unlikely events

      Уилбур моргает. Его веки всё ещё слипаются, зрение затуманено после сна. Он яростно трёт глаза, костяшки пальцев впиваются в веки. Когда он снова открывает их, картина не меняется.        Поначалу перемены были не так уж заметны. Его гостиная всегда была самой чистой комнатой в доме; она использовалась меньше всего, предназначалась для встреч и никто больше не отдыхал в ней. Уилбур избегает продавленного дивана, предпочитая вместо этого свернуться калачиком на своей грязной кровати, уставившись в экран ноутбука, находившийся слишком близко к его лицу.        Оглядываясь назад, Уилбур понимает: то, что он не споткнулся ни об один надоедливый мусорный пакет, идя по коридору, должно было стать тревожным звоночком. Эти чёртовы штуки были повсюду, и, всё ещё опьяненный сном, он не мог идти прямо.       Уилбур окидывает свой дом оценивающим, уже и не совсем сонным взглядом. Повернувшись лицом к кухне, он громко ахает.        Его раковина пуста.        Ебучая раковина пуста.        Спотыкаясь о собственные ноги, словно новорожденный теленок на нетвердых ногах, он сгинается над раковиной, как сумасшедший.        В раковине нет грязной посуды, которая заполняла её, делая непригодной для пользования. Более того, раковина была начисто вымыта, она безупречно блестела в бледном утреннем свете. Он моргает, ничего не понимая, и нерешительно протягивает ладонь. Его пальцы скользят по гладкому краю; когда он отрывает их, на них даже не остаётся никаких неприятных следов.        – Какого черта... – шепчет он себе под нос, задыхаясь.        Руки блуждают, пальцы скользят по мраморной столешнице. Она безупречно гладкая; давно засохшие остатки еды испарились.        Уилбур разинул рот.         Руки взволнованно тянутся к шкафам, распахивая их, пожалуй, с излишней силой. Внутри – стопки чистой посуды, ожидающей своего часа. Он снова чуть не ахнул: он не помнит, когда в последний раз вся его посуда была чистой. Наверное, несколько месяцев назад.       Где-то позади него с тихим скрипом открывается дверь.       – О, доброе утро!       Голос Томми всё ещё раздражающе бодр, особенно учитывая ранний час (14:31 – это не рано, но это самое раннее пробуждение за последнее время). Уилбур проводит мозолистой рукой по неверящему лицу и оборачивается.        Пиджак Томми исчез, висящий на спинке дивана, словно дорогое одеяло. Галстук присоединился к нему, оставляя воротник белой рубашки свободным. Длинные рукава закатаны, обнажая бледные запястья, с которых капала мыльная вода.         – Что за хуйня?       Томми улыбается.       – Вам нравится?       – Что за хуйня? – повторяет он, будто пластинку заело.       – Вчера вечером я решил отказаться от ничего неделания, потому что понял, что могу быть гораздо продуктивнее. Начал с кухни, счев её самой важной. Вся посуда тщательно продезинфицирована и убрана. Кроме того, я выбросил всю испорченную еду из вашего холодильника, – объясняет он, проходя мимо Уилбура, чтобы вытереть руки мягким на вид кухонным полотенцем. Он даже не помнит, когда в последний раз его полотенца выглядели такими пушистыми.        Уилбур может только протянуть руку, открыв рот и подняв брови в полном недоумении, потирая мягкий материал между пальцами.        – Я также вынес все мусорные мешки, хотя мне пришлось отпугнуть несколько диких животных. Вы знали, что по району бродит стая диких енотов?       – ...Ага.       – Да, чтож, они были не очень довольны, когда я не подпускал их к мешкам. В итоге я потерял кучу времени, просто сидя там, ожидая мусоровоз. Один из них пытался меня укусить! – он звучал слишком бодро. Если бы Уилбур не знал его, он бы сказал, что Томми говорил почти взволнованно, – очаровательные создания.       –...А, ага...       – Я также навел порядок в гостиной, что было довольно быстро. Я подумывал пропылесосить, но в итоге закончил, когда было уже довольно позднее утро. Вы очень крепко спите!       Уилбур не знает, стоит ли ему переживать из-за своего глубокого сна или быть благодарным за то, что его не разбудили в то время, которое Томми считает «почти поздним утром». Он останавливается на полной растерянности.        Томми с тревогой внимает его молчанию. Светодиод на мгновение мигает жёлтым.       – Я только что закончил убирать ванную, – продолжает он прерывистым и неуверенным голосом, – я планирую продолжить позже, для более… основательной и тщательной уборки, но начало положено.       Уилбур думает о почерневшей ванне, потемневшей от грязи и плесени, засевшей в каждой трещинке, щели и углублении. Он думает о раковине; металлический кран разрушился, сменившись грязью и рассыпающейся ржавчиной. Он даже не хочет думать об унитазе.         Ему почти хочется поблагодарить его. Это была нелёгкая работа, и любой человек давно бы бросил это. Но потом он смотрит на Томми, на его довольное, самодовольное выражение лица, и это чувство рассеивается.         – Когда у меня появится свободное время, я собираюсь убрать вашу комнату, так что, если вы не хотите оставаться там, пока там буду я, запланируйте что-нибудь получше…       Уилбур перебивает его рычанием:       – Не лезь, блять, в мою комнату.       Томми моргает. Его светодиод всё вертится, и вертится, и вертится.       – Но я уверен, это будет довольно полезно…       – Мне всё равно. Я не хочу, чтобы ты был в моей комнате.       Томми смотрит на него с нечитаемым выражением лица.       – О… ладно.       – Ты… – он обрывает себя, яростно массируя переносицу рукой, – зачем ты это сделал?       Томми оживляется.       – О! Это потому, что я могу быть очень полезен, что, кажется, раньше я не достаточно демонстрировал. Лучше всего, если у нас будут хорошие отношения, лейтенант, и я смогу быть вам полезен, – он указывает на весь дом, который благодаря Томми чист и безупречен, – знаю, я не умею готовить, но могу научиться! Обещаю, я могу быть полезен.       Уилбур хмурится. Его брови сходятся на переносице… ну, выражение, которое появляется на его лице, нельзя назвать беспокойством. Смятение – точно. Любопытство, пожалуй. Он смотрит на Томми, чувствуя неловкость и неуверенность, и обдумывает его слова. Приторно-сладкие слова, сказанные почти отчаянным, умоляющим тоном. От того, как он произносит «полезный», у него мурашки по коже. Словно он считает это слово самым важным на свете, цепляясь за него, как за жизнь. Это кажется в корне неправильным.        Уилбур неуверенно переминается с ноги на ногу.       – Это… Слушай, мне всё равно. Я не хочу, чтобы ты был… полезен, или что-то в этом роде. Честно говоря, я бы предпочёл, чтобы ты просто не путался под ногами. Не трогай, блять, мои вещи.       Томми снова быстро моргает, и Уилбур наблюдает, как тот пытается осмыслить сказанное.       – Как вы пожелаете, лейтенант, – медленно говорит он, – но ещё так много нужно убрать. Я даже не добрался до той комнаты в конце коридора…       Прежде чем он успел как следует осознать смысл сказанных слов, его руки уже настигли Томми. Одна сжимала его рубашку, другая обхватывала горло, толкая Томми, пока тот не ударился о стену. Столь резкое и агрессивное движение сотрясает стены, от вибрации несколько оставшихся картин падают на пол. Стекло разбивается вдребезги, деревянные рамы разлетаются на щепки. Уилбур кривит губы в оскаленной гримасе, костяшки пальцев побелели, руки дрожат.       – Не подходи к этой комнате, – говорит он низким голосом, вызывая ужасную угрозу, наклоняя лицо к самому лицу Томми, – они никогда не найдут тебя, разобранного на части, где-нибудь в тёмном переулке, – обещает он, сжимая руку на горле. Кожа там начинает стягиваться; хотя он не уверен, является ли это проявлением андроидной покорности или следствием приложенной силы, – понимаешь?       Светодиод Томми бешено мигает красным. Одна его рука поднимается, пальцы осторожно цепляются за руку, сжимающую его горло.       – Понимаю, лейтенант, – соглашается он жалобным хрипом.        Уилбур отшатнулся от неожиданности, увидев, насколько реалистично изменился его голос, и его рука автоматически опустилась. Другая же застыла на месте, удерживая Томми на месте. Через мгновение он опустил и ее и отступил.        Томми трёт горло. Кожа медленно, но верно восстанавливается, обволакивая поражённый участок волнами и снова покрывая его белое, словно кость, тело. Светодиод на виске загорается жёлтым, а затем гаснет.       Фыркнув, Уилбур выходит из комнаты. Он пытается сделать вид, что не заметил синих пятен на стене.   

***

      – Боже, – стонет Уилбур, закрыв лицо ладонями. Резкий свет ванной не спасает от постоянного потемнения в глазах. Кажется, в последнее время у него без конца болит голова.        Где-то в туалете шумит вода, и дверь со скрипом открывается на ржавых петлях.       – Чувак, ты в порядке? – спрашивает Квакити, наклоняясь через низкую столешницу и подставляя руки под сильный напор воды.        Вот в чем вопрос, не так ли?        Потому что короткий ответ в том, что с Уилбуром не все в порядке.       И уже давно.       А длинный ответ настолько длинный, запутанный и сложный, что даже сам Уилбур не может его понять.        Ему кажется, что всё вокруг него рассыпается в песок, рассыпаясь сквозь пальцы всякий раз, когда он пытается удержать его. Он чувствует себя слишком далеко, постоянно в замешательстве, переставая быть важным звеном собственной жизни. Он не помнит своего последнего решения, которое действительно повлияло на его жизнь, не говоря уже о том, которое он действительно хотел принять. Он раб своих чувств, пленник своих пороков. Его поступки больше не принадлежат ему – они принадлежат какой-то карикатуре на подавленного, пьяного человека, ведь он больше не прежний.        Ему кажется, что каждую секунду каждого дня он рискует разбиться вдребезги. Разлететься на миллион крошечных кусочков, которые не сможет собрать воедино даже самоотверженная забота отца и брата.        Он чувствует себя растянутым, натянутым, как тонкая веревка, выполняющая непосильную для нее работу, которая вот-вот порвется, и все вокруг рухнет на землю. И всё же он не может сказать ничего подобного. Особенно Квакити, подающему надежды детективу, с которым он познакомился буквально вчера.       Но глаза Квакити добрые, а выражение лица открытое и искреннее. Он спрашивает не потому, что это социально приемлемо, когда видишь в полицейском туалете человека, который почти потерял самообладание, сгорбившись над грязными раковинами в фальшивой молитве. И это, думает Уилбур, неохотно опуская руки, действительно весьма любопытно.        Итак, он передумывает.        Он прячет все уродливые, грубые чувства прошлого, которые заставляют его чувствовать себя слишком уязвимым, даже от одной мысли о них. Он прячет их в какой-то глубокий, тёмный уголок своего мозга – где они, вероятно, будут гноиться и обрастать плесенью, чтобы вырваться наружу позже, когда в его руке будет бутылка водки и/или вина. И он пересматривает вопрос, на этот раз с другой стороны. Менее самосожалея и более прагматично.        Он рассматривает самую последнюю причину своего разочарования.       Этот проклятый андроид.       Даже его предыдущий агрессивный трюк не запугал того.       (Он зашел слишком далеко, кричит крошечная часть его, заброшенная и обделенная вниманием в самой глубине его мозга, где он хранит вещи, о которых совершенно не может думать).       На краткий миг воцарившейся тишины Томми, казалось, боялся его, если можно так выразиться, даже ужасался. Поездка в машине прошла в тишине: Уилбур всё ещё кипел от необоснованного гнева, а Томми… Томми сидел, маленький и молчаливый, положив руки на колени и сгорбившись. Его светодиод всё ещё светился жёлтым, а волосы на затылке слиплись от засохшей синей крови. Уилбур чувствовал напряжение, руки слишком крепко сжимали руль, костяшки пальцев побелели.        По животу Уилбура пробегает табун мурашек, отвратительное и острое чувство, когда он думает о том, как Томми его боится. Единственный человек – вещь – который обращается с ним более-менее нормально. Как будто он не хрупкая штука, сделанная из треснувшего стекла и слишком тонкой нити. Как будто он не катастрофа, готовая вот-вот случиться, бомба со слишком коротким фитилем и кающийся за игру с огнём. Как будто он не тонущий корабль, а капитан не идёт ко дну вместе с ним, ужасное, фатальное зрелище, от которого невозможно отвести взгляд.        Он не чувствовал сочувствия, бесполезно спорит он. Он не чувствовал вины, отчаянно пытается убедить он себя. Он вообще ничего не чувствовал, кроме жгучей, пьянящей ярости, кричит он, хотя никто его не слышит.        Томми – всего лишь андроид; он может быть реалистичным изображением человека, но он совсем не такой. Он – машина, неспособная чувствовать эмоции и, самое главное, боль. Он всего лишь впечатляющая подделка, достаточно убедительная в своём костюме, чтобы пробудить остатки сочувствия, которые, как ни странно, всё ещё остаются в нем. Просто иногда он выглядит поразительно человечным, например, когда сворачивается в жалкой попытке стать меньше.        Но что бы Уилбур ни делал, на самом деле это не приносит никакого эффекта.       Верно?        Томми – всего лишь нежеланный гость. Непокорная машина. Неожиданный партнёр.  Уилбур сглатывает горький привкус вины во рту, который царапает горло, медленно и разрушительно опускаясь тяжелым камнем в желудке.        К тому времени, как они добрались до участка, жёлтый светодиод погас, уступив место привычному синему и ослепительной улыбке. Как будто ничего и не произошло. Синева, упрямо державшаяся на волосах, тоже исчезла, хотя Уилбур понятия не имел, куда она делась. Томми даже не пытался её отмыть.        А потом всё пошло как обычно.        Уилбур сидел за столом, щурясь за треснувшими очками на перепутанные файлы дел, которые Томми прислал ему в первый день их совместной работы. Томми сидел за столом сбоку, но его взгляд был прикован к лицу Уилбура, а рука его была далеко от терминала, к которому он обычно так прикован.        Уилбур проигнорировал его, как часто делал, и решил, что на этом всё. Томми просто немного сомневался, его... программы, или что-то в этом роде, всё ещё пытался понять, что же не так с Уилбуром.       Но Томми так и не приступил к работе. Он продолжал смотреть на Уилбура, словно тот был какой-то огромной загадкой.        Когда он наконец сломился под взглядом, прожигавшим ему висок, он повернулся к нему, скривив лицо, но не смог изобразить ни капли гнева. Томми одновременно оживился и съёжился под его взглядом, а Уилбур...       Уилбур не знал, как к этому относиться.        Но затем слова полились потоком, приторные, слащавые и до неприличия яркие. Томми с таким подобающим ему рвением предложил заполнить отчёт по вчерашнему расследованию.        И Уилбур позволил ему это сделать.       Потому что он ненавидел заполнять отчёты о расследованиях – долгий и кропотливый процесс, который лишь отуплял его разум и затуманивал глаза. Потому что Томми предложил свою помощь, с горящим энтузиазмом в глазах и явным желанием быть полезным. Потому что Уилбур устал, уже истощён угасающим адреналином и какой-то безымянной, затянувшейся эмоцией, которая оставляла горький привкус во рту.        Но он позволил ему заполнить отчет, и тот понятия не имеет, какие шлюзы он только что открыл.         – Уилбур? – спрашивает Квакити. Он не знает, сколько времени прошло с тех пор, как он впервые заговорил, как долго он сидел, сгорбившись, затерянный в лавине собственных мыслей, – чувак?       Уилбур прочищает горло; он боится, как прозвучат его слова, если попытается сказать иначе.       – Этот чёртов андроид меня убьёт, – серьёзно говорит он, проводя грубой рукой по усталому лицу и наслаждаясь лёгким жжением щетины о ладонь.        Квакити смеётся, лёгко и с облегчением. Он хлопает Уилбура по плечу.       – Чувак, ты меня в могилу сведешь. Я думал, это что-то очень серьёзное, – Уилбур хмурится. Это серьёзное, хочет он сказать. Но не говорит, и чувства, недовольные тем, что их снова загнали в угол, сжимаются в груди.        Он выдавливает улыбку, хотя проглоченные слова отдают пеплом во рту, и нерешительно прощается с Квааити  

***

      Ворота действительно открылись.        После первой слабости Томми не прекращает давить. На следующий день Томми возвращается с дымящейся чашкой кофе в руке. Он сияет улыбкой, осторожно опуская чашку на стол. Уилбур бросает на него усталый взгляд, но тот с готовностью кивает.       – Вы выглядели усталым, лейтенант. Я подумал, вам это пригодится.       Уилбур всматривается в кофе, мрачный и непоколебимый.       – Я не люблю чёрный кофе, – просто говорит он, отталкивая от себя неприятный напиток. Он избегает смотреть на Томми, не обращая внимания на выражение его лица. Когда он снова оглядывается, ни Томми, ни кофе уже нет.  Вздохнув, он расслабляется и снова принимается за лихорадочную работу.  Но в следующее мгновение он возвращается, всё ещё держа чашку в руке.       – Я спросил капитана, что за кофе вам нравится, – говорит он вместо приветствия, снова отставляя чашку. На этот раз кофе бледно-коричневого цвета, слегка выбеленный из-за невероятного количества сливок и сахара, – надеюсь, вам понравится.       Затем, не говоря больше ни слова, он садится за стол и подключается к терминалу.       Уилбур может лишь смотреть на напиток, на полпути остановив руку. Он не хочет пить, не хочет снова доставлять Томми такое удовольствие, но в то же время его опущенные веки молят о пощаде. Сердито пробормотав что-то, он берёт напиток и делает осторожный глоток.        На следующий день Томми приносит еду. Небольшие закуски, бережно приготовленные из того, что другие офицеры оставили в комнате отдыха. После кофейного фейерверка он, очевидно, многому научился. Он никогда не подходит к Уилбуру с угощениями в руках. Вместо этого он оставляет их на углу стола всякий раз, когда Уилбур встаёт, чтобы что-то сделать.        Уилбур не стал шутить. Он просто скинул остатки еды в небольшую мусорку рядом со столом и пошёл дальше. Он делал вид, что не замечает нарочито пустых взглядов Томми. После этого Томми зацикливается на своем первом успехе.        – Могу ли я чем-то помочь, лейтенант? – спрашивает он уже в пятый раз за день. Ещё нет и трёх часов.        Уилбур тяжело вздыхает.       – В последний раз, черт возьми, говорю: нет. Нет, правда, ничем. И я вряд ли тебе скажу, даже если и можешь.       Томми хмурится, а затем поворачивает голову, чтобы взглянуть на экран Уилбура. Он едва сдерживает желание снова оторвать экран.       — Я могу помочь с заполнением отчётов. Знаю, вы не любите этим заниматься.       Уилбур закрывает глаза. Желание биться головой о стол с каждой секундой всё сильнее.       – Никаких отчётов заполнять не нужно, – отвечает он. К счастью, Томми возвращается к своей работе.        К концу недели Уилбур окончательно выбился из сил. Разговор с Квакити снова и снова возвращается в голове. Он ни за что не переживёт этого проклятого андроида.   

***

      Уилбур горбится, и спина при этом зловеще хрустит. Он морщится от лёгкой боли в спине. Он не в форме. И стар.        Состояние холодильника – очищенного от всех старых контейнеров из-под еды на вынос и липкого отметин, прилипших к полкам – до сих пор шокирует его, и он позволяет себе на мгновение полюбоваться им. Без завалов из старой еды он уныло пуст. Осталась лишь одна-единственная бутылка пива; это не его обычный выбор, и её явно недостаточно, чтобы добраться до нужного места. Он всё равно берёт бутылку, потому что хоть что-то всегда лучше, чем ничего, и откручивает крышку. Острые края впиваются в кожу, но он наслаждается этим кратким дискомфортом.        Он встаёт, и спина снова хрустит от движения. Уилбур видит Томми, сидящего молча и неподвижно на диване перед тёмным телевизором. Жутковато, решает он, и по спине пробегает дрожь. Было бы ещё хуже, если бы он позволил Томми осуществить свой первоначальный план. Он не может представить, как он будет бродить по дому в темноте и наткнётся на неподвижного андроида на полу, освещённого лишь ярким светом светодиода. Это было бы похоже на хоррор.       Он делает глоток напитка, наслаждаясь горьким привкусом на языке. С довольным мычанием он закрывает глаза.        Ему совершенно не хочется сегодня пить в одиночестве. Честно говоря, он не знает, что будет делать, если всё-таки решится, но у него достаточно воли к жизни, чтобы принять превентивные меры. Свободной рукой он подхватывает ключи с безупречно чистой кухонной столешницы.        У входной двери он накидывает подбитую годами куртку и надевает ботинки. Он бросает взгляд на Томми, который, кажется, погрузился в свой собственный мир, с остекленевшим, пустым взглядом и каким-то тревожным видом.       – Я ушел, – хрипло бросает он, думая, что это любезно, ведь он вообще-то потрудился предупредить Томми. У него складывается впечатление, что если бы он этого не сделал, Томми мог бы его выследить.        – Хорошо, лейтенант, – раздается слабый ответ.        Уилбур захлопывает за собой дверь и неуверенно идет к своей машине.