц появляются зимние кроссовки Вани.       Серый всегда на них ворчит и говорит, что нихрена в них не тепло. По коридору и правда разносится вкусный аромат еды и смородинового чая — он любил его. Ваня вообще первое время удивлялся тому, как вкусно готовит Майский, на что тот лишь лукаво щурился и говорил: «Холостяцкая жизнь вынудила меня научиться готовить, не на одном же Дошираке сидеть». Серый отправил его мыть руки, и Иван кажется залип на несколько добрых минут под струями горячей воды, грея холодные и покрасневшие ладони, даже не заметив, как глаза сами собой закрылись. В проходе появился омоновец и улыбнулся, наблюдая за картиной, как Тихонов прижался телом к стене и прикрыл глаза, держа руки под водой. Он подходит сзади, обвивая широкой ладонью тощую талию, и оставляет на лохматой макушке поцелуй.       — Пошли, Вань. Еда остывает, — Ваня крякает и наконец-то открывает глаза. Он кажется и не понял, что уснул на несколько минут. Всё-таки работа и правда его утомила. А он как настоящий трудоголик готов сидеть до поздна, втыкая в экран монитора, сравнивая разные данные по делу. Даже оперативник не всегда мог вытащить этого безумного гения из лаборатории, а вот спорить с Галиной Николаевной — не вариант. Она иногда так смотрит, что у Вани сердце ёкает. Только кажется, с Николаем Петровичем женщина становилась чуть мягче. На протяжении всей работы он наблюдал за тем, как они ходят вокруг да около. Даже они с Майским уже сошлись, а они оба мужики между прочим!       Ваня даже не переодевался, лишь носки стянул, кинув куда-то в темноту комнаты, чтобы потом утром наверняка ползать на четвереньках и искать вторую пару, попутно ругаясь себе под нос. Тихонов иногда погружался в свои мысли настолько, что не замечал ничего вокруг себя. В чувство его привела тёплая, почти горячая ладонь, лёгшая поверх его. Голубые глаза смотрели мягко, а на губах плясала улыбка. Волосы были собраны в небрежный хвост, а майка облепила крепкое тело.       — Ешь, а то небось опять весь день голодом! — он подталкивает тарелку под самый нос, и Ваня чувствует, что во рту скапливается слюна, а в животе протяжно урчит. Компьютерный гений уминает макароны за обе щеки, попутно довольно мыча.       — Серёг, обалденно! — после трапезы, он сыто облизывает губы и отодвигает тарелку, тяжело вздыхая. Всё-таки идея так нажраться в прямом смысле, при этом не ев весь день ничего кроме кофе и бутерброда — не самая лучшая мысль. Но отказаться от еды Майского — это как посягнуть на святое. Сергей подпёр щёку рукой и теперь с улыбкой наблюдает за этой сценой. Когда Ванька переехал к нему, то хотя бы есть начал нормально. А то тощий такой — кажется, ветер подует и его сдует как воздушный шарик. Тихонов тянется через стол и оставляет на губах оперативника мягкий поцелуй, благодаря за сытный ужин. Серый не даёт опять вернуться на место, зрывается ладонью в лохматые волосы и полноценно целует. Он слишком соскучился. Ваня слегка морщится после поцелуя и садится на место.       — Ты курил. Надеюсь, что не в комнате в форточку, а хотя бы на балконе, — Ваня никогда не пытался его упрекнуть, в отличие от всех его остальных пассий в том, что он курит. Просто вот не нравился ему сигаретный запах и всё. И Майский был благодарен за это. Дурную привычку ещё со времён молодости трудно искоренить, но он пытался.       — Рассказывай, что ты там нарыл на эту Куницину. По глазам вижу, что что-то есть, — он встаёт с места и разливает чай по кружкам, доставая шоколадные пряники. У Вани аж глаза заблестели озорным блеском. Ему нравилась своя работа, можно сказать, он даже обожал её. Это явно получше, чем сидеть в камере.       — Представляешь, она оказывается достаточно прошарена во всём, что связано с техникой и программированием. — он отпил чаю.       — Я нашёл, что у неё был друг когда-то, а тот, в свою очередь, учился на программиста. Она, конечно, может притворяться, что не знает как включить компьютер, но у меня есть подозрения, что именно она стёрла все данные с ноутбука Брежнева, — Ваня попутно отпивает чай и продолжает трындеть, а Серый лишь что-то утвердительно мычит и кивает головой. Ему нравилось слушать Ваньку, особенно когда он так упоительно рассказывал об их деле.       Когда чай был допит, а пряники съедены, Сергей перевёл взгляд на настенные часы. Половина первого. Хорошо, что завтра не нужно тащиться в рань раннюю, заодно и Тихонова добросит до ФЭС. А сейчас — отдыхать в тёплой кровати. Но перед этим отправив программиста в душ. Ваня после ванны почти залетел к нему под одеяло, стуча зубами и весь покрытый гусиной кожицей. Серый лишь бархатно рассмеялся, прижимая ближе к боку.       — А теперь отбой. Я завтра тебя на работу подкину, — Ваня тянется выше, опираясь ладонями о грудь и тычется в чужие губы. Всё-таки он тоже безумно скучает по Серому и даже надеется, что улики будет заносить именно он, но удача не всегда на его стороне. Он обнимает Майского, обвивая конечностями, и наконец-то вздыхает, согреваясь. Прижимает холодные ноги к бёдрам оперативника, а ладони греет о шею и грудь, слыша мерный стук сердца. Глаза безбожно слипались под мерный говор людей из телика.       — Спокойной ночи, — он наконец-то закрывает глаза.       — Спокойной ночи, Вань, — мягкий поцелуй в макушку, пахнущую его шампунем.