Записи Акселя Лиденброка

Любовь это что-то эфемерное и совершенно антинаучное. Другое дело минералы — они постоянны, просты и поддаются логическому объяснению. Под каким бы ракурсом ты ни взглянул на пористую поверхность булыжника — он остаётся всё таким же булыжником. Всегда. Наверное, именно этим фактом минералогия и заинтересовала моего прямолинейного, толстокожего дядюшку, а по совместительству почтенного Профессора Отто Лиденброка, в будущем первооткрывателя, сумевшего отыскать ключ к центру Земли. Дядя не разбирался в чувствах от слова совсем, они ему казались глупым проявлением человеческой слабости. Люди становятся уязвимыми под их влиянием, неадекватными, и часто слабоумными. Чего греха таить, он и сам нередко страдал от своей вспыльчивости и гнева, которые мешали ему проявлять должную деятелям его рода терпеливость. Вместе с ним неудобства испытывали и все окружающие его люди. Многие называли его бесчувственным эгоистом, что по правде говоря, частично соответствовало его непростой личности. И я страдал от чувств в его компании, но по совершенно иным причинам. Если Отто «страдал» с шумом и в открытую, то я наоборот, замкнувшись где-то в глубине своих мыслей. Молча. Даже если появлялось нестерпимое желание с криком ненависти разбить несколько стеллажей об стену в его кабинете. Не такой я человек, чтобы закатывать истерику по поводу своих внутренних терзаний и обид. Да и дядя не любит истеричек. А потому я, как прирожденный мученик, виртуозно скрывал все свои кровоточащие раны под блестящими улыбками и яркими словами. Не буду врать, часто безуспешно. Уже на протяжении нескольких лет. Впервые я взглянул на Отто «неправильно» в свои 18, ему тогда было всего 43. В то время я всё ещё горел по-детски страстным желанием взять в жены юную Гретхен, крестницу профессора, но со временем осознал, как однобоки мои чувства к ней. Она красавица, да, а ещё кротка и покорна по-девичьи. Ну а кроме? Вот и я не знаю. Брак с ней подарил бы мне прямой билет в, так называемую нормальную, правильную жизнь, но мне почему-то это было не нужно (да и нечестно как-то — девушка заслуживает большего, чем фальшивая любовь). Мы с Гретхен страшно разругались в тот вечер, девушка не на шутку расстроилась и закатила небывалую истерику, что случалось довольно редко, а когда рассерженный её слезами профессор наконец завалился в мою комнату с намерением жёстко отчитать, я расплылся в безудержной, идиотской улыбке и дико расхохотался на весь дом. Лицо профессора в тот момент надо было видеть — оно неестественно вытянулось, а глаза полезли на лоб (если память не изменяет мне, он даже снял и протер свои круглые очки, для верности). Решил наверное, что у дорогого племянничка снесло крышу из-за вырвавшихся из-под контроля гормонов, а перенапряжение и утомление в свою очередь вызвало нервный срыв, — ещё неделю потом спрашивал, как я себя чувствую, боялся перегружать лишний раз, — но я всё смеялся и смеялся. До слёз, до боли в животе. Не поймите меня неправильно: девушек я принципиально не обижаю и веду себя по возможности уважительно, но после презрительного восклицания «ты стал совсем другим!», я непонятным для себя образом вышел из себя, и позволил голосу стать грубым. Впервые в своей жизни, в здравом уме и осознанном возрасте, я на кого-то кричал так. Сомневаюсь, что Гретхен поняла истинную причину — она никогда не смогла бы. Полагаю, до сих пор считает, что я сорвался на неё из-за эмоционального кризиса, но с того дня наши отношения стали слегка натянутыми. Детские клятвы о вечной любви обратились пустыми словами, ветхой пылью, что скапливается на поверхности старых стеллажей и отполированных до блеска минералов. Пылью, что я регулярно счищаю перьевой метелкой. Да, я изменился, повзрослел, и ей следовало бы сделать тоже. Когда я внезапно обронил, что сомневаюсь в правильности нашего брака, это стало ударом для неё. Она слёзно умоляла, не понимала в чём дело, всячески пыталась переубедить меня. В глубине души я понимал, что она права, что так правильно, но осознание причиняло тупую боль. Слишком долго переживания копились во мне, не находя выхода — одной необдуманной фразы хватило, чтобы вспыхнуло пламя. Думаю, ни к чему пояснять, что именно в тот момент я всё осознал. И странные мысли, что возникали в моей голове, и всегда ассоциировались с профессором, и недостойные желания: от банального прикосновения наших пальцев, до… Поцелуев. Мне безумно нравилось ощущать его небрежные руки у себя на затылке. Сильные пальцы, перебирающие пряди вьющихся волос. И стоило лишь сравнить взгляд Гретхен со взглядом дяди, мне стало смешно и горько оттого, каким глупцом я был. У девушки глаза были круглыми и простыми (в них читались естественные желания: выйти замуж, родить детей), у дяди же они всегда являлись глубокими, хранящими невероятные знания омутами. Проницательный, дерзкий взгляд часто заставлял понервничать, но неизменно притягивал мое внимание, будто полюс намагниченную стрелку компаса. Однако, от понимания проблемы легче мне не стало. В тот день возникла мысль, что будет лучше, если я перееду и буду жить самостоятельно, как только найду постоянную работу. Найду небольшую квартирку на окраине города (вовсе не для того, чтобы оказаться как можно дальше от дома 19 по Королевской улице Гамбурга, нет-нет). Было так странно размышлять в этом ключе, ведь… Отчего-то я всегда наивно полагал, что буду жить с профессором до конца наших дней. Даже звучит странно, если задуматься. Профессор Отто Лиденброк — зрелый, образованный человек. Завидный холостяк, даже не смотря на характер. Живёт в большом доме один, без жены и детей, но что скажут люди, если такой человек, как он, будет жить с другим мужчиной? Обратят ли вообще внимание? Не испорчу ли я своим постоянным пребыванием доброе имя профессора? И прогонит ли он меня, когда придёт время? Хотелось бы мне знать… Вопрос мучил меня днём и ночью, въедаясь всё глубже, в кости, вплетаясь в нервы.

***

И вот настал злополучный день, вчерашний лист в календаре был аккуратно вырван руками старой кухарки, и означал наступление нового — воскресенья 24:го марта 1863:го года. День великих перемен. Профессор явился домой раньше обычного, пронесся мимо меня, как ураган, а на любые вопросы отмахивался грубым движением руки. Выскочившая ему на встречу Гретхен была едва ли не сбита с ног, но я успел вовремя подхватить девушку под руку (иначе её стройная фигурка распласталась бы по полу). Она вопросительно похлопала ресницами и поджала губки, ожидая пока я отпущу ее. — Что-то случилось? Я раздосадовано пожал плечами. Отто конечно мог выкинуть что-то неподобающее на работе, — наглые студенты раздражали его своими «глупыми» вопросами, а он не умел быть терпеливым, — но такое случалось достаточно редко. Закончил пораньше? Тоже нет, этот человек никогда не оставит дело незаконченным — будет читать лекцию до самой последней точки, и чтобы ни словом меньше. Оставалось только ждать, пока сам выйдет и расскажет, что с ним, ведь отвлекать Отто Лиденброка, коль уж ему в голову ударила какая-то идея, было себе дороже. Все знали об этом. Я — как никто. Мне не раз прилетало по шее, если я по неосторожности мешал ему во время «творческого угара». В такие моменты он мог забывать обо всем на свете. Забывал даже о сне и еде, хотя аппетитом обладал страшным (мне даже иногда не по себе становилось: мало ли, мясо в кладовой внезапно закончиться, и вместо свинины профессор поджарит на сковороде меня)… Он, впрочем, не заставил себя долго ждать: не прошло и получаса, как из кабинета послышалось громогласное: «Скорее! Скорее! Аксель, ты поднимаешься или нет?» Я выбежал из комнаты, не удосужившись даже кивнуть Гретхен на прощание, и устремился по ступенькам вверх. Одна, две. Сколько же их? Все старые и скрипучие, но сделаны на совесть. Я застал его едва ли не целующимся с очередной ветхого вида вещицей, которую Отто любовно сжимал в мозолистых руках. «Что, опять?» — обиженно подумал я, и мысленно влепил себе звонкую пощёчину. Нечего ревновать к старому барахлу — оно всегда занимало особое место в сердце профессора. Кто из нас не без странностей? Я вот влюблён в своего дядю, хотя про себя предпочитаю говорить «Профессор» и «Отто». Профессор тем временем ушёл в свои мысли, будто забыл, что звал меня полминуты назад. — Чудесная! Просто замечательная книга! — лепетал он, проводя длинным носом по затёртому временем корешку. — Видишь, какая работа? Каков переплет? Какова печать? Яркая и чёткая. И с какой лёгкостью она открывается! На, попробуй. Меня чуть не передернуло от того, с каким упоением он нахваливал очередной мусор, найденный, судя по всему, на блошином рынке, но я изобразил на лице крайнюю заинтересованность: — Да, действительно. Я принял тонкий, прямоугольный предмет, и вперил в него взгляд. Старинная рукопись 13:ого века, сочинения исландского писателя Снорри Стурлусона. Так похоже на Отто — он ярый фанат произведений прошлого. Как бы однажды не принёс нечто совсем странное… Проводя пальцами по коричневой обложке, я одной только силой воли заставил себя не скривиться: этой вещице было уделено столько внимания, так чем же я хуже? От профессора даже банальной благодарности не всегда дождешься, а тут сразу чудесная и замечательная? Восхитительно. Такие мысли я привык гнать как можно дальше, так как они приводили в уныние, которое крайне пагубно влияло на мою учебу и повседневную жизнь. А вместо этого я постарался утешить себя хотя бы тем фактом, что этой гнилой книжонки до меня касался сам профессор. Проводил руками, прижимался губами… Я внезапно покраснел, руки неосознанно пытались повторить сложный узор, который только секунду назад вырисовывали на обложке пальцы Отто. Профессор мой отрешенный, и даже отчасти одержимый взгляд интерпретировал по-своему. Его губы растянулись в улыбке, и он осторожно вытянул книгу из моих ослабевших, подрагивающих пальцев. Потрепал по голове, как ребёнка. Я, как заворожённый, провожал книгу взглядом. Захотелось выкурить трубку. Или повеситься. Когда откуда-то из книги вывалился помятый клочок пергамента, я даже не удивился. Только мысленно вздохнул: этого можно было ожидать. Между тонкими страницами старой книги вполне могли оказаться «сокровища» и похуже (иссушенные временем трупики каких-нибудь жучков, или ещё какой мусор, например). Но Отто моих мыслей явно не разделял: он накинулся на бумажку, как голодный зверь на еду. Дальше начался настоящий кошмар. Этот чертов искатель приключений Арне Сакнуссем, и тем более его слова о центре земли не вызвали во мне и капли доверия. Более того, мне захотелось выкинуть и книжонку, и проклятый пергамент в огонь, как только я прочитал слова. И ты достигнешь центра земли… Серьезно? Нет, об этом не может быть и речи. Учитывая характер дяди, его упрямство, любопытство и вечный девиз идти до конца, путешествия нам не избежать. Почему я говорю во множественном числе? Да потому что я бы никогда в жизни не отпустил его лазать по горным пещерам одного (звучит глупо, я знаю). Нельзя допустить, чтобы он узнал! Вернувшись с продуктивной, судя по степени решительности в глазах, прогулки, Отто нацепил свои круглые очки и погрузился в так хорошо знакомый мне творческий процесс. От него привычно пахло табаком и весенней свежестью. Удивительное сочетание. Он работал и работал, работал и работал, а когда часы наконец пробили два, и старая кухарка позвала нас обедать, Отто рявкнул на неё и захлопнул дверь перед самым лицом. Чуть без носа не оставил бедняжку. На пятый час подобной каторги мне стало так жаль его, что я не мог найти себе места от беспокойства: даже сидеть было мучительно. На душе стало скверно от осознания, что это всё я виноват — я скрыл от него тайну послания, я вынудил довести себя до такого состояния, а ведь он уже давно не молод. На край письменного стола я положил яблоко, оставшееся с обеда, но оно было благополучно проигнорировано профессором. Как и ожидалось. Поэтому, усевшись на диванчике недалеко от него, я мог лишь с волнением и разъедающим меня сомнением наблюдать. Секунды складывались в минуты, а минуты — в бесконечно долгие часы скрежетания пера о бумагу. Это было словно проверкой нас на прочность. Поединок дядиной выносливости, ума и упрямства против моей не внушающей доверия выдержки. А я всегда был куда слабее него, и проигрывал ему раз за разом, будь то шахматы, карты, или научный спор. Хватило меня ненадолго. Ночь сменилась днём, когда я робко потянул его за рукав: — Дядя Отто. — Да? — поднял он измученный взгляд, и меня накрыла непонятная тоска. — Что, друг мой? — Я знаю, как прочесть пергамент. Я и не заметил, как согласился сопровождать его — возможно лишь потому, что уже давно решил всё для себя. Вскоре (после длительной беседы)настал черёд долгожданного приёма пищи. Отто заглатывал еду со скоростью мирового рекордсмена (даже будто не жевал вовсе, и я не на шутку боялся, что он подавится). Суп с петрушкой и тушеное мясо со щавелевым гарниром испарились из его тарелки быстрей, чем тает на горячей ладони первая снежинка. Гретхен наблюдала за всей этой вакханалией с плохо скрываемой тревогой (даже пискнуть боялась), а я с плохо скрываемым облегчением. «Ну слава богу, он ест», — думал я совершенно измотанный, слабо ковыряясь вилкой в собственной тарелке. Кусок в горло не лез. После окончания трапезы профессор рухнул на первый попавшийся на пути диван, не успев доковылять до кровати, и заснул мертвым сном. После столь долгой, тяжёлой ночи я даже удивлён, что этого не произошло намного раньше (а ведь мог бы заснуть лицом в суповой тарелке). Этот человек в очередной раз доказал мне, насколько он сильнее меня. Я принёс одеяло, подложил подушку ему под голову и заснул рядом, облокотившись на его плечо, пока губы Отто что-то бессвязно бормотали. Я не позволю профессору умереть из-за слов какого-то человека. Чёртова книга. Чёртов Сакнуссем, я достану его из Ада. Пусть только попадется мне на глаза, я стану для него самым жестоким палачом! Подтереться я хотел вашей книжонкой!

***

Вторник, седьмое июня, восемь часов вечера. Надо мной нависали тонны земной коры, всевозможные оттенки серого, свойственные разным образцам горной породы. Вокруг господствовал мрак, вдалеке затухал отблеск фонаря — то был Ганс, что уносил с собой свет. Свет… Призрачный оттиск, остатки солнца, как я про себя его окрестил. И я чувствовал, как вместе с шагами крупного исландца затихает и надежда в моем сердце. Всё, это конец. Странное стечение обстоятельств привело нас сюда, и безжалостно завело в тупик: лживые строчки Сакнуссема, неправильно выбранная галерея, предательство Ганса… И вот мы лежим под сводами скал, умирая ни то от жажды, ни то от безысходности. Одинокие, ничтожные путники, решившие покорить недры человеческой колыбели. Я повернул голову, и заметил нечеткие очертания профиля Отто недалеко от себя: он полусидел, сгорбившись и привалившись к жёсткой гранитной стене. Его осанистая, гордая фигура была до странности смята, сгорблена и уничтожена. Мне было больно видеть его таким. По спине пробежался легкий холодок. Неужели, мы видимся в последний раз? Нестерпимо захотелось прикоснуться к нему, убрать волосы со впалой, небритой щеки. Поговорить с ним, пошутить на какую-то глупую, незначительную тему и громко рассмеяться, но иссушенные, потрескавшиеся губы отказывались подчиняться. Я попытался сглотнуть, но было нечем. Оставался последний вариант взаимодействия с профессором, и это… Прикосновение. Раз уж мы на пороге смерти, то можно ведь сделать что-то подобное? Хотя бы раз позволить себе нечто большее. Я неуклюже поднялся на локтях и попытался ползти. Руки дрожали и подгибались, ноги волочились, как у куклы, у которой кукловод отрезал заветную ниточку, но я продолжал двигаться, стирая ладони в кровь. — Дядя, — прохрипел я, привалившись к стене рядом с ним. По лбу градом катил пот, а ладони жгло огнём. Меня трясло, как в лихорадке. — Дядя Отто… Отто лениво открыл глаза, будто даже это действие требовало в нём неимоверных усилий. Хотя, кого я обманываю? Меня тоже жутко клонило в сон. Обезвоженный, измученный организм молил о лихорадочной полудреме, но я держался из последних сил. Мне нужно было оставаться на плаву, чтобы сказать ему то единственно важное, что крутилось у меня на уме эти долгие годы. Отто чуть повернул голову и вперился в меня мутным взглядом, будто вопрошал. — Что, мой мальчик? — наконец отозвался он, и этого мне было более, чем достаточно. Теперь я был уверен в том, что меня слушают. Это главное. — Дя… Отто, — поправил я сам себя. Хватит звать его дядей. Мне до скрежета зубов осточертело это дурацкое, шаблонное слово, что поставило между нами непреодолимую стену. Кому нужен этот показной цирк, если мы вот-вот умрем? — Я хотел сказать, что если… Если мы вдруг видимся в последний раз… Мой голос сорвался на этом слове, и теперь я мог лишь надсадно хрипеть, но это было не столь важно. Свет окончательно потух в конце тоннеля, и даже его призрачные отблески не доходили до нас. А значит, мой поступок будет скрыт не только грядущей смертью, но и непроглядной тьмой. Я был даже рад, что не вижу, ведь наблюдать за тем, как родное лицо искривляется в отвращении — слишком больно. Достаточно с меня боли. Я слепо подался вперёд, в непроглядный мрак — туда, где по-моему находилось лицо мужчины, и коснулся рукой его щеки. Провёл пальцем по линии чётко очерченной челюсти, огладил висок. Я был почти уверен, что в ответ на свои действия получил удивленный вздох, но прямого сопротивления не последовало. Так странно — чувствовать подушечками пальцев черты его лица… Мои сухие, потрескавшиеся губы легко прижались к чужим губам, и зависли в таком положении на несколько секунд. Меня опьянил едва различимый привкус соли, джина и табака, оставшегося на чужом языке даже спустя столько времени. Кожа Отто была горячей и обветренной, как и моя. Жёсткая щетина приятно оцарапала щеку. Мы целовались всего минуту или две, и за это короткое время меня так и не удосужились оттолкнуть. Был ли профессор всё ещё способен соображать? Был ли уже в невменяемом состоянии в тот момент? Был ли вообще способен осознавать свое местоположение? Я не знал. О том, что он всё ещё жив говорило лишь тихое, прерывистое дыхание, что опаляло меня огнём. Жилка на шее упрямо продолжала пульсировать, словно отказывалась принимать неизбежное. Не хочу расстраивать, но… Я сказал, что хотел, и теперь оставалось лишь ждать смерти, покорно сложив руки. Я сполз по груди Отто вниз и уткнулся лицом во впалый живот. До боли закусил губу. Голова осталась лежать на коленях Отто, в то время как руки вцепились в его бока. Не знаю, что он там себе напридумывал в бреду, но когда тяжелая, грубая ладонь профессора опустилась мне на затылок, рассеянно поглаживая немытые волосы, я был готов расплакаться, как девчонка. Только едва различимые всхлипы просочились сквозь мои плотно сжатые зубы, а плечи мелко задрожали, тут же накрытые тёплыми руками. Наше время было уже на исходе.

***

Когда оказалось, что Ганс не предавал нас, а спас жизнь, мне было очень стыдно за себя и свои дурные мысли на его счёт (особенно за последний, убийственный взгляд, брошенный ему в спину прошлой ночью). Даже посмотреть ему в глаза было трудно. Но ему, судя по всему, было не слишком-то важно знать о моих угрызениях. А может и не заметил вовсе: парень он непробиваемый, но надёжный. Это мы выяснили. Надежный, сдержанный, и удивительно сильный. Сильнее нас с профессором, выросших в большом городе и привыкших ко всем его благам. В Исландии люди совсем другие, оказывается: они молча принимают все невзгоды, попавшиеся на пути, и преодолевают их без лишних жалоб. Чего у них не отнять, так это непреодолимая тяга к жизни. Уважаю Ганса за это. Мы отоспались, набрались сил и на следующий день уже стояли на ногах (меня всё ещё немного пошатывало, но это незначительные мелочи на фоне случившегося). А ведь могли и вовсе не проснуться… Что меня действительно удивило, так это поведение Отто, ну а точнее полное отсутствие у него какой-либо реакции на вчерашнее происшествие. Хотя, чего мне ожидать? Ясно же, что он был не в своём уме от обезвоживания и усталости. Я тоже весьма смутно помню ту ночь (возможно ли, что он решил, будто увиденное им — ничто иное, как порождённый больной головой сон, галлюцинация или видение из того же разряда?). В мужчине буквально ничего не изменилось — всё такой же вспыльчивый, любознательный профессор минералогии Отто Лиденброк. Как будто ничего не было. Но так даже лучше — пусть всё будет как раньше. Гораздо легче думать, что мужчина, утешающий меня накануне, в тот момент был просто не способен воспринимать происходящее. Обещаю, я тоже постараюсь стать сильнее. Я буду стараться жить дальше, забыть обо всём. Ради профессора и себя.