Одержимость

      Пряный запах разлитого виски щекотал ноздри. Андрей бездумно катал в пальцах опустевший стакан, не замечая, что порезал руку осколками. Боли он не чувствовал. Только тупую, ноющую пустоту где-то под ребрами. И навязчивое, раздирающее душу желание поскорее снова увидеть Марка.       Когда-то всё начиналось так легко и непринуждённо — дружеские попойки, треп обо всём и ни о чём, дурацкие шутки и полуночные откровения. Андрей сам не заметил, как простая мужская дружба переросла в одержимость. Теперь он жаждал видеть Марка постоянно, прикасаться к нему, вдыхать терпкий запах его одеколона. Тайком любовался точёными кистями рук, ловил каждое движение чувственных губ, запоминал мимику и жесты, чтобы потом раз за разом прокручивать их в голове, словно заевшую киноплёнку.       Грязные фантазии терзали всё чаще, мучили по ночам липким жаром похоти. Хотелось зарыться пальцами в жесткие чёрные кудри, впиться в вечно ухмыляющийся рот голодным поцелуем, повалить на постель, содрать одежду и взять силой, подмять под себя, втрахивая в матрас до скулежа и всхлипов…       Андрей ненавидел себя за эти мысли. Раз за разом зарекался прекратить общение с Марком — и раз за разом нарушал зарок. Друг притягивал, точно магнитом, заставлял упрямо переть на рожон, как мотылька на яркий огонь. Каждая новая встреча, улыбка, прикосновение распаляли безумие, дразнили, доводя до исступления. А потом накрывало по новой — мучительно, беспощадно…       — Эй, ты чего такой смурной? Случилось что?       Голос Марка вырвал из липкого болота мыслей. Тот плюхнулся рядом, дружески хлопнул по плечу. От терпкого запаха одеколона сердце застучало чаще, в паху потяжелело.       — Да иди ты, — буркнул Андрей, пряча глаза. — Просто устал как собака. Вот и бесит всё.       — Слушай, я же вижу, что с тобой неладное творится, — Марк внимательно заглянул ему в лицо. — Колись давай. Может, я смогу помочь?       От участия в голосе друга внутри что-то болезненно сжалось. Андрей с трудом подавил желание уткнуться лбом в его плечо, выплеснуть всю боль и грязь, что копилась годами. Но это было невозможно. Немыслимо.       — Тебе лучше не знать, — глухо проронил он, сглатывая вязкую слюну. — Я сам разберусь.       — Уверен? — Марк скептически приподнял бровь. — По тебе не скажешь. Может, всё же…       — Я же сказал — отвали! — рявкнул Андрей, рывком поднимаясь. — Нечего лезть не в своё дело!       Он резко развернулся и почти бегом кинулся к выходу. В спину донеслось обеспокоенное «Эй, ты куда?», но Андрей даже не обернулся. Ярость и стыд душили, застилали глаза красной пеленой.       Он шёл по ночным улицам, не разбирая дороги. В голове стучала единственная мысль — скрыться, забиться в самый тёмный угол, сдохнуть от мучительного желания и невозможности его утолить.       В какой-то момент ноги сами принесли к знакомому дому. Андрей ввалился в подъезд, на автомате набрал код домофона. Поднялся на свой этаж, привалился лбом к холодной металлической двери. В квартире было тихо и темно — жена опять засиделась у подруги допоздна. И слава богу. Сейчас он точно не смог бы ничего ей объяснить.       Кое-как добравшись до комнаты, Андрей рухнул на смятую постель. Сердце бухало в висках, грудь сдавило так, что не вздохнуть. Перед глазами стояло обеспокоенное лицо Марка, его нахмуренные брови и поджатые губы.       «Если бы ты только знал, — с горечью подумал Андрей, сглатывая подступившие слёзы. — Если бы ты знал, что со мной творится… Но я не могу. Не должен. Потому что это грязно, мерзко, неправильно. Ты возненавидишь меня. Я сам себя ненавижу…»       Комок жёстких рыданий рвался из груди, царапая глотку. Тело сотрясала крупная дрожь, зубы выбивали чечётку. Сухие глаза нещадно жгло, но слёз не было. Лишь невыносимая, испепеляющая боль, не дающая дышать.       Андрей со стоном перевернулся на спину и бездумно уставился в потолок. В голове метались обрывки мыслей, воспоминаний, фантазий. Встревоженное лицо Марка, его участливый взгляд, тёплая ладонь на плече. Эта искренняя забота причиняла почти физическую боль. Хотелось завыть в голос, разодрать кожу в кровь, лишь бы вырвать из груди жгучий ком желания пополам с отчаянием.       Андрей вдруг поймал себя на том, что представляет, как всё могло бы быть. Вот он набирается смелости, подходит к Марку, глядя прямо в глаза. Выпаливает на одном дыхании всю правду — о своей одержимости, о грязных снах и мыслях, о невозможности жить как прежде. А в ответ видит не презрение и брезгливость, а мягкую усмешку и понимающий кивок.       Марк притягивает его к себе, обнимает крепко, почти до хруста рёбер. Шепчет прямо в губы — я знаю, я чувствую то же самое, мы справимся, всё будет хорошо… А потом целует — жарко и жадно, будто клеймит своей меткой. И от этого поцелуя земля уходит из-под ног, а реальность плавится и искажается, как потёки воска.       От яркости фантазии и просыпающегося в теле жара Андрей судорожно охнул и зажмурился. Он чувствовал, как в паху тяжелеет и наливается, как сладко поджимаются мышцы живота. Сознание уплывало, растворяясь в мареве похоти. Сил сопротивляться больше не было.       Рука сама скользнула под резинку трусов, сжала напряжённый до боли член. Андрей застонал сквозь зубы, толкнулся бёдрами навстречу прикосновению. Сознание затопили жаркие, грязные образы.       Вот он стоит перед Марком на коленях, сдирает с него одежду трясущимися руками. Прижимается лицом к паху, жадно вдыхает терпкий мужской запах. Обхватывает губами подрагивающий от возбуждения ствол, вбирает до самого горла…       Вот Марк тяжело наваливается сверху, впечатывая в постель. Шарит шершавыми ладонями по телу, грубо сжимает ягодицы. Раздвигает, проникает скользкими от слюны пальцами, растягивает нетерпеливо и жадно. А потом берёт одним долгим плавным движением, распиная на себе, как бабочку…       Фантазии сменяли одна другую, от каждой низ живота скручивало в тугой раскалённый узел. Андрей судорожно дёргал рукой, двигал бёдрами, зажмурившись до боли. С губ срывались хриплые, полузадушенные стоны. Перед внутренним взором вставало лицо Марка — искажённое похотью, ошалелое от страсти. Это было так остро, так правильно, так невозможно хорошо…       Оргазм ударил под дых, выбил воздух из лёгких, окатил с ног до головы раскалённой волной. Андрей вскрикнул и забился, выплёскиваясь в собственный кулак. Перед глазами потемнело, уши заложило ватной тишиной.       Несколько секунд он просто лежал, хватая ртом воздух. Наслаждение медленно отступало, оставляя после себя опустошённость и горький привкус стыда. Андрей со стоном перекатился на бок, подтянул колени к груди.       Фантазии о Марке были такими реальными, такими желанными. Но они никогда не станут явью. Потому что Андрей слишком слаб и труслив, чтобы признаться. Да и кому нужна такая грязная, постыдная правда? От неё не будет ничего, кроме отвращения и презрения.       Лучше уж молча тонуть в трясине одержимости. Лелеять свою запретную страсть, прятать её ото всех, упиваться ею в одиночестве тёмных ночей. И знать, что это навсегда останется лишь в фантазиях. Горьких и сладких — как полынь.