Иногда помогает

Бамбиетта была не в духе. Не в духе она была еще с утра. Последняя отправка новичков в Сильберн прошла отвратительно. На них напали прямо на пункте сбора. И защиты не спасли. Было впечатление, что кто-то раскрошил приманку. Дети — такие же мальчишки и девчонки, как она сама несколько лет назад — верещали, беспорядочно выпуская святые стрелы, старшие пытались собрать младших в кучку, шум, гвалт, птичий базар, где-то уже пролилась кровь какого-то бесполезного неудачника. Правильно: когда Кэндис за старшую, девчонки пищат от восторга — какая красивая леди, а мальчишки, от мала до велика, слюной исходят; когда за старшего Аккутрон— все к нему, как куренки к наседке, жмутся, и ни гугу — пустые знать не знают, видеть не видят, шинигами мимо не ходят, не суют нос. А если она — так какая-нибудь лажа. И мелкотня не слушается, и приманки какой-то рукожопый мудак взрывает. Грандмастер, выслушав ее доклад, повел бровью и порекомендовал вспомнить, для чего вообще существуют квинси. Напомнил, что штернриттеры —это лучшая часть армии Его Величества и образец для подражания, а не то, что Бамбиетта думает, убивая очередного рядового, польстившегося на короткую юбку и декольте. Закусив губу, Бамбиетта слушала, как ровным бесстрастным голосом ее отчитывают за некомпетентность и невнимательный подбор сопровождающих. И чувствовала, как горячие злые слезы вскипают в глазах. «Ненавижу... Не взрывать...» — ритмично билось в голове. — В наказание за вашу недальновидность, я запрещаю вам пользоваться силой Шрифта. И сердце упало в пятки. Шрифт, еще недавно горевший в нем солнцем, съежился и потускнел. Бамбиетта судорожно хватала ртом воздух. — Н-нет...Не надо... — глухо бухало в ребра. Она чувствовала печать силы Императора, но, сколько не звала, шрифт молчал. — Вы, я вижу, забыли, кто вы, — заметил Грандмастер, пригубив из чашки. — Полезно будет вспомнить. Свободны, штернриттер Бастербайн. Она вышла, двигаясь, как кукла на шарнирах. И только отойдя от двери, позволила себе зарычать, садануть кулаком по стене так, что звезды из глаз посыпались, и заорать во всю мощь легких: — Ненавижу!!!! Она до самого вечера пыталась дозваться своей способности. Создать клинок из рейши, что-нибудь взорвать. Рейацу пела в луке, стрелы сыпались сколько угодно, но способность шрифта оставалась спящей. Грандмастер все делал на совесть. Гадости — тоже. Бамбиетта понимала, что злиться бесполезно, что слезы делу не помогут, что для наказания есть причина... Но не для такого!!! За что — так?! *** ... Кэндис перевернула страницу журнала, обозрела туфли на танкетке, надетые на модель, затем чулки в мелкую сеточку, следом — полосатый сарафан с матросским воротником, и положила в рот вишенку. Платьице было ничего так. Чулки — просто прелесть и восторг. А вот туфли были неудобные совершенно. Если туфли прекрасны и твоя нога будет смотреться в них шикарной магией, то стоит появиться проблеме, и все, что тебе останется сделать, это снять красоту и решать проблему босой. Да, именно так: нежными пятками скакать по буераку, острому асфальту, или даже — упаси Император! — щебенке. Тут чулкам придет конец, а пяткам — пластырь... — Ты вообще меня слушаешь?! ... А вот сейчас у нее есть Бамбиетта. И это уже даже скучно. — Разумеется, — Кэндис изобразила заинтересованность на милом личике и перекинула назойливую прядь за спину. — Я и вижу! И о чем я сейчас говорила? — синие глаза смотрели укоризненно. Кэндис быстро перебрала в уме все то, что сейчас излагала Бамбиетта. — Ни хрена ты меня не слушаешь! — взбеленилась та, и, шустро подцепив журнал, вышвырнула его в коридор. — Что ты творишь, карлик бешеный? — взвилась Кэндис, начиная закипать. — Что видела! Попробуй найди его теперь, каланча! — А ну пусти! А то... — А то что? — Бамбиетту явно захватил азарт. Черные кудри растрепались, глаза мерцали. Ловко извернувшись, она дернула Кэндис за локон, растрепывая прическу. Ей, похоже, было уже плевать, что за вольности с ее волосами Кэндис без разговоров расчехляла молнии. — Ай! Дура! Бамби, ты сейчас получишь, если не извинишься! — Кэндис зло прищурилась. — И не подумаю, — огрызнулась та, отскакивая подальше. Терять было уже нечего — прическа испорчена так, что теперь только мыть голову и делать новую укладку; в комнате, благодаря этой дряни, бардак, как у Базз-Би в дни черной меланхолии. Настроение испорчено безвозвратно. Остается месть. Жестокая, едкая, полыхающая протуберанцем остаточного электричества. — Держись, Бамби, — коротко, хлестко. Кэндис знала эту улыбочку, это принципиальное игнорирование голоса разума. Бамбиетта решила нарваться. Нарваться сильно, как когда-то, когда ее, соплюшку, только что потерявшую отца, выкинутую мамашей из дома, привезли в образовательный центр. Когда еще не было штернриттера «E», а была только малышка Бамби, лютой ненавистью ненавидящая слабость и предательство. Можно было ее бить, можно было орать на нее. Не действовало ничего. Почти. Кэндис плавно, коброй, шагнула к скалящейся в недоброй усмешке Бамбиетте. Коротко и хлестко, без замаха, ударила по щеке — не причиняя боль, просто отбрасывая. Шагнула следом, прихватила за шиворот, вздернула на ноги, заглянула сверху вниз в искривленное высокомерной ухмылкой личико под темной челкой. — Поиграть решила, каланча? — усмешка не сходила со смуглой физиономии, на щеке наливался красным след удара. — Да, родная, — проговорила Кэндис, чувствуя, как вскипает адреналин в жилах. Бамбиетта была легкая, не смотря на внушительный бюст и наличествующие формы. Легкая и всегда напряженная, как свернутая пружина. Кэндис притянула ее еще ближе, игнорируя руки, пытающиеся оттолкнуть и поцарапать кожу и больно, до крови, поцеловала –укусила. Послушала возмущенное мычание, присоединила к губам и зубам язык. Солоновато кислый вкус заполнил рот, подогревая уверенность в собственных действиях. — Будешь царапаться — свяжу руки, — прошипела она сквозь поцелуй. — Или сломаю. Тебе они все равно не пригодятся, пока наша зараза-грандмастер не простит, а мне не помешает. Попытки поцарапать прекратились, зато начались попытки пинаться. Прервав поцелуй, Кэндиc пару раз встряхнула Бамбиетту для острастки. — И это что, все? — Бамбиетта слегка задыхалась, кожа на висках поблескивала от выступившего пота. Было видно, что ей не хватило. Никогда, впрочем, не хватало. — Если это будет все, ты продолжишь мотать нервы и дальше. А от этого кожа портится, — хмыкнула Кэндис, облизнув губы. — Думаешь, я тебя так плохо знаю, подружка? Она перехватила поудобнее воротник и протянула руку вниз, под белую складчатую юбку. Провела кончиками пальцев по ткани трусиков и, собрав ткань в кулак, что есть силы рванула рядом со швом раз, другой, выдернула то, что осталось, отбросила. Это Бамбиетте сегодня не пригодится, а вот форма еще понадобится. — Кэн... — Заткнись, — внизу живота скручивало пружину. У разгоряченной отчаянием, страхом и попытками вырваться Бамбиетты был приятный запах: терпкий, сухой, с горчинкой, он будоражил. Кэндис гладила пальцами плотно сомкнутые складки, чуть влажные, нежные, проводила пальцами от самых волос на лобке до плотно сомкнутого колечка ануса, внимательно глядя в лицо. Если погладить здесь, то Бамби прикусит уже начавшую опухать губу. Если тут — то начинает прерывисто дышать, так, что грудь плотно натягивает курточку. Рука у Кэндис тонкая, пальцы гибкие, мягкие, проворно раздвигают складки, скользят вокруг, нажимают, отчего у Бамбиетты вырывается слабый сдавленный всхлип, глаза, неотрывно смотрящие на Кэндис, наливаются густой ночной синевой, а руки непроизвольно взлетают вверх, цепляясь за ее руку, все еще удерживающую ворот. Кэндис играла, то кружа вокруг влагалища, то надавливая на клитор. Пальцы стали скользкими от смазки. Негромкие влажные звуки и прерывистое дыхание нарушали тишину комнаты. В какой-то момент Бамбиетта подалась всем телом, пытаясь зажать ногами руку — и это сигнал. Кэндис потянула ее кровати и толкнула на покрывало. Можно было бы ее и на пол уронить, и лицом к стенке прижать, но на полу жесткий грязный паркет, от которого пострадает сама же Кэндис, а стенка... Что взять с карлика — полтора метра в прыжке с кепкой, нагибаться неудобно. Кэндис легла рядом, приподнялась на локте, чуть нависая, и погладила тонкую полоску живота между сбившейся юбкой и кителем. Бамбиетта под ее руками попыталось завозиться, но прямой сердитый взгляд возымел свое действие. — И не вздумай руки распускать, — проговорила она, заметив, что Бамбиетта под ней попыталась что-то сказать. Пальцы ловко выпутали пуговицы из петлиц, разметали полы куртки, погладили, провели ногтями по коже, перехватили руку, попытавшуюся ударить. — Я тебя предупреждала? — Кэндис надавила на болевую точку на запястье — наградой ей было бешеное шипение и выступившие слезы. Так было лучше — грубую силу Бамбиетта всегда понимала намного лучше, чем увещевания и угрозы. Кэндис прикусила сосок под тонким белым кружевом лифчика, высвободила одну грудь, лизнула солоноватую кожу, сжала зубами, погладила языком, потянула. Бамбиетта выгнулась под ней дугой, синие глаза потеряли всякое выражение. — А сейчас, — Кэндис с усмешкой подняла голову и заглянула в лицо подруги, понизив голос, — я тебя трахну, и только пикни, только звук громкий издай, и я всем расскажу, что ни один из твоих кавалеров не дожил до постели с тобою, малышка Бамби. И она ввела в нее сразу два пальца. — Только попробуй открыть свой рот, — напомнила Кэндис на ухо, водя рукой взад–вперед, между смуглых ног, покрытых прозрачными волосками, такими редкими, в отличии от мужских. Ноги у Бамбиетты и правда были что надо: крепкие, правильной формы бедра и голени, соразмерные остальному телу, тонкие щиколотки, высокий свод узкой стопы. Кэндис рассматривала дышащую все тяжелее под ней Бамбиетту, и двигала рукой все быстрее и быстрее, почти превращая движение в удар, слыша, как громко хлюпает в промежности при каждом толчке. Она ощущала, как бьется под ней тонкое маленькое тело, иногда касалась губами влажной кожи, в какой-то момент, не удержавшись, поставила звонкий засос. Когда Бамбиетта задрожала и, судорожно всхлипнув, начала подаваться за рукой, Кэндис замедлилась. Теперь она нежно гладила внутренние стенки влагалища, расставляя пальцы, растягивая вход. Из горла Бамбиетты вырвался всхлип, и «E» закусила губу, понимая, что и сама близка к завершению. Она добавила третий палец и шепнула в смуглое ухо: — Вот теперь можно вслух. Бамбиетта застонала, по всему ее телу прошла крупная судорога, пальцы Кэндис сжало внутри, точно тисками. И раскаленная пружина внизу живота распалась, обдав ее жаром с головы до ног, заставив ее саму прерывисто выдохнуть — оказывается, она задержала дыхание. Кэндис в последний раз провела пальцами по маленькому бугорку и влажным лепесткам. Внутри, казалось пульсировал оголенный провод. С изумлением Кэндис осознала, что это чувство рождается и в ней самой. Ощущение сытости, расслабленной истомы. Ленивое и деятельное одновременно. Делить это переживание с Бамби не хотелось, и Кэндис, окинув ее задумчивым взглядом, освободилась. Хотелось вымыть руки и умыться. И взглянуть на себя в зеркало — последнее было просто-таки насущной необходимостью. Слушая шум воды, она подумала, что некоторые вещи порой хороши — например, секс с Бамбиеттой. Но изредка, в гомеопатических дозах. Это была власть. Власть решать, власть наказывать, власть нежить и дарить удовольствие. Может, и хороша такая власть в любви. В дружбе в большом количестве только портит. Кроме того, если бы Кэндис привлекала такая власть больше, чем возможность просто расслабиться в сильных объятиях и не решать ничего... Вряд ли она бы выбрала Бамбиетту в качестве партнерши. От вопля из спальни Кэндис чуть не подпрыгнула до потолка, задетая струя воды окатила ее брызгами чуть ли не с головой. — Кэндис!! Он ожил!!! Шрифт ожил!!! «Ну, хоть что-то хорошее», — раздраженно подумала Кэндис, выключая воду.