Острые плечи

— Моллинэр. Он нашёл её сидящей за фортепиано в гостиной Блэйнхема. Она подбирала что-то — бледная, всё ещё встревоженная случившимся, хотя, в сущности, в происшедшем не было ничего необычного: светские церемонии, условности, формальные поздравления и квадратные карточки в тщательно составленных букетах. «Фатум», ужин, улыбки, карета, дом… Он отослал всех слуг этим вечером, чтоб не смущать её, и Моллинэр сидела, растерянная, в одиночестве, наигрывая что-то. Покачивался рыжий локон взрослой причёски, букет тюльпанов отражался в крышке фортепиано — ещё одно яркое пятно в сумрачной комнате. Шторы не были спущены, но за окном разыгрался дождь, ночь явилась раньше обычного, и он вошёл, намереваясь зажечь огонь, но замер на пороге, не желая почему-то разрушить эту гармонию: лёгкие тихие клавиши, неуверенная, тонкая рука Моллинэр, уже без перчатки, но с поблёскивавшим кольцом; её усталое лицо, светлое платье, тяжёлые портьеры, Норд-Йорк за окнами и сквозняк, колышущий кружева. Он всё-таки шагнул в гостиную, подошёл, улыбнувшись. Моллинэр подняла голову, встретила его взгляд и прижала пальцы к губам — механическим, неосознанным жестом. Она тоже улыбнулась — той самой улыбкой, которой улыбалась весь день; её нельзя было назвать неискренней, но всё же это была ещё одна формальность: натянутая, не совсем ясная; улыбка, за которой пряталась робость. Моллинэр… Он смотрел на её пальцы, всё ещё лежавшие на клавишах — слабый, затихающий звон, — и боролся с желанием прикоснуться, разрушив мгновенье. Спокойнее, повторял он себе, чувствуя, как терпение растворяется в этом вечере, в крепчающем за окном дожде. Он протянул руку, она несмело протянула в ответ, едва не уронив пустой бокал, стоявший у локтя. Было что-то тревожное, что-то нетерпеливое в том, чтобы касаться её пальцев не через краги, не сквозь тончайшую ткань перчаток. Что-то внутри разжалось, сломалось, вспыхнуло, когда он ощутил это. — Устали? — только и спросил он, хотя сказать хотелось совсем другое. Моллинэр качнула головой. Из причёски вырвался ещё один локон. Она заправила его за ухо, он смотрел на это, словно загипнотизированный — на её узкое запястье, на руки, которые могли затянуть вентиль или выкрутить золотник, выпустить столб огня и призвать жар-птицу, — и думал о том, что терпения осталось совсем немного… совсем на дне. Он смотрел на неё и очень хотел, чтобы она поднялась, чтобы подошла и положила руки на плечи. Хоть что-то, что стало бы сигналом с её стороны… намёком… легчайшей подсказкой… Она взяла его за руку и поднялась; зашуршало платье; ладонь у неё дрожала. Завиток вырвался из-за уха, она снова заправила его детским нетерпеливым жестом, и он понял вдруг, что находится рядом с ней по праву впервые. Внутри словно ослабла пружина — наконец, после стольких недель, месяцев, лет… Лет, если подумать. Сколько лет прошло с того дня, когда он увидел её в нелепом костюме юнги сквозь броню «Геркулеса»? Ему не хотелось считать, это было не нужно сегодня. Он подхватил её на руки — она тихонько ахнула, вцепилась в него, смешная, — и понёс в спальню. Открыл дверь плечом, осторожно загораживая её, словно хрупкую драгоценность. Она никогда не казалась ему такой, хотя отчего-то ему всегда хотелось защитить эту девочку; но, может быть, дело было в её сорванцовых нарядах, делавших её неотличимой от мальчишек Норд-Йорка. И даже когда она надевала платье, это выглядело неуместно, натянуто… как её улыбка сегодня… Только теперь, когда он увидел её такой взрослой, такой спокойной и хрупкой, так отчётливо понимавшей, как многое зависит от брака, — он впервые забыл, на что она способна, увидев в ней ветку сирени, ломкий сухоцвет, стеклянную шкатулку, полную серебра и света. Моллинэр, Моллинэр, Моллинэр, вы пробуждаете во мне не только страсть, вы пробуждаете во мне поэзию… Что-то прекрасное… Что не мешает мне, тем не менее, чувствовать… как я хочу… вас… Он жадно выдохнул, укладывая её на кровать, на эту огромную постель, так долго пустовавшую, так долго навевавшую мучительные желания, дарившую горячие сны… После которых Его Светлости так тяжело было надевать маску, бесстрастно склонять голову в лёгком поклоне перед этой девочкой — засланцем rooskies, мисси в своём первом платье в Пушечном клубе, испуганной и решительной гостьей Острова Крови… Его невестой. Его женой. Леди Спенсер. Он склонился ниже, ловя её дыхание, нервное, прерывистое, он почти испугался сам — того, что сделает, что хочет сделать, того, как напугал эту девочку… Ещё секунда — и он не сможет остановиться; рука потянулась к её броши скалывавшей высокий воротник под горлом, и замерла на мгновенье. Спокойней; спокойнее; он попытался перевести дыхание, но каждая секунда, каждый миг рядом с ней превращались во что-то невыносимое, томительное… Гессонитовый гранит броши, шершавый и прозрачный, холодил пальцы, Моллинэр смотрела на него неуверенно и растерянно, не отводя глаз. И он тоже, он сам хотел смотреть на неё ещё хотя бы мгновенье, запомнить каждую деталь, каждую тень на её лице, выражение глаз, движение губ, её ресницы, её веснушки… — Не нужно так сцеплять зубы, мисс, лучше попробуйте кое-что другое… Нельзя, нельзя было говорить этого, какая же она мисс, он забылся, он не сдержался, отлетела, очертив золотистую дугу, брошь, и он принялся срывать с неё это бесконечное платье, ярды немыслимо дорогой материи, тончайшего шёлка и херетонского кружева. Её огненные волосы разметались по лицу и подушке, у него перехватило дыхание, он знал, что пугает её, знал, что должен остановиться, помедлить, сказать хоть что-то… Она, кажется, попыталась оттолкнуть его, и это должно было отрезвить — в конце концов, она и теперь запросто могла призвать пламя, — но это лишь раззадоривало, он рывком перевернул её, тонкую, лёгкую, невесомую, и принялся расшнуровывать корсет. — Тише, — прошептал, не узнавая себя, ловя в ладони её лицо. Она почему-то — почему? что это значило? — взглянула на него иначе, и он прочёл в этом взгляде то, что заставило позабыть обо всём. Он не был уверен, прав ли в своём прочтении, но он больше не мог бороться. Её рука, её узкая ладошка, потянулась к его щеке, он замер на миг, ощущая, впитывая прикосновение, прежде чем сам потерял способность думать. Она хотела отнять руку, но он удержал её. Ребро ладони было острым, пальцы нащупали косточку; ему подумалось почему-то, что это ребро, эта чёткая линия от запястья к ногтю — это грань между желанием и запретом. Она так прямо держала спину — у него обрывалось что-то внутри от этого. Она блуждала взглядом по комнате, словно избегая; он видел, как по её пальцам пробегают искры; её руки, её губы были горячими, почти раскалёнными; он обжёгся, схватив её за плечи, приглушённо вскрикнул, она сама испугалась, отстранилась, но это были не подземелья столицы, не катакомбы Острова, это был его дом, его спальня, его жена. Их дом. Ихспальня. Горьковатый запах опалённого шёлка. Вспыхнувшие на миг волосы — не её; его. — Опасную игру ведёте, Моллинэр, — выдохнул он; голос сорвался, стал слишком хриплым. — Вы тоже, — прошептала она смущённо и резко. Он провёл рукой по её плечу, по талии, пропуская вдохи, теряя голову. Он был опасностью для неё; она была опасностью для него. Они оба доверяли друг друг так, как не доверяли никогда прежде, даже на спине кракена, даже в Найт-холле, даже тогда на балу… Да что там!.. Её доверие, её уязвимость обнажали и обжигали его сильней, чем раскалённая кожа. Было так сухо во рту. Её рука замерла у шеи, пальцы впились в ключицу, будто она пыталась удержать или укрыть что-то. Она стремилась, она, наверное, даже хотела вести себя смело и взросло — он думал об этом мельком, срывая все эти серьги, путавшиеся в волосах, все эти пояса, туфли, жемчуг, — но она была совсем девочкой, такой уязвимой, нежной, тревожной, такой хрупкой среди дождя и тьмы Норд-Йорка. Он защитит её от чего угодно, он укроет её от любых невзгод, но взамен он напьётся её пламенем, это всё обман, просто обман, это ведьма, в одиночку вставшая против целого корпуса, volshebnitsa, способная усмирить гору, Дева Чёрной Воды, или как там называли её эти маги… Тогда, в катакомбах, с ней едва справился даже лунный клинок, но здесь, здесь… Какие у неё острые плечики… Моллинэр… Его любовь всегда была горячей, плотной и пряной, его женщины дарили тёмное пламя, и было слишком ново, тревожно, почти страшно ощущать эту свежесть, эту лёгкость, эту неловкую ясность, такую стеклянную и живую… Ему хотелось встряхнуть её за плечи, сжать, наполнить, часть его бушевала, требуя сделать это немедля, но часть замирала, задыхаясь, заставляя едва ли не остановится… Моллинэр… что вы делаете со мной, Моллинэр… Она затихла в пене кружев, по лицу пролетали тени, в камине трещал огонь, и гудела кровь. Лёгкое, едва уловимое движение, ладонь касается её груди, сердце выпрыгивает, а она покрывается мурашками, ох, Моллинэр, ох, мисс Блэкуотер, как же кружится голова, всё твердеет, сбивается дыхание, хочется впиться в её губы, вжаться, подхватить на руки… Что-то внутри вопит, что прелюдий достаточно, кожа горит от прикосновений ткани, вспыхивает от её прикосновений, полуслучайных; она вскрикивает, ногти ведут по спине — не нарочно, она словно ищет опору, но это сводит с ума, и ему кажется, что в нём огня бушует не меньше, чем в ней, хотя всегда, всю свою жизнь он только поглощал его, мастерски, играя… Он поглощал его и сейчас, только теперь клинок лишь раскалялся, напиваясь, но не гасил, не давил льдом. Сквозь флёр предвкушения, балансируя на грани, он испытывал ярость от того, как глубоко его захлестнули собственные эмоции, как легко Моллинэр может почувствовать его дрожь… — Моллинэр, — хрипло выговорил, почти прорычал он, уже не думая, что пугает её, уже ни о чём не думая. Рука скользнула по бедру, её кожа была как шёлк, как песок там, у моря на юге Империи, как тончайшие ленты, которыми обвязывают подарки на Рождество… В его мыслях мелькали образы, слишком яркие, он мотал головой, лента соскальзывала с волос, нет, нет, не в этот раз, не в первый раз, нет… Он сбросил с кровати её мешающее пышное платье, с глухим стуком упала подушка, за стеклом сверкнула молния — в остром блеске он видел капли пота на лбу Моллинэр, на её шее, на сгибе локтя. Он коснулся чуть выше локтя губами — нежная солоноватая кожа, мурашки, звон, — обхватил ладонью круглое розовое колено, отодвинул рывком. Ну, ну же… Да! О да… Всё смазалось в огненный вихрь, удовольствие — нет, иное слово, эйфория, экстаз — вонзалось в тело, в сознание толчками, возбуждение уходило, сменяясь тяжёлым теплом силы и наслаждения. И всё же ему мнилось одновременно, словно он лежит на мокрой траве утром, небо бесконечно высокое, и это слишком свежо, слишком хорошо, чтобы быть правдой… Он с усилием, рывком вернулся в реальность. Накрыл Моллинэр одеялом, встал, распахнул окно. В спальню ворвались дождь и свежесть, под ноги попалась её туфля. Вернувшись в кровать, он произнёс смакуя и обессиленно: — Молли-нэр… Нашёл её горячую руку под одеялом, поднёс к губам. — Локоть, ладонь… пальцы… — почему-то выдохнула она и сжала угол льняной, отделанной кружевом простыни. — Небеса и преисподняя… Ваша Светлость… — Да, леди Спенсер? — наклоняясь, прошептал он. — Да? Моллинэр?