Белый ворон

***

      Снежинки с хрустом ломаются под подошвой ботинок, раздражая слух на фоне вечерней тишины. Уличные фонари остались далеко позади. Там же, где-то в глубинке посёлка, остались тщетные надежды на нормальную жизнь.       Перед глазами мельтешит ледяная крошка — единственное, что удаётся разглядеть в кромешной сибирской темноте. Ваня поднимает голову и, морщась от назойливых снежинок, всматривается в черноту над головой. Кажется, небо устало нести на своих плечах миллиарды крошечных точек-звёзд, решив обрушить их на мёрзлую землю колючим снегопадом. Наказание за грехи, не иначе. Космическая пыль, подгоняемая порывами неустанного ветра, лезет в глаза, пробирается за шиворот и разбивается о кожу щёк, травмированную солью и крепкой отцовской ладонью.       Ваня не знает, куда идёт, но кое-что он знает точно: там, где крыльцо освещает мигающая болезненным жёлтым лампочка, где стены пропитались едким сигаретным дымом и алкогольными испарениями, где споры на повышенных тонах заменили человеческую речь, его больше никто не ждёт. Не ждали вчера, когда он, избитый ногами нерадивых одноклассников, соскребал себя с промятого снега за школой. Не ждали сегодня, когда он принёс очередное красное клеймо в дневнике о несоответствии формы принятому школой уставу. Не ждут сейчас, когда он с краденым охотничьим ружьём наперевес идёт вдоль дороги в гулкую неизвестность. Его не ждут здесь, среди возвышающихся сосен лесных массивов, и не ждут там, впереди, куда он отчаянно ступает шаг за шагом. Эдакая белая ворона на жизненном поприще, слившаяся оперением с белыми шапками деревьев.       Ване постоянно говорили, что он должен измениться. Быть приветливее с одноклассниками, чаще им улыбаться, пытаться завязать разговор или примкнуть к уже существующему. Ване говорили, что он сам виноват в своём одиночестве. Никогда не даст списать, если знает правильное решение, никогда не выйдет погулять, и не важно, что его никто не звал. Ване говорили: «Ты должен стать кем-то», — пока Ваня не понимал: как он может изменить себя и стать кем-то, если он не знает, кто он есть сейчас?       Где-то из глубин леса доносятся редкие уханья и шорохи. Ваня каждый раз вздрагивает и вскидывает тяжёлое ружьё, от которого руки трясутся в напряжении. Идти сквозь надсадную вьюгу становится всё тяжелее и тяжелее. Ветер продувает сквозь плотную вязаную шапку, завывает в уши злобные речи, и сквозь весь звуковой переполох слышится едва уловимый смех. Ваня вскидывается. Вокруг никого, только у самой кромки леса проглядывается припорошенный снегом крест. Такие ставят в память людям, погибшим в автомобильных авариях, случающихся на этой дороге с завидной частотой: крутые повороты никак не могут ужиться с суровыми сибирскими зимами. Показалось.       Ваня набирает в лёгкие побольше воздуха и прерывисто выдыхает, прикрыв глаза. Он мысленно считает до десяти, пытается прочувствовать морозный ветер даже сквозь плотную пуховую куртку и породниться с окружающим лесом, лишь бы не думать о плохом. Лишь бы это всё поскорее закончилось. С каждой цифрой он всё больше надеется, что за закрытыми веками его ждёт счастливое детство, которого его так жестоко лишили родители. Стоит открыть глаза, и перед ним будет растопленная печь, согревающая изнутри треском горящий поленьев, на столе будут любимые серые щи, а за плитой — улыбающаяся лучистыми морщинками вокруг глаз мама, ласковым голосом призывая его садиться ужинать.       Когда Ваня открывает глаза, его встречает мрак. Густой, тягучий, удушающий морозным воздухом и безнадёгой. А из самых его пучин, сверкая горящим фосфором бельмами, на него смотрит пара хищных глаза. Существо выглядывает из-за покосившегося креста, опираясь передними лапами на поперечную перекладину и вытягиваясь в длину человеческого роста. Страх сковывает мышцы. Ваня пытается вскинуть ружьё в воздух, направить дуло в сторону зверя, но не успевает даже перехватить холодящий металлом ствол: огромная мохнатая туша с утробным рыком бросается на него, сбивая с ног. Ваня успевает разглядеть грозную волчью морду, прежде чем она, капая горячей и вонючей слюной, оголяет острые зубы.       Всё происходит, как в тумане. Прежде чем волк успевает вонзить клыки в его шею, Ваня нажимает на спусковой крючок. Дробь вздымает примятый дорожный снег около и не задевает врага, но оглушающий выстрел пугает животное и заставляет его отскочить в сторону. Ваня чувствует, как всполошенный зверь, запутавшись в собственных конечностях, наступает лапой на его лицо, вонзаясь когтями в кожу. Адская боль разливается по всей правой половине лица, и Ваня не сдерживает гортанного всхлипа, пока волк, присыпая его снегом, отбегает к кресту как к спасительному щиту.       Адреналин в крови подмывает Ваню подняться на ноги и бежать. Ноги вязнут в сугробах, голые ветки деревьев сдирают шапку, а перед глазами встаёт пелена, которую никак не получается сморгнуть. По лицу и руке, которую он прижимает к травмированной коже, стекает что-то тёплое и вязкое, затекает в открытый рот и отдаёт металлом на языке. Пытаясь захватить побольше воздуха, Ваня давится этой мерзкой жижей, закашливается, но продолжает бежать вглубь леса.       Его преследуют, и он это знает. Он чувствует затылком холодящий затуманенный взгляд, ощущает жаркое мерзкое дыхание между лопаток и слышит рычание, которое с каждым метром становится всё громче. Останавливаться нельзя. Неважно куда, главное, чтобы вперёд, чтобы как можно быстрее и проворнее. Только бы не споткнуться, только бы не словить головой низкую ветку, только бы не задохнуться морозным воздухом и собственной кровью, только бы…       Ваня видит перед собой крутой склон, остановиться перед которым успевает в последний момент. Ему не хватает времени, чтобы сориентироваться, как острые клыки вонзаются в предплечье левой руки. Плотная куртка спасает от очередного приступа боли, и Ваня в попытках освободиться из цепкой хватки наваливается всем телом вперёд. Ещё немного, и он покатился бы кубарем вниз по склону, но волк дёргает его за руку на себя, заставляя плашмя упасть в снег. Волк умудряется оттащить сопротивляющееся тело подальше от обрыва, когда надёжная броня начинает жалобно трещать, и Ваня почти вздыхает с облегчением, когда волк отлетает назад вместе с оторванным рукавом в зубах.       Ваня поднимается на ноги, упираясь руками в мёрзлую землю под снегом, и даже успевает сделать несколько шагов назад. Но разрывается болезненным воплем, когда раззадоренный борьбой волк вонзает клыки в оголённое предплечье. Хищник тянет добычу на себя, неистово трясёт взлохмаченной головой, и Ваня чувствует каждой клеткой тела, как зубы вонзаются в плоть всё глубже и глубже. Он пытается отпрянуть, высвободить руку из влажного капкана, но понимает, что с каждым движением сил остаётся всё меньше. Он слышит, как хрустят раздробленные кости, чувствует пульсирующим мозгом, как плоть разрывается под натиском крепких челюстей, прежде чем его откидывает назад под собственным весом. Ваня чувствует, как катится по склону вниз, как дрожат внутренности после столкновения с деревом, как снег обжигает оголённую шею.       Мрак окутывает сознание.

***

      — Не спи, а то замёрзнешь, — смешливый девичий голос заставляет Ваню вскинуть голову.       Над ним по-прежнему возвышается тёмный лес, снег всё так же холодит пальцы, а ветер продолжает завывать раненым зверем в уши, более не прикрытые шапкой. Вокруг никого. Ваня озирается по сторонам, пытаясь найти источник звонкого голоса, но не видит даже следов вокруг.       Он с трудом приподнимается на одной руке. Перед ним — след от его распластанного тела и пропитавшийся кровью снег там, где должны были быть лицо и левая рука. Он поднимает промёрзшие, совершенно бесчувственные пальцы к лицу, касается свежего шрама, но не чувствует ничего. Только углубление там, где некогда был глаз. К горлу подкатывает тошнота. Левая рука напоминает недоеденный обед злой соседской собаки. Ваня пытается согнуть на ней пальцы, чувствует, как ногти впиваются в кожу ладони, но не видит ничего. Только обглоданную культу с дряблой кожей и ошмётками мяса. Ему приходится зажмуриться до белых снежинок под веками, лишь бы не стошнило от собственной беспомощности.       — А я тебе говорила, что ты перестарался, — вторит тот же обеспокоенный голос где-то сверху. Ваня вскидывает голову и морщится от летящих в лицо льдинок. В ответ на него смотрит продрогшее небо.       — Я же не знал, что он такой хр-р-рупкий.       — Кто здесь?! — не выдерживает Ваня, повышая голос на пустоту.       Небо в ответ по-партизански молчит. Ваня уже было хочет задать ему новый вопрос, как к ногам глухо приземляется нечто небольшое и тяжёлое. Сердце стучит в висках загнанным зверем, пока Ваня погружает руку в образовавшуюся ямку в снегу. На раскрытой ладони перед ним предстаёт взлохмаченный комок окровавленных перьев со скрюченными лапами и открытым маленьким клювом. То ли воробей, то ли птенец снегиря. Чуть поодаль замертво падает ещё одно тельце. Дальше — ещё одно. Словно кто-то прокладывает ему дорогу. Ваня оглядывается назад. Над ним по-прежнему возвышается недосягаемый склон, а значит, путь назад отрезан. Он сжимает в руке мёртвую птицу и поднимается на ноги.       В конце птичьей тропинки Ваня не сразу замечает силуэт. Тень лисы с человеческий рост скромно хихикает, переступая с ноги на ногу в ожидании долгожданного гостя.       — А я думала, мы тебя не дождёмся, — так вот чей голос он слышал всё это время.       Девчонка в лисьей маске представляется Алисой и протягивает руку в мягкой варежке в знак приветствия. Ваня смотрит на неё недоверчиво, вглядывается в белеющие зубы на подвижных челюстях, но птенца в чужую руку перекладывает. Алиса с полуулыбкой на искусственной морде смотрит на жест доброй воли и, хихикнув, вкладывает тельце в раскрытую пасть, начиная вышагивать меж деревьев спиной вперёд. Ваня не сразу начинает идти по её следам, стараясь не смотреть в глазные отверстия маски. Или это всё же не маска?       Едкий морозный воздух обжигает лёгкие; то, что осталось от руки, пульсирует где-то на периферии, словно болит не у него. Словно вместо него болит целый лес. Он не чувствует половины лица — наверное, отморозил, пока лежал лицом в снегу. Ваня из раза в раз касается дрожащими пальцами опустевшей глазницы, рвано выдыхая каждый раз, когда не нащупывает в ней ничего. Алиса, виляя роскошным рыжим хвостом, идёт с такой лёгкостью, словно порхает над рыхлыми сугробами, а не вязнет в них по самое голенище валенок.       — Знаешь, быть белой вороной не всегда плохо, — говорит она, когда Ваня в очередной раз бросает взгляд на изодранную руку, — Если ты доверишься нам, мы сможем помочь тебе.       — Вас много? — Ваня видит, как глаза Алисы сверкают детской радостью и нетерпением в ответ на вопрос. Она такой же ребёнок, как и он.       Она рассказывает ему про Медвежутку, который предпочитает дневной сон вместо игр в снежки, упоминает о Совушке, которая знает секреты полёта и обязательно научит Ваню летать, не забывает про Волчика, который с её слов очень сожалеет о том, что Ваня сейчас грустит. Чем дальше они погружаются в лес, тем реже становятся деревья. Вдалеке Ваня замечает развешанные на ветках мешки, а когда они подходят к одному из таких вплотную, он оказывается на одном уровне серым лицом ребёнка, подвешенного вниз головой.       — Что они здесь делают? — выдавливает Ваня сквозь ком в горле. Алиса смахивает с пенькового кокона снег.       — Ждут.       — А почему в мешках?       — Чтобы не замерзли.       Они выходят на просторный пролесок, где их уже явно ждут. Ваня узнаёт среди представших перед ними зверей знакомых Алисы, но взгляд невольно цепляется за того, чьё имя так и не было названо. Большой, массивный, возвышающийся над животными и молодыми берёзками, он смотрит сверкающими глазами не на человека перед собой, а в самую глубь. Ваню, порядком привыкшего к холодному лесу, пробирает до костей.       — Заблудшая душа, потерявшая своё пристанище в прогнившем мире, — его басистый отрывистый голос прошибает насквозь, разлетаясь меж снежных крон деревьев. Он не создаёт эхо. Он и есть само эхо. — Ты нужен нам.       Ваня не понимает, что происходит. Он смотрит на отчего-то довольные морды зверей, беспомощно озирается на Алису, но та только кивает носом в сторону рогатого существа, напоминающего козла-переростка. В кривых когтистых руках он держит ружьё — то самое, отцовское, оставленное на дороге после борьбы с волком.       — Ты получишь назад утраченное, но при условии: ты должен это сделать сам.       Ваня перехватывает ствол ружья и почти сразу роняет его дулом в снег: он не мог справиться с ним двумя руками, чего уж говорить об одной.       Звери перед ним расступаются, открывая лику покорёженное сухое дерево у самой кромки пролеска. А на нём, подвешенный за руки, висит Лёня. Тот самый из параллельного класса, который пару дней назад заманил его за школу, чтобы выбивать воздух из лёгких, пока Ваня не потеряет сознание. Ваня понимает, что Лёня отличается от всех тех тел, что он видел по дороге сюда, — он живой. Смотрит загнанным зверем, мычит набитым лишайником ртом, извивается раненой змеёй в воздухе. И рыдает, рыдает, рыдает.       — Забер-р-ри то, что должен, — говорит слева Волчик.       — Тебе нужны два крыла, чтобы летать, — ухает в правое ухо Совушка.       — И оба глаза, чтобы лучше видеть добычу, — щекочет дыханием волосы на затылке Медвежутка.       Алиса, стоявшая всё это время по правую руку, молча поднимает ствол ружья, пока Ваня держится крепкой хваткой за его основание.       Кровь в артериях закипает. Сердце колотится на кончиках пальцев, так инородно лежащих на спусковом крючке. В груди клокочет страх. Страх оказаться неправым и непринятым даже здесь. Страх отказаться от себя, когда ты находишься в полуметре от заветной цели. Ваня втягивает воздух носом и косит левый глаз на Алису. Она едва заметно кивает носом.       Выстрел оглушает, больно отдаёт в плечо и выбивает воздух из лёгких. А вместе с ним — всю тяжесть, которую он годами нёс на сгорбленных плечах. Дышать неожиданно становится легче, голова проясняется, и с губ срывается рваный, но такой нужный сейчас смешок. Тело напротив обмякает в мгновение, тёплая кровь, стекающая из дырки в груди, плавит снег под ним, и всё это кажется таким правильным и уместным, что Ваня не может поверить. Кажется, он, наконец, нашёл то, что так долго искал.       Алиса вручает ему белую маску из папье-маше с элегантным вороньим клювом. Нечто подобное Ваня видел в учебниках по истории, когда им задавали читать про чуму. Маска ложится на контуры его лица как влитая, сразу липнет к коже, словно становится с ней единым целым. Словно так и должно быть.       Ваня знает, что его никто не найдёт. Может, полиция прочешет ни один километр леса в поисках пропавшего мальчика, но найдёт только его оторванную руку. Может, ему поставят крест где-то вдоль дороги как тем погибшим в автокатастрофах. Может. Но сейчас это не имеет значение. Не тогда, когда он отрубает из ниоткуда взявшимся топором руку омертвлённого тела, а теплые капли приятно покалывают и согревают изнутри, осев на щеках маски. На его собственных щеках. Не тогда, когда Волчик помогает ему достать свежий глаз из орбиты. Не тогда, когда он, наконец, понял, что чтобы стать собой, ему не нужно меняться.

Ему просто нужно было пробудить внутри себя зверя.

***