Несломленная

      Дождь барабанил вот уже который час, гулко ударяясь о стекло, точно намереваясь пробить его своими маленькими, вытянутыми капельками, рассекающими воздух подобно плети. В спальне царил полумрак, запах свечей и благовоний, который прежде был столь любимым, теперь немного раздражал, но потушить тлеющую ароматную палочку, а вместе с ней и огарок, женщина не могла или же просто не хотела. Не хотела лишний раз вставать с кресла, не хотела отворачиваться от вида из окна, не хотела разговаривать и даже есть. Со стороны казалось, что все ее существо было максимально опустошено, хотя еще и не мертво, однако то была картинка, которую Девана хотела показать другим, — в особенности своему мужу. Вновь уехавший куда-то по делам, старый Максим Викторович не спешил домой, — уже давно не спешил, — но даже в его отсутствие женщина не могла расслабиться. Она была напряжена, словно натянутая струна, взрагивающая при любом шорохе, а взгляд затравленного зверя зорко всматривался в темноту. — Госпожа, Вам надо поесть. — Поставь у кровати, Ирина. Я сейчас не голодна. Дива послушно оставила поднос, но уходить не спешила; подошла к хозяйке ближе, аккуратно коснувшись ее плеча пальцами. — Как Вы? — Все в порядке, не переживай. — Думаете, все получится? — Тебе не стоит волноваться, Ирина. Я позабочусь о тебе, как и обещала. — Я не о себе волнуюсь… Девана медленно повернула свое лицо к диве, ласково взглянув на нее из-под пушистых ресниц. На щеках служанки проступил румянец, и она опустила глаза. — Мне так или иначе не дожить до следующего дня рождения, ты знаешь об этом. Так что не стоит питать ложных надежд. — Позвольте мне еще раз попробовать! — Пылко заговорила уязвленная в самое сердце Ирина. — Я смогу… Хотя бы немножко… — Ты продлеваешь мою молодость, дорогая, но с таким недугом, как мой, тебе не справиться. И хватит об этом. Ты устала за сегодня и должна отдохнуть. — Я не устала! Можно я хотя бы… Женщина знала, о чем просит дива, и это вызвало лишь усмешку на ее лице, в которой, впрочем, не было ни ехидства, ни ощущения собственного превосходства. Она повернулась всем корпусом к Ирине, аккуратно убрала ее рыжие волосы со лба, заправив их служанке за ухо, и поцеловала — мягко и почти по-матерински — в лоб. — Я не могу дать тебе того, что ты желаешь. — Мне много не нужно. — Тогда, — Девана подошла к постели и легла на мягкую перину, жестом приглашая диву сделать тоже самое, — иди ко мне. Ирина легла рядом, совсем-совсем тесно прижавись к чужому телу, и положила ладонь на живот своей госпожи, с трудом сдерживаясь, чтобы не скользнуть чуточку ниже. Она чувствовала, что хозяйке плохо, прикладывала все усилия для того, чтобы хоть как-то помочь, хоть как-то отсрочить тот момент, когда этой сильной, благородной и доброй женщины не станет. Даже если у нее получится осуществить свой безумный план, Ирина все равно не будет счастлива; без нее для дивы ничто не имело значения. — Он пригласил Аверина в гости. И еще какого-то дива. Я слышала его разговор, говорилось про Управление… — Боится. — Криво ухмыляется Девана. — И хорошо. А по поводу колдуна волноваться не стоит. Он не сможет ему помочь. — Говорят, он очень силен. И умен. — Не сильнее и не умнее обычного мужчины. Я знаю Гермеса, дорогая, а потому смогу справиться и с ним, и с его дивом. Не тревожься. Мне терять уже нечего.

***

— Значит, едешь к графине Ельской? — Виктор тихонько хмыкает, стараясь не перегнуть палку, заговаривая о ней с другом. Суетящийся возле шкафа с одеждой Аверин на это только кивнул. — Поговаривают, что ее муж не вылезает из вертепов. Проматывает состояние. — Я слышал об этом. — А она до сих пор красавица, как и в юности. Даже, как я слышал, не постарела ничуть. — Я рад за нее. — Только детей у них с графом нет. Еще говорят… — Сделай доброе дело, перестань разносить глупые сплетни о Деване и ее муже. Это их личное дело, есть ли у них дети или нет. Как и все остальное — тоже их дело. — А побои? Тоже их дело? Аверин тотчас напрягся. Каждый мускул в его теле, каждая мышца, — все говорило о том, что Виктор все же границу преступил. Взгляд колдуна тоже не предвещал ничего хорошего. — К чему ты завел этот разговор, можно узнать? — К тому, чтобы ты не потерял контроль над собой. Брось, будто я тебя совсем не знаю. — Знаешь. Но не настолько хорошо, насколько я знаю себя. — Ну, воля твоя. Просто, чтобы ты знал: она изменилась. Слухи ходят не просто так, хотя бы правда в них все же есть. Ответом Виктору служил кивок, а следом и недовольное сопение: Аверин никак не мог найти рубашку по вкусу, что было несколько странно, — обычно Гермес Аркадьевич был не столь прихотлив. Кузя слышал чужой разговор, и любопытство разгорелось в нем ярким факелом. Он никогда не слышал от хозяина об этой женщине, а судя по всему их связывало немало. На одно только имя таинственной незнакомки колдун реагировал крайне необычно, почти агрессивно, что также не было похоже на обыкновенно спокойного и рассудительного Аверина. Не сдержавшись, Кузьма все же решается спросить у Виктора. — Что я могу сказать, — поколебавшись, бормочет мужчина, — много не могу, да и права не имею. Но… Будь настороже. Это касается и старого графа, и его жены. Девана — женщина несчастная, а потому злая. Только вот на кого и как она может выместить свое зло — вопрос открытый. Кузя действительно насторожился. Эта незнакомка уже представлялась ему бессердечной мегерой, когда-то разбившей сердце его хозяину; возможно, она не просто злая, но еще и жестокая, бессердечная и страшная, как сама Пустошь. Всю дорогу, пока они ехали в имение Ельских, Аверин молчал. Владимир и Кузя, бросавшие на удивительно притихшего колдуна подозрительные взгляды, чувствовали его волнение также остро, как и запах парфюма на манжетах и вороте идеально выглаженной и кипельно-белоснежной рабашки. Собирался Гермес долго, будто к самому императору на прием, а значит — хотел произвести впечатление. — Мне удалось узнать, что она не раз ходила на прием к императору. — Наконец произнес Владимир, с холодным безразличием на лице внимательно наблюдая за Авериным. — Быть может, мы идем по ложному следу, и она не жертва, а как-то замешана в… — Вздор. — Сухо бросает Аверин, так и не повернув голову в сторону дива. Буравил глазами вид из окна автомобиля, будто природа целиком и полностью виновна во всех смертных грехах, и время от времени сжимал кулаки. — Наша цель — защита графини и ее супруга, а не охота за ними. — Но вдруг… — Я не хочу даже слушать об этом. — Голос колдуна прозвучал резко, и он стиснул челюсти. — Довольно с меня сплетен на сегодня. На повороте машина слегка притормозила, пропуская двух девушек. Аверин на лица не глядел, зато заметил платье одной из них: нежно-розовое, с пышной юбкой, а корсет плотно обтягивал тонкую талию кокетки, бросившей на сидящих в машине мужчин томный взор. Гермес этого не увидел. Он вперился взглядом в платье, как кот, наблюдающий за прячущейся в углу мышью. Это навеяло воспоминания, которые так хотелось снова загнать в дальний угол памяти и больше никогда не ворошить; то заставило снова видеть перед глазами прошлое, про которое он почти сумел забыть…

***

      «Она любила благовония. Их у нее была целая куча на любой вкус, ровно как и ароматических масел, которыми она пользовалась вместо духов, источая то ароматы ванили, то восточных пряностей, то мяты, то каких-то цветов… Аверин полюбил эти запахи из-за нее, потому что они ассоциировались с ее образом. Звонкий, мелодичный голос, в котором то и дело прослеживались какие-то насмешливые нотки; озорной взгляд, в случае обиды становившийся колючим и тяжелым; манящая улыбка и губы, которые хотелось целовать, — все это была Девана. Чародейкой она не была, но определенные способности прослеживались, оттого ее пытались учить. Учение для нее походило на муку, ибо дисциплина казалась ей слишком суровой, а пользы лично для самой Деваны — никакой. Талант — если ее скромные дарования так можно было назвать — проявлялся хаотично, спонтанно. Она немного умела двигать предметы, но маленькие, быстро при этом уставая. Порой Аверину казалось, что девушка читает его мысли, предугадывая зараннее, что он хочет сказать или же подлавливая на лжи, но и это оказалось совпадением. Кое-что понимала в травах, кое-что в рунах, — всего по чуть-чуть, быстро ко всему охладевая и теряя интерес. Ко всему, кроме Аверина. В открытую она никогда не говорила ему о своих чувствах, ровно как и не просила Гермеса клясться в чем-либо. Она никогда не заговаривала о том, чтобы стать его женой, а он в свою очередь и не думал о чем-то подобном. — Эта девка порченная. — Жестким взглядом смерив внука, бросает сквозь зубы бабушка Аверина. — Она тебе не пара. Тем более, из семьи не такой уж и родовитой, чтобы вообще на нее заглядываться. А деньги — это пыль в глаза. — При чем тут родовитость и деньги? Мне нравится она, а не ее титул. — Не будь простофилей. Ты не знаешь ни ее, ни ее родителей. Во всяком случае, мать, потом как отцовство Николая еще доказать надо. Аверин кривился, но спорить не желал. Ходили слухи, будто мать Деваны не могла забеременеть от мужа, а потому бегала к какому-то то ли колдуну, то ли выдающему себя за него мужику. Говорили, что бесплодна женщина была, а лечил ее тот проходимец весьма нетривиальными методами. Ну, и тривиальными, судя по всему, тоже, ведь и впрямь Девана на отца даже отдаленно не походила. Бабушка Аверина, ратующая за удачную селекцию, будто нутром чуяла, что эта девушка ее внуку не пара; когда тот поругался с ней, едва ли не сияла, точно начищенный самовар. — Забудь ее, скоро твоей Деване все равно женой другого становиться. — Как это? — Недоуменно произносит Аверин. — Ее отец за графа Ельского выдать хочет. Если, конечно, бедный граф согласится, после той сцены, которую она ему устроила. — Ельский? Да он же старик и мот! — Зато сможет ее воспитать как надо. Слишком много свободы дали этой строптивой девке. Он подрывается, мчит к поместью Деваны, где девушка теперь томилась под охраной, и просит ее мать дать хотя бы несколько минут поговорить с ней. Женщина соглашается, с печалью во взгляде глядя на дочь, которая объявила голодовку и даже не думала просто так сдаваться в подобной ситуации. — Давай сбежим! — Жарко шепчет она, глядя Аверину считай что в самую душу. — Будем свободны! Подальше от этих дураков и… Она все поняла по его взгляду. Отстранилась, обняв себя за предплечья. — Зачем ты пришел? — Поговорить с твоим отцом и вразумить его. Ельский не пара тебе, он должен это понимать. — Это бесполезно. Ельский знатен, а отцу большего не надо. Тем более, — Девана усмехнулась, — не родной он мне. И знает об этом. Аверин скрывает удивление, пытается убедить девушку дать ему возможность убедить главу семьи, но та ставит ультиматум: либо они сбегают вместе, либо Гермес должен забыть дорогу к ее дому. Перечеркнуть всю свою жизнь одним махом он не может, а потому приходится выбрать второе. Уже потом он узнает, что Девана пыталась бежать сама, узнает, что пыталась покончить с собой; но даже тогда, столкнувшись лицом со смертью, она будет верна своему слову — Аверин должен забыть дорогу к ее дому. Раз и навсегда…»

***

— В последний раз мне едва удалось спастись. — Ельский противно чавкал, уплетая стейк из оленины. То и дело прикладываясь к крепкой наливке, он быстро пьянел, заплетающимся языком рассказывая что-то про нападение, совершенное на него неделю назад. — Мне нет покоя даже в доме — я везде чувствую опасность! Аверин на это участливо кивнул, старательно пряча собственную брезгливость и презрение к этому человеку за маской заинтересованности в деле. Зато на лестницу, ведущую на верхний этаж, поглядывал исправно, то и дело норовя уловить шелест платья или стук каблучков. — Ваша супруга присоединится к ужину? — Вряд ли. У нее голова болит. — Ельский как-то скривился, потерев при этом щеку, словно ему отвесили звонкую оплеуху. — У нее вечно она болит. Аверин на это тихонько хмыкнул. Девану можно понять — вряд ли нашлась бы женщина, готовая добровольно лечь в кровать с таким, как Ельский. К столу подошла служанка. Обошла стол, разнося десерты и убирая грязную посуду, стараясь при этом надолго не задерживаться возле главы дома. Все же замешкалась, стараясь найти на подносе место для очередной пустой тарелки, и Ельский, не растерявшись, смачно шлепнул девушку по заду. — Принеси-ка мне водочки. И чего-нибудь сладенького. — Как прикажите. — И спроси у Деваны, когда она там выйдет к нам. Негоже так гостей встречать. — Госпожа скоро спустится. Сейчас подам Вам спиртное. Когда служанка удалилась, Ельский тяжело выдохнул. — Дива моей жены. Преданная ей до смерти, хотя вообще-то служить мне должна. Но куда тут, слово своей госпожи чтит, как божью заповедь. А Вы, граф, — Ельский сощурил поросячьи глазки, глядя на Аверина, — ведь хорошо знаете мою супругу. — Мы были добрыми друзьями. — А она всегда была такой… Ну, кхм, Вы поняли, или это первые признаки старения? Женщины, как известно, рано увядают. Аверин с трудом выдавил улыбку, стиснув кулаки под столом. Хотел было ответить, но вдруг послышался желанный шорох женского наряда и цокот каблучков. Кузя, тоже с любопытством поглядывающий на второй этаж, легонько тыкнул хозяина в спину, когда в проеме лестницы показался подол платья, насыщенного карминового цвета, точно свежая, едва пролитая кровь. Владимир, тотчас напрягшись, тоже взглянул наверх. Она шла медленно, по-царски горделиво вскинув голову и выпрямив спину; спокойная, уверенная в себе, но при этом какая-то отстраненная и будто уставшая. Уставшая от жизни. Когда ее взгляд столкнулся со взглядом колдуна, не произошло никакой перемены, ни намека на интерес или удивление, — произнеся приветствие, она элегантно опустилась на место хозяйки дома, самостоятельно налив себе бокал вина. Подоспевшая к хозяйке дива тотчас принялась хлопотать вокруг нее, но женщина жестом велела ей прекратить суетиться. На любопытствующий и рассматривающий взор Кузи она отреагировала легкой улыбкой, а вот на Владимира даже не взглянула. — Это и есть тот самый знаменитый див, о котором писали в газетах? — Взгляд Деваны от безразличного стал более заинтересованным. — Кузьма, верно? — Да, госпожа. — Не удержав язык за зубами, выпалил парень. — Вы слышали обо мне? — Как же не слышать о таких подвигах. Я бы предложила молодому герою сесть за стол, но мой муж весьма консервативен в вопросах отношения к дивам. Муж при этом стал откровенно клевать носом, изредка хватаясь за сердце и потирая грудь ладонью. Презрение, которым его одарил Кузя, зыркнув на него из-под отросшей челки, Ельский даже не заметил. — Я тут как раз говорил… Покушаются на меня! А ты, — даже не в состоянии утереть слюну, капающую из уголка рта, пробормотал глава дома, — только рада будешь, да? — Ты прекрасно знаешь ответ, дорогой. — Ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом, холодно бросила Девана. — Звонил твой друг, между прочим. Просит тебя как можно скорее вернуться к нему для уплаты долга. Ельский болезненно скривился. — Не при людях же, глупая баба! — Прости, дорогой. Не подумала. Больше на мужа Девана не смотрела, а он, все еще корчаясь от непонятных мук то ли кишечника, то ли сердца, встал из-за стола и велел слуге передать водителю требование везти хозяина куда велено. На все возражения — негоже тому, кого убить собираются, одному по городу разъезжать — отвечал резко и грубо. Когда он ушел, за столом воцарилась тишина. Ельский уехал, и дом стал медленно оживать. Слуги будто выдохнули, стали переговариваться между собой, улыбаться, а дива хозяйки и вовсе уселась по правую руку от нее, убеждая женщину поесть. — Я не голодна, Ирина. А вот эти стоящие, точно два гвардейца, меня напрягают. — Девана обратила взор сначала на Кузю, а потом и на Владимира. На последнем задержалась, слегка сощурив миндалевидные глаза. — Садитесь, господа, в ногах правды нет. Мы здесь все равны, не так ли, Гермес Аркадьевич? Гермес Аркадьевич молча кивнул. — Итак, вы все пришли защищать моего супруга от верной смерти. Могу ли я знать детали, ибо сдается мне, что вызвали не тех, кого требуется. — Что Вы имеете в виду? — Что? — На губах Деваны заиграла легкая ухмылка, и она внимательно взглянула на Аверина, кончиками пальцев коснувшись украшения на тонкой шее. Мужчина украшение узнал и быстро отвел взгляд. — А то, что моему мужу необходим врач, а не Управление. Он бредит, его преследуют галлюцинации, которые пугают не только меня, но и наших слуг. А вместо специалиста в дом приходят два дива и колдун, — не смешно ли это? — А есть ли кто-то еще согласный с Вашими заверениями? — Произнес Владимир, наградив хозяйку дома пристальным взглядом пронзительных голубых глаз. — Вам нужны заверения? — Девана вскинула изящную бровь. — Борис, подойди, пожалуйста. Стоящий возле дверей пожилой мужчина шустро оказался подле Деваны, уважительно склонив голову. — Чем могу служить, сударыня? — Борис, — указав жестом на слугу, произнесла женщина, — здесь служит еще со времен отца Максима Викторовича, а потому — лицо доверенное. Скажи мне, ты согласен с тем, что мой супруг несколько преувеличивает грозящую ему опасность? — Мне сложно судить, ибо я человек маленький, однако воистину хозяин утверждает, будто некто желает ему зла. И все же, — тут Борис замялся, а его руки слегка задрожали, — все же на мой скромный взгляд не существует весомой причины, чтобы утверждать, будто наличествует такая опасность, чтобы вызывать Управление. — А какая опасность существует? — Внимательно глядя на пожилого слугу, задумчиво произнес Аверин. — Сомневаюсь, что граф стал бы беспокоить высшие чины по пустякам. Взгляд Деваны, устремленный на колдуна, стал ледяным, а вот лицо все также сохраняло маску отстраненного спокойствия и равнодушия. Она снова потянулась к украшению на шее, почти бездумно провела по нему кончиками пальцев, и лишь Гермес знал — женщина делала это специально. Дива, по имени Ирина, не сводила с хозяйки странного, какого-то по-щеньячьи нежного взгляда, будто чувствовала ее настрой и эмоциональную нестабильность. Дотронулась до ее руки, словно спрашивая о чем-то, и Девана, тепло улыбнувшись, покачала на ее немой вопрос головой. — Могли бы мы поговорить наедине, Гермес Аркадьевич? Я полагаю, Вашим дивам будет чем заняться в Ваше недолгое отсутствие, — если они желают, в соседней комнате обустроен бильярд. Аверин поднялся следом за хозяйкой дома, дав знак Кузе и Владимиру быть начеку. Женщина шла впереди, все также будто аршин проглотила и с высоко поднятой головой. Когда они оказались в небольшом кабинете с наглухо зашторенными гардинами, Девана подошла к окну и распахнула занавески, пропуская в помещение тусклый свет стареющей луны. Пахло благовониями, а еще немного перечной мятой. Раньше бы Аверин скривился, с трудом перенося этот тяжелый запах, слишком отчетливо напоминающий о прошлом, но сейчас, в присутствии Деваны, он вдохнул его полной грудью, на мгновение вновь оказавшись в тех давно ушедших днях, когда они были вместе. — Признаться, я удивлена. Помнится мне, ты прежде никогда бы не позволил диву сесть с людьми за стол, а сегодня, — женщина усмехнулась, грациозно опустившись на диван, — сегодня ты меня удивил. — Все меняется. Ты тоже изменилась, Девана. — Только давай не будем об этом. Рассуждать о подобных вещах у меня нет ни желания, ни терпения. Лучше скажи, что ты намерен делать? Аверин глубоко вздохнул. Сел напротив хозяйки дома в мягкое кресло и внимательно на нее взглянул. — Я буду исполнять свой долг. Меня прислали сюда обеспечить защиту твоему мужу, хотя, должен заметить, не горю желанием спасать такого как он. — Исполняй свой долг, Гера, у тебя это хорошо получается. — Девана, я… — Не надо. — Резко бросила женщина, и ее губы неприятно изогнулись. — Мое душевное равновесие весьма шаткое с тех пор, как я стала графиней Ельской, а потому, сделай милость, не нарушай его лишними разговорами. Ты будешь жить здесь или только твои дивы? — Я не хочу беспокоить тебя своим присутствием. Владимир и Кузя будут находиться здесь до окончания следствия. — И когда оно окончится? — Когда мы будем уверены, что графу ничего не угрожает. Девана молча кивнула. Ей стало тяжело сохранять мнимое спокойствие, когда речь шла о нарушении всех ее планов, а потому приходилось успокаивать себя мыслью, что надежда все-таки имеется, — в конце-концов, они ищут кого-то, кто собирается бездумно атаковать Ельского, а у этой на вид хрупкой женщины были совершенно иные методы. — Скажи мне, — наконец решился Аверин, — он… Это правда, что Максим Викторович бил тебя? Девана сипло рассмеялась. Вышло надрывно и крайне неестественно. — Даже и если так, то что с того? Собираешься прочитать ему лекцию на эту тему? — Я не собираюсь читать ему лекций. Просто ответь на вопрос. — Он ударил меня несколько раз. Когда я отказала ему в удовлетворении его извращенных наклонностей, которым он прежде подвергал Ирину. — Не верю, что ты оставила это безнаказанно. — Верно. Видишь ту статуэтку? — Женщина кивнула на баллерину, которая стояла на каминной притолке, и самодовольно улыбнулась. — Раньше она стола на моей прикроватной тумбочке. Спасла мне жизнь и, как бы это смешно не звучало, помогла отстоять моральные принципы. Гостей на следующий вечер мы оба встречали с синяками. Аверин как-то болезненно скривился. Он сразу заметил неестественную бледность графини, ровно как и болезненную худобу, слишком явную даже для такой стройной и миловидной женщины, как Девана, но сейчас, когда он представил ее, придавленную этим жирным стариком, жалость и гнев беспощадно заполонили его нутро. Однако было еще кое-что. Этот маленький вздернутый нос, смешно дергающийся во время еды, как и прежде искусанные губы, которые хотелось вновь поцеловать, и тонкие, изящные пальцы, когда-то давно столь любовно изучающие каждую черту его лица… Только уже поздно, слишком поздно; она не простит и не позволит даже объясниться, ровно как и хотя бы на мгновение очутиться в прошлом, приятных воспоминаний ради. Глаза Деваны смотрели холодно и прямо. Взгляд Аверина стал таким же. — Прими, пускай и запоздало, соболезнования касательно смерти твоих родителей. Более я не желаю доставлять тебе дискомфорт, а потому я велю Кузе отвезти меня домой. — Останься. В доме полно комнат, а на улице вот-вот начнется ливень. — Ливень? — Непонимающе нахмурился мужчина. — Но там… И вдруг послышались раскаты грома, и острая молния полоснула небо. Гермес удвиленно вскинул брови, а вот Девана лишь улыбнулась, медленно поднимаясь в дивана. — Я попрошу Бориса помочь вам всем расположиться. Мужа не будет дома до утра, так что твои дивы могут спокойно занять нашу спальню. Там стоят две кровати. — Вашу спальню? А где же ты будешь спать? Женщина остановилась, и вдруг улыбнулась — лукаво и озорно, как прежде, отчего колдун окончательно растерялся, будто увидев перед собой привидение. — С тобой, разумеется. Иначе зачем еще я предлагаю тебе остаться? Успокойся, Гера, в доме полно комнат. Как-нибудь уместимся. Доброй ночи. И она вышла, прекрасно зная, что ей вслед устремлен чужой изучающий и горячий взор.

***

      В его рот вбиваются ожесточенно и неистово, натянув пояс от халата на толстой шее, тем самым частично перекрывая кислород. Граф Ельский, красный и едва ли не теряющий сознание, кряхтел и сопел, пытаясь удержаться на коленках, молясь лишь об одном — чтобы все побыстрее закончилось. Вкусы человека — дело удивительное, и даже на такого, как Ельский, нашелся любитель. На его же несчастье, потому как угождать мужчина не любил, однако приходилось; здесь не он устанавливал правила и принуждал к чему бы то ни было покорных слуг, а его использовали как хотели, с каждым карточным долгом, с каждым неудачным финансовым вложением издеваясь все больше и больше. Когда все закончилось, его просто оттолкнули от себя ногой, и тучный мужчина неуклюже упал на спину, чувствуя, как горло саднит, а пояс все еще болезненно впивается в его дряблую кожу. — Твоя жена, пускай и баба, и то имеет больше принципов и чувства самоуважения, чем ты. Говорят, она тебе по морде дает. Правда, Максимка? Максим Викторович в ответ только просипел что-то невнятное, хрипло дыша, точно загнанная лошадь. Мужчина, который возвышался над ним, был худощав и высок; нечто в его внешности было отталкивающим, пугающим и злобным, а хищный профиль с тонкими губами и острым взглядом почти белых, покрытых пленкой глаза вселял страх любому, кто посмел приблизиться к этому человеку. — Я знаю нескольких господ — весьма состоятельных — из высшего сословия, которые с радостью скрасили бы ее досуг. Но она твердо хранит верность тебе. Поразительная женщина. — Она грязная потаскуха. — Наконец произнес граф Ельский. — Нашел кем восхищаться. Один раз любовника притащила… — Однако у нее есть деньги. Точнее, они были, но ты почти все проиграл, мой дорогой, или неудачно вложил. Теперь состояния графини нет, а кроме меня не так уж много желающих требовать с тебя долги подобным способом. — Я все верну, дай только время… — Времени нет. Что осталось в вашем имении? Антиквариат, серебряная посуда? Нет, изволь. — Мужчина криво усмехается, оголив крупные, как у лошади, зубы. — Даю тебе неделю. Вернуть все до последнего, иначе, — он подошел к Ельскому ближе, обдав его затхлым дыханием, освежить которое не помогала даже мята, которую этот господин то и дело жевал, — я сделаю с тобой такое, по сравнению с чем развлечения Рождественского покажутся тебе забавной игрой новобрачных. А теперь пошел вон. Рассвет уж близок, а я не намерен терпеть твое общество дольше положенного.

***

      «Молодая хозяйка касается лица старика аккуратно, стараясь не причинить лишнюю боль; распухшее от ударов кулака, оно было покрыто коркой крови, которую девушка смывала нежными касаниями мягкой материи, а потом принялась лечить ссадины и синяки, прикладывая к скулам и носу намоченную в травяном отваре тряпицу. — И часто он бьет тебя, Борис? — Госпожа, все нормально… — Значит, часто. Это моя вина. Если бы я не ударила его, он бы не был так зол. — Дело не в Вас, поверьте. Это случалось… — Пожилой слуга тотчас прикусил язык, понимая, что сбалтывает лишнее. По глазам графини, он понял, что та догадалась обо всем. — Максим Викторович бывает вспыльчив. — Максим Викторович лишится зубов, если еще раз я увижу подобное. Мне хватило зрелища с Ириной. — Да, бедная девушка. Даром, что дива. — Я уверена, что боль равна для всех. А то, что он с ней делает… Мерзкий извращенец. — Лицо Деваны исказилось злобой, а руки затряслись. — Так, ладно. Надо намазать мазью. Она слегка засучила рукава, а потому старик мог увидеть неровные, глубокие следы, — шрамы, идущие параллельно венам, — и его взгляд задержался на них дольше положенного. Девана на это только хмыкнула. — Здорово я тогда всех напугала, Максима Викторовича в том числе. Только вот мое наследство оказалось куда заманчивее. — Госпожа, не нужно так. Это грех себя жизни лишать. — Я в грехи не верю. Я верю в то, что справедливость надо вершить здесь и сейчас. Помяни мое слово, Борис: больше он никого из вас не обидит. Никогда».

***

      Она заходит в его комнату, точно эфимерное видение, готовое вот-вот исчезнуть из-за любого сильного дуновения ветерка. Облаченная лишь в длинную ночную рубашку, слегка спущенную с одной стороны до локтя, женщина легонько ведет плечами, и халат, скрывающий стройный силуэт ее фигуры, тонким облачком спадает к женским ногам, опустившись бесшумно на покрытый ковром пол. Аверин приподнимается на локтях, неверяще смотрит на Девану, приближающуюся к постели с воистину кошачьей грацией, — в его глазах сомнение, осторожность, а с тем интерес. Она нисколько не изменилась, все такая же красивая и молодая, точно годы совершенно не коснулись ее бархатной кожи, от которой приятно пахло розовой водой и эфирным маслом жасмина. Он откидывает одеяло, спустив ноги с ложа; Девана останавливается, опустив ладони на мужские плечи, и улыбается — почти незаметно, лишь слегка приподняв уголки губ. Они не произносят ни слова, боясь нарушить эту магическую тишину, воцарившуюся в спальне, а также то ощущение близости, которое притягивало их друг к другу вопреки здравому смыслу. Аверин ведет ладонями по ее бедрам, оглаживает упругие ягодицы, медленно двигаясь к тонкой талии, точно у молоденькой девочки; изучать ее тело вновь оказывается безумно приятно, волнующе, — Девана стоит между его ног такая податливая, такая покорная, но Гермес знает, что это чувство обманчиво. Она никогда не позволит руководить собой, особенно после такого «опыта» с супругом. Но не это ли так привлекало колдуна в ней когда-то, когда он выделил ее среди остальных, и даже сейчас, спустя столько лет? Если бы когда-то давно он не польстился на прелести Лизетт, они были бы вместе? Если бы он согласился бежать, был бы он счастлив? Мужчина старается не думать об этом, освободив желанную женщину от одежды и усадив ее на свои бедра. Она всегда была худенькой, но сейчас он мог прощупать буквально каждую косточку на ее теле. Болезнь — вот, что первое приходило на ум, но граф старался прогнать жалость прочь, ведь сейчас им руководило нечто иное, способное подтолкнуть его совершить очередную глупость в жизни. Осыпая поцелуями грудь графини, Аверин наслаждается ее тихими стонами, тем, как она ерзала на его бедрах, пытаясь прильнуть ближе. Уложив ее на кровать, он наконец раздевается и сам. В глазах колдуна не было сомнений, ровно как и в ее, а когда Девана заводит руки над головой, лукаво улыбаясь, то последние сомнения испаряются из его сознания. Женщина изгибается, точно змея, когда его губы касаются ее там, когда его горячие ладони разводят ее ноги шире, скользя по коже от коленки до тазобедренной косточки. Вновь нависнув над Деваной, Аверин удерживает ее запястья одной рукой, прильнув к приоткрытым губам в требовательном поцелуе. Надо же, покорилась. Только можно ли доверять столь внезапной податливости? Об этом он поразмыслит завтра, а сейчас мысли мужчины заняты совершенно иным. Она обхватывает его ногами, подстраивается под чужой ритм, вновь ощущая трепет от близости с этим колдуном, который, слегка замедлив темп, скользит рукой между их сплетенных тел, массируя большим пальцем чувствительный бугорок. Графиня стонет, притягивая любовника еще ближе, и увлекает его в долгий поцелуй, которого столь желала все эти годы. Девана покидает его спальню, как только Гермес засыпает, бесшумно удалившись к себе в предрассветные часы. Когда он проснется и протянет руку, чтобы обнять ее, то наткнется лишь на холодные простыни и твердое осознание того, что все еще слишком слаб, чтобы противиться искушению.

***

— С ней что-то не так. Я чувствую это. Это не похоже на магию, но в этой женщине точно что-то есть. Только я никак не могу понять что. Владимир нервно расхаживал по комнате, где их с Кузей поселили — чисто и прибранно, мягкие перины, богатая обстановка, а еще два подноса с едой, которые принесла дива Ирина по приказу хозяйки дома; один поднос был почти пуст — Кузьма с радостью поглощал вкусные булочки с кремом, заедая их фруктами. — Да ладно тебе, она хорошая. Ты видел, как она смотрит на свою диву? И со слугами общается вежливо. По-моему, ты зря так о ней. — Я говорю не о ее качествах, а о способностях. Когда находишься рядом с ней, то чувствуешь почти тоже самое, что и рядом с колдунами. — Владимир устремил взгляд на другого дива и недовольно сдвинул брови. — Или ты вообще ничего не чувствуешь? — Чувствую. Да, это что-то… Приятное, наверное. Но я не могу это назвать магией. — Странные вибрации. — Владимир снова стал расхаживать по комнате. — Надо спросить Гермеса Аркадьевича. — Я слышал как-то Виктор говорил с хозяином про — как же оно называется? — а, женское очарование! Может она просто очаровательна, а мы это чувствуем острее людей? — Ее взгляд не назовешь очаровательным. — Это потому что она тебе не улыбалась. А мне, — Кузя широко оскалился, — даже несколько раз. Владимир на это едва ли не закатил глаза. Глупый мальчишка, как есть юнец. Падкий на ласку и вкусную еду — настоящий кот. Но его, Владимира, не обманешь, а потому уже наутро он принялся следить за хозяйкой дома с чутьем гончьей, которая напала на след. Девана вела себя непринужденно, в каждом ее жесте чувствовалась расслабленность и даже какая-то ленивость, усталость, только вот див чувствовал нутром — это все показное. Внутри этой женщины все еще полыхал неистовый огонь, пускай и притупленный годами невзгод и, как позже окажется, болезнью. Но все же она была готова если не бороться, то явно выкинуть какой-нибудь фокус; Владимир видел это в ее глазах, хитро взирающих на него исподтишка, будто бы дразня. Поначалу она даже не замечала его, а теперь, когда Гермес Аркадьевич уехал, — причем в весьма изменившимся настроении, готовый скорее защищать хозяйку дома, нежели ее мужа, — стала вот так вот дразнить. Она будто бросала ему вызов, нарочито долго и прямо смотрела в глаза, хотя явно была в курсе, что для дивов это явная провокация. С Кузей вела себя так, словно тот был милейшим ребенком, которого стоило баловать и тешить всякими вкусностями; парень таял, как лед под теплым весенним солнцем, что отражалось на его отношении к выполнению долга: пришедший поутру Ельский не интересовал Кузьму ни на долю секунды, ровно как и его передвижения. Пока Владимир терпеливо объяснял, почему графу более нельзя передвигаться по городу без охраны, молодой див прохлаждался в саду, поедая закуски, любезно оставленные Деваной. — Что ты делаешь? — В смысле? — Непонимающе хмурит лоб Кузя, пятерней зализав отросшую челку назад. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. — Владимир буквально навис над другим дивом, чувствуя остро и безошибочно чужой страх перед его силой. — Почему ты здесь? Куда уехала графиня Ельская? Может мне все рассказать твоему хозяину, как ты здесь прохлаждаешься вместо работы? Кузя обидчиво надулся. — Я не прохлаждаюсь. И, пока ты бегал за этим Ельским, я пообщался и с Деваной, и со слугами, и с Ириной. Кое-что узнал, между прочим. — И что же такого ты узнал? — Ну, — Кузя неохотно отложил блюдо с вкусностями в сторону, — слуги ее любят. Графиня с ними хорошо обходится, защищает от этой наглой свиньи… — Без оскорблений и ближе к делу. — В общем, как-то он решил сына поварихи выпороть за то, что мальчик украл с подноса яблоко, так Девана не просто… — Это лишние детали. — Сухо прерывает Владимир, сам при этом потянувшись к блюду с едой и отправив в рот булочку с клубникой. — Что в ней не так, ты узнал? — Да все так. Ирина проболталась, что ее хозяйка любит травы, понимает в них много, а еще в рунах. Она мне это не сразу сказала, сначала на себя все свалить хотела, когда я увидел те знаки… Ну, неважно. — Какие знаки? Кузя тянул время, проклиная свою болтливость. Не менее неохотно, чем Ирина, он все же рассказал под давлением Владимира о своей находке, которую потом имел честь лицезреть и старший див. От увиденного тот слегка обомлел. — Гермес Аркадьевич должен знать об этом. И видеть. Как он мог пропустить такое? — Ну, хозяин не всесильный. — Кузя как-то невесело улыбнулся. — Зато нас похвалят, да? — Да. Наверное. — А Девана? Ей будет плохо? — Хуже чем есть уже вряд ли. Но Аверин должен знать, что здесь творится…

***

— Он подозревает о том, что ты поехала ко мне? — Нет, не думаю. Вы же знаете моего мужа — он не видит дальше своего носа. — Конечно. Иначе он был заметил, какой в его супруге скрыт потенциал. Девана слегка смутилась, опустив глаза. Присутствие этого мужчины имело над ней некоторое странное влияние, заставляя трепетать и волноваться. Графиня не любила подобных чувств, а потому пыталась бороться с нахлынувшими эмоциями как могла. А тот, будто чувствуя чужой настрой, нарочно сел поближе, взяв ее ладонь в свою и ласково погладил по тыльной стороне ладони. Даже через перчатки Девана ощутила легкое и приятное покалывание. — Значит, теперь Ельского охраняют Аверин и два дива? Ну, ничего. С этим я справлюсь. — А никто не узнает, что Вы мне помогаете в подобном деле? Пускай Вы и самый могущественный, но все же див. — Не переживай за меня. Никто ни о чем не узнает, будь спокойна. — Я бы сама это сделала, но не получается. Магия отвернулась от меня, а возможно ее никогда и не было… — Не усердствуй с ядами. Подложишь слишком много, это будет явно и укажет на тебя. — Знаю. Но от малых доз ему становится хуже слишком медленно. А руны будто бы вообще не берут. Мужчина тихо хмыкнул. Коснулся щеки графини костяшками пальцев, заглядывая вглубь ее миндалевидных глаз. — Не волнуйся. Я позабочусь о том, чтобы ты скоро стала вдовой. — А что по поводу Ирины и Бориса? Мне недолго осталось, я чувствую это. — Девана сглотнула ком в горле, перехватив руку собеседника и сжав ее в ладони. — Если их передадут племяннику Максима… Им не выжить; этот мелкий гаденыш такой же садист, как и вся их семейка! — Не волнуйся, моя дорогая. Я обещал помочь и я помогу. — Вы уверены, что я ничего Вам не должна? Все же Вы не обязаны… — Должна. Я дам тебе знать, когда придется расплатиться. Но не тревожься, ничего такого, за что потом будет мучительно стыдно. Девана свела брови к переносице, но промолчала, не задавая лишних вопросов. Они уже хотели были прервать беседу, как вдруг женщина резко повернула голову, не совладав с любопытством, пожирающим ее изнутри. — Скажите, — промолвила она, — что такого узнал мой муж, раз Вы согласились помочь избавиться от него? Мужчина, от которого веяло силой и мощью, на это мягко и почти невинно улыбнулся, взглянув на Девану так, как обычно смотрят на шкодливого подростка. — Тебе не стоит знать об этом, моя дорогая. Ради твоей же безопасности.

***

      «Он хватает ее за волосы, потащив к кровати, уже прекрасно зная, каков норов у этой спятившей стервы, огревшей его статуэткой по лицу в прошлый раз за легкую — как ему казалось — пощечину, и пытается вдавить ее лицом в перину. Девушка орала, царапала его кулак, стискивающий пучок на голове, пыталась пинаться и извивалась, точно уж на сковородке, но на этот раз муж был настроен серьезно. Укротить норовистую паршивку, заставить ее слушаться, исполнять свой долг, а не унижать его при слугах и гостях, демонстрируя разбитую его перстнем скулу как какое-то доблестное ранение, полученное во время битвы. Девана чувствует, как паника накрывает ее с головой, когда он бросает ее на постель, почти тотчас же рухнув на ее тело сверху; от него всегда пахло потом и салом, а еще алкоголем, — тошнотный комок подкатывает к горлу, мешая издать еще один крики. — Я запер комнату, моя милая. В этот раз все по моему будет. — Жалкий ублюдок! — Выплевывает она, слыша, как муж копошится с брюками. — Я убью тебя! — А я сдам тебя в психушку, где тебе самое место! Максим пытается схватить ее за шею, но девушка умудряется укусить его за запястье, отчего тот вскрикивает, на время прекратив бороться с ремнем. Рядом с кроватью стоял большой шкаф, — дорогой, тяжелый, резной, — и в голове Деваны мелькает надежда на спасение. А вдруг получится? Она концентрирует внимание, как в ранние годы, но тщетно — мебель стоит на месте. Значит нет у нее никаких способностей, и отец прав был, считая, что дочь случайности выдает за какой-то там магический дар. — Госпожа? Госпожа! За дверью слышится голос Ирины, и дверная ручка начинает дергаться. — Пошла вон, пока я и тебя… Договорить мужчина не успевает, так как непокорная жена все же частично выползает из-под него и локтем со всей дури бьет куда попало, — оказалось, в челюсть. Руку тотчас опаляет резкая боль, но Девана лишь расходится и снова наносит слепые удары, пока супруг не сползает с кровати, схватившись за нос, из которого густо потекла горячая кровь. Девушка вскакивает с кровати, подобрав юбки; растрепанная и полная бешеной решимости, она отходит к окну, распахивает его и, как самый настоящий мальчишка, лазающий по деревьям за яблоками, взбирается на подоконник. — Отойди! Я спрыгну! — Да прыгай, мне то что? Сдохнешь, хлопот меньше будет. А коли нет, так я тебя упеку в дурку, откуда больше никогда не выйдешь. Девана косится во двор: падать высоко. Ее взор вновь устремляется к шкафу, который мог при хорошем раскладе упасть как раз на Максима, — ее последняя надежда и спасение. Она почувствовала, как кружится голова, как кровь течет уже из ее носа, и наконец шкаф падает точно туда, где мгновение назад стоял хозяин дома, успевший сделать несколько шагов в сторону жены. В комнату тотчас врываются слуги, а впереди всех бежит Ирина, собирающаяся загородить Девану собой, а на деле в самый последний момент успевшая схватить падающую в открытое окно девушку за руку. Девана теряет сознание прямо в ее объятиях».

***

      Аверин подключил все свои связи, проработал дело вдоль и поперек, но так толком и не нашел ни единой зацепки, способной приблизить его к разгадке тайны: кто собирается убить Ельского и по какой причине. Он понимал, что муж Деваны что-то скрывает — дело темное, как пить дать — и явно не собирается говорить правду. Охотники за антиквариатом? Кредиторы? Жалкие объяснения Максима Викторовича походили на отговорки подростка, укравшего чужое добро и пойманного с поличным; спросить напрямую у жены графа также казалось идей крайне идиотской, — даже если женщина и была в курсе дел супруга, в любом случае помогать спасать его не собиралась. Ей была на руку его смерть, к тому же, судя по рассказам Кузи и Владимира, сама старалась умертвить его любым подручным способом. Узнав про руны, начертанные под кроватью Ельского, и приличное количество всевозможных ядовитых трав, Аверин сразу захотел вернуться в поместье и поговорить с Деваной. Встряхнуть бы идиотку, допросить, только вот в каком-то смысле Гермес не только понимал стремление женщины избавиться от мужа, но и жалел, что у нее это не получилось. Сожаление, совестливое участие и воспоминания о прошлом говорили мужчине совершенно не тоже самое, что и здравый смысл. Этот же здравый смысл вопил во все горло не идти по тому следу, который удалось найти спустя какое-то время; все вело к святлейшему князю Мяшкову — другу Ельского, которому тот судя по всему задолжал приличную сумму. С учетом того, что Виктор рассказал ему про увлечения высокородной особы, Аверин чувствовал неприятное чувство как в груди, так и в районе чуть ниже копчика. Особняк Мяшкова был огромен, — большая территория, внутри одна слошная лепнина и позолота, статуи греческих божеств, дорогие картины и такая же мебель. Встречал незванного гостя князь лично, при параде. Разглядел колдуна с ног до головы, тотчас ощерился во все тридцать два, а его хищный взгляд стал маслянистым, темным и алчным. — Милости прошу. — Промурлыкал Мяшков, провожая гостя в гостинную. — Всегда рад встречать столь известных и приятных гостей. Пока мужчины шли, рука князя оказалась сначала на чужой пояснице, а потом и почти на ягодицах. Аверин скрипнул зубами, но стерпел. — Чем могу помочь? — Меня прислал наш общий друг, граф Ельский. — Общий друг? — Мяшков криво усмехнулся, уселся на диван и закинул ногу на ногу. — Кто бы мог подумать, что у Максима такие приятные друзья. Надо было вывести тему в нужное русло. Спросить, что такого мог сделать Ельский, раз за ним охотится кто-то, а может и что-то. Пришлось выпить с князем, перенять правила игры и улыбаться. От этой улыбки лицо едва ли не трескалось. — Он мне задолжал. Прилично. — Аверин отпил из бокала чуть меньше глотка и хмыкнул. — Сказал, что сейчас находится в слишком опасной для жизни ситуации, чтобы думать о долгах. — Этот проходимец должен всем. — Вдруг резко произнес Мяшков. — А его сказки про государственную тайну и шантаж высокопоставленных лиц меня не совершенно впечатляют. — Тайна и шантаж? Меня от этими сказками не кормил. — О, в таком случае Вам, мой друг, крайне повезло. — Взгляд князя снова прошелся по Гермесу, отчего того едва ли не вывернуло наизнанку. — Он будто бы увидел нечто, что теперь поможет заполучить большой куш. Будто бы этими деньгами и собирался расплатиться со мной. Однако время шло, а денег как не было так и нет. Теперь, видимо, решил скрыться, затаиться в доме. Надо бы попросить его жену вытолкнуть Ельского за ворота. Думаю, графиня не станет возражать. Аверин тотчас насторожился, услышав про Девану. Видимо, слухи про отношения Ельских крутятся в высших слоях общества уже давно и весьма активно, — только почему Гермес не слышал ни о чем таком? Или не хотел слышать? — Да, она не слишком жалует мужа. — Я не встречал ни одной достойной женщины, — князь безразлично пожал плечами, — в то время как огромное количество мужчин губит себя в браке. Парадокс, не так ли? От очередного брошенного на колдуна взгляда, последнему стало не по себе; он снова спросил что-то про открытую Ельским тайну, но Мяшков не спешил ничего рассказывать, а быть может и не ведал больше того, что уже сказал. Теперь его куда больше интересовало положение гостя на любовном фронте и его планы на вечер, тем не менее, князь все же не насидал, и это радовало. Спустя какое-то время, Аверин нашел повод откланиться и поспешил покинуть логово человека, от одного только вида которого у Гермеса волосы на затылке вставали дыбом. Ему надо было в поместье. И как можно скорее.

***

      Флакончик из зеленого стекла переливался яркими бликами в свете камина, пустой и уже ненужный, но все еще пахнущий особым порошком, который Ирина подсыпала хозяину на свой страх и риск, едва не столкнувшись с этим серьезным, до глубины души холодным дивом Владимиром, в глазах которого плескалось недоверие и подозрение. Девана догадывалась, что он все знает, что видел достаточно, чтобы сообщить Гермесу. Волновало ли это женщину? Слегка. Главное успеть, а уж что будет потом — не так важно. Согласно завещанию, которое составила Девана, каждому слуге отходила часть ее имущества, продав которое, они могли быть свободны от услужения кому бы то ни было, включая родню Максима. Это было то имущество, которое удалось спасти от мужа, спрятать и передать тем немногим людям, заслуживающим доверия. Пристроить Ирину, ровно как и милого, доброго Бориса было для Деваны крайне важно; умереть до того, как будет решена их судьба — проиграть не столько смерти, сколько ненавистному человеку, с кем ее свела судьба. Посадят ли ее за покушение на мужа? Возможно. Однако сейчас он находился под влиянием наркотика, который погружал мужчину в состояние наподобие транса, — в таком положении он не сможет позвать на помощь, ровно как и хоть как-то обороняться. Хотя, если верить ее могущественному другу, ему не поможет даже все Управление вместе взятое, ибо узнав чужую тайну, Деване все еще неведомую, Ельский настроил против себя слишком могущественную фигуру и слишком опасную. И все же привлекать внимание не входило в их планы, а потому женщине было велено отвлечь дивов Аверина. Кузя чаще всего потрулировал сад, а вот Владимир стоял возле покоев Максима, бдительный аки цепной пес. С ним у Деваны не клеилось, как бы та не старалсь расположить дива к себе; за Кузю она молилась особенно пылко, чтобы тот не пострадал, — уж больно по нраву ей пришелся этот удивительный парнишка, который смягчал почерневшее от тягот судьбы сердце графини, заставляя ее улыбаться даже простым мелочам. Например, плану, который она планировала осуществить. — Владимир, могу ли я предложить Вам чашечку кофе? Вы стоите здесь, точно часовой, и отказались от ужина. Она ведет себя макисмально спокойно и естественно. Выдать свое волнение жестом или взглядом, дать этому диву почувствовать тревогу, значит запороть все дело, а потому приходилось настраивать себя на иной лад. Девана бросила на Владимира заинтересованный взгляд и, как подобает кокетке, тотчас опустив его, скрыв блеск в глазах пушистыми ресницами. «Пускай он почувствует это, но не страх», — проносилось у нее в голове, пока она ждала ответа. Див пытливо сощурился, стоя на месте неподвижно, словно мраморная статуя. — А Вам не по нраву, что я здесь, не так ли? Дерзкий. Для существа его положения, прямо-таки непозволительно наглый. Девана кроткостью нрава тоже не отличалась, а потому гордо вскинула голову, глядя диву прямо в глаза. — Мне не по нраву, что Вы охраняете тех, кто причиняет боль и портит жизнь другим. Впрочем, что мне оправдываться, Вы видели и руны, и травы. — Видел. — Коротко кивнул Владимир, скрестив руки на груди. — Это может быть объяснимо, но не оправдано с точки зрения закона. — Закона, который надел на Вас ошейник? — Криво усмехнулась женщина. — Да, Вы абсолютно правы. Так как насчет кофе? Или же Вы, как и верблюд, весьма неприхотливы? Послышался смешок. Тихий смешок. Во взгляде Владимира промелькнуло что-то почти озорное, но очень быстро потухло. Графиня явно его не боялась и точно чего-то хотела. Див чувствовал волнение, но несколько иного рода, нежели обычно от Мончинского или других своих хозяев. Это вызывало интерес и в тоже время напрягало. — От кофе не откажусь, благодарю. Он обворожительно, как только умел, улыбнулся в ответ на ее очередную ухмылку. Ее не было долго. Когда же графиня наконец вернулась с подносом еды и чашкой кофе, Владимир уже было решил, что не дождется даже стакана воды. — Простите, но слуги уже легли спать, а будить их в столь позднее время я не имею привычки. — Жалеете тех, кто слабее Вас? Как благородно. — Пытаетесь острить? — Вскинув бровь, промолвила Девана. — Я имела честь лицезреть попытки и удачнее. Она подошла к двери и прислушалась. Ельский храпел так, будто в спальню завели огромного борова. — Зачем все это? Руны, травы? Не проще ли уйти? — Куда? В дом, которого нет? Или к родне, которой я не нужна? Кроме того, — Девана провела пальцами по украшению, которое носила не снимая долгие годы, и тихо произнесла, — он бы меня не отпустил. А бежать без денег мне было страшно. — Разве Ваш отец не богатый человек? Или не нашлось никого, кто бы захотел помочь, зная, что муж бьет Вас и проигрывает состояние? Женщина бросила на Владимира удивленный взгляд, почти возмущенно прошипев: — Кто Вам… Слуги? Ирина? — Они ценят Вас, графиня. Даже, я бы сказал, любят, хотя о таком мне тяжело судить. — Я знаю. — Голос Деваны смягчился. — Я тоже их ценю и люблю. Это еще одна причина, почему я не сбежала. Оставить их с этим чудовищем было бы слишком жестоко. — А Вы оказались способной дать ему отпор? — Ухмыльнулся Владимир, уже почти вычистив блюдо с засахаренными фруктами и какими-то восточными сладостями. — Смело. А вот руны и травы — глупо. — Отчего же? — В Вас нет той силы, чтобы творить настоящую магию. Что-то может быть и есть, но все равно… — Все равно недостаточно. Я знаю, — женщина растянула губы в горькой улыбке, — мне говорили. Разговор шел не в то русло. Стоило как-то отвлечь Владимира, увести от покоев, а вместо этого Девана вела с ним совершенно лишние беседы. «Он даст тебе знак», — подумала она, но к этому моменту уже надо все подготовить. Как именно — союзник Деваны позволил решать ей самой, намекнув лишь на то, что дивы порой увлекаются также сильно как люди, — это он знал по себе. Только вот согласится ли Владимир увлечься? — Вы сказали, что о любви Вам тяжело судить. Почему? — По-моему, ответ очевиден: я не человек. — Но Вы же не каменная глыба, Владимир. Хотя бы что-то Вы должны чувствовать. На ее губах появилась игривая улыбка, и она, облокотившись о плечом о дверь, явно давала понять, что уходить не собирается. Владимир, вроде как, пока не возражал. — Это Вы о любви или в целом? — В целом я могу представить — я много времени провожу с Ириной. А вот про любовь мне интересно. — Об этом Вам тоже может поведать Ирина. Вам ли не знать, как она на Вас смотрит. — И как же? — С желанием. И теплом. Девана сглотнула, слегка вспыхнув. Долго смотрела Владимиру в глаза, и он снова почувствовал это самое волнение, непохожее на страх или неуверенность. — Осуждаете? — А я должен? Только вот от Вас по отношению к ней я этого не чувствую. — Я люблю Ирину. — Но не так, как хотелось бы ей. — Да. Это правда. — Графиня снова усмехнулась. — По вине злодейки Фортуны, мне пускай с мужчинами и не везет, но я предпочитаю их, каюсь. — И Гермес Аркадьевич входит в их число? Хозяйка дома обнажила в улыбке ровные белые зубы и тихонько рассмеялась. — Хотите узнать, могу ли я манипулировать им ради своих целей? — Вы очень проницательны. — Нет. Гермес не моя марионетка. Он верен долгу и закону. Как и Вы. — Но он питает к Вам чувства. А коли так, может пойти на поблажки. — Владимир цепко вглядывался в лицо стоящей рядом с ним женщины, скрестив руки на груди. — Особенно, если Вам известны какие-то особые травы… — Откуда Вам знать, что он питает ко мне? — Взволнованно произнесла Девана. — Чувствуете это? — Да. Как и то, что Вы здесь не просто так. Поймал. В ловушку поймал, загнав в угол. Девана думала о том, как теперь быть. Если этот див останется возле спальни Максима, то весь план может пойти под откос; ей велено придумать все возможное для того, чтобы тот могущественный див — ее главный помощник — мог беспрепятственно совершить задуманное, а на деле она сама оказалась в положении, когда совесть и чувство собственного достоинства советовали как можно скорее удалиться к себе и более не докучать своим нежеланным присутствием. — Боюсь, что Вы не заинтересованы в том, чтобы узнать, по какой причине я здесь. — Напротив. Хотя не факт, что соглашусь. — Согласитесь на что, Владимир? Он знал. Знал, чтоб его, и Девана видела это по чужому лукавому прищуру и ухмылке. Собрав волю в кулак, женщина шагнула к диву ближе и скользнула ладонью по мускулистой шее, схватив пальцами за ворот рубашки. — Тогда вот Вам мой ответ. Она поцеловала его мягко, почти невесомо коснувшись губ, будто пробовала их на вкус, игриво пройдясь язычком по нижней губе и аккуратно вобрав ее в рот. Царапнула по ней зубами, следом запечатлив поцелуй на волевом подбородке, и чередой легких касаний очертила линию челюсти. — Вы точно непорочная дева, Владимир. — Шепнула графиня Владимиру на ухо, проведя ладонью по чужой груди. Она чувствовала, как напрягся див, опустив взгляд, заметила, что он сжал кулаки. — Вы уж скажите, я Вам так не по нраву, или же Вы не желаете близости. — Во имя чего все это? — Это? — Девана провела языком по шее дива, от слегка дергающегося кадыка до подбородка, а потом приникла к местечку под ухом, слегка прихватив кожу губами. — Во имя наслаждения, Владимир. Разве так часто Вы его испытываете? Ее пальцы массировали кожу его головы, перебирая светлые пряди, а губы вовсю исследовали шею мужчины, покрывая поцелуями свободные от одежды участки кожи. Руки Владимира легли на талию Деваны, слегка сжав и будто бы притянув к себе, — быть может, так только показалось, потому что никаких более действий див не предпринимал, разве что теперь весьма отчетливо можно было услышать, как сбилось его дыхание, и Владимир слегка склонил голову набок, словно сам подставлялся под поцелуи. — Я не ощущала ласки уже много лет. И не дарила ее кому-то. — Бормотала Девана, ластясь к диву как мартовская кошка. — Мне все равно, кто ты или что ты… Я хочу всего лишь немного тепла… Разве я много прошу? Если не считать ночи с Гермесом, женщина действительно уже давно не заводила любовников и не имела ни с кем связи; теперь желание не просто отвлечь или соблазнить этого упрямца, но искренее томление разгоралось внизу ее живота, и чужие ладони, которые уже легли на ее поясницу, стискивая еще сильнее, лишь добавляли запала. — Скажи мне, что ты совсем не хочешь, и я уйду. — Обхватив лицо Владимира руками, произнесла почти с отчаянием графиня. — Скажи, что я тебе неинтересна, и я не стану… Ощущение его губ на своих стало для Деваны чем-то неожиданным, ведь она уже готовилась к тому, что ее прогонят; Владимир поцеловал ее куда более напористо, чем она его, правда не столь искусно, как умел тот же Аверин, — словно постеснявшись своего неумения, див хотел было опрянуть, но Девана не позволила, положив ладонь ему на затылок. — Позволь мне. Все его познания о поцелуях — далекие воспоминания тех, кого удалось когда-то сожрать. Особой практики не было, хотя физический интерес к нему проявляют не в первый раз, но лишь сейчас он мог уловить слишком острое желание со стороны, которое все же оставляло ему право выбора. В глазах женщины читался голод, страсть и страх. Страх быть отвергнутой, страх остаться в эту ночь одной. Ему было ее даже жаль, однако полноценно сочувствовать особе вполне способной за себя постоять казалось глупым. Но она жила без любви, как и этот див, — она не имела никого, кто мог бы оценить ее по достоинству, а богатый дом был для нее лишь клеткой. Клеткой, пускай и иной, в которой томился сам Владимир. Поцелуй вышел пылким, долгим, влажным; горячая мякоть чужого рта и алчные прикосновения распаляли мужчину, и вскоре он почувствовал нарастающее возбеждение чуть ниже паха. — Приказ. Я не могу… — Тебе дан приказ не отходить от дверей, — промурлыкала Девана, вильнув бедрами, которые широкими ладонями оглаживал див. — Но это не значит, что стоит прекращать. — Я могу тебя убить, ты понимаешь? — Если ты сейчас прекратишь, я убью тебя. Как она оказалась возле стены, Владимир не помнил. Также слабо помнил, как сам задрал юбку ее платья, проведя рукой по стройным ногам, затянутым в чулки. От графини пахло эфирными маслами, травами и благовониями. Отголоски сознания твердили о том, что здесь была замешана магия, но это казалось невероятным — Девана не колдунья, просто не могла ей быть. Повинуясь неясному порыву, он подхватывает ее под ягодицы, вдавив своим телом в стену; вошел в ее тело одним толчком, жадно припав губами к ее груди, мягкими холмами выглядывающими в вырезе платья. В ушах заложило, а на глаза словно опустилась пелена. Девана шепчет что-то невнятное, хватает ртом воздух, почти захлебываясь им с каждым новым толчком; Владимир чувствует, как удлиняются когти, как демоническая натура рвется на свободу, но остановиться уже не может, — ему столь щедро предложили немного ласки и тепла, так почему бы не воспользоваться оказией? Тем более, она так этого хочет, она рядом, она его жаждет… И вдруг он почувствовал его. Другой див. Не Кузя. Сильный, могущественный, почти знакомый... Спальня. Ельский. Смерть и кровь. Точно во сне он влетает в комнату, видит, что произошло, замечает краем глаза, как огромная тень покидает покои через балкон. Голос Кузи, влетевшего на второй этаж, глухой смех Деваны, а почти через мгновение и появление Аверина. Графиня Ельская уже поднялась на ноги, оправив юбки, и медленно поплелась к себе в комнату. Ее никто останавливать не стал.

***

— Зачем ты это сделала? Неужели не было иного выхода? Девана снова стояла возле окна, глядя на мелкий дождик, барабанящий по крыше. Отстраненная, холодная, словно пустая, — графиня не заимела вкуса к жизни даже избавившись от главного врага в своей жизни. После произошедшего женщина осунулась еще больше, стала почти ходячим скелетом; Аверин смотрел на нее с жалостью и сожалением. В кого она превратилась? И виноват ли он в том, что произошло? — У тебя будут проблемы? — Наконец произнесла она, не поворачивая головы. — Нет. — А у твоих дивов? — Отчитают, сделают дисциплинарное… Ты о них заботишься, в то время как следовало бы подумать о себе. Если всплывут твои фокусы с рунами и ядами… Девана, ты вообще меня слушаешь? Женщина улыбнулась. Печально и отрешенно. Вновь коснулась украшения на шее, и тихо произнесла: — Ты имеешь полное право рассказать об этом, Гера. Я не буду таить зла, правда. Гермес помнил, как подарил Деване это ожерелье; помнил, какие слова произносил, пока застегивал его на тонкой шее тогда еще юной, веселой девушки. Сжал кулаки, едва ли не скрипнув зубами от злости и на Девану, и на самого себя. — Ты прекрасно знаешь, что не скажу. Просто ответь мне, зачем это все было? — Месть. Ненависть. Отчаяние. Много ли надо человеку для преступления? — Есть еще кое-что, не так ли? — Есть. Я решила позаботиться хотя бы о ком-то в своей жизни. Своего рода искупление, знаешь ли. Он подошел к ней, обнял со спины, и женщина, не сдержавшись, всхлипнула, обмякнув в чужих сильных руках. Слезы тонкой дорожкой потекли по щекам, и на какое-то время воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим рыданием вдовы. Аверин заговорил только тогда, когда Девана окончательно успокоилась. — Ты не обязана оставаться здесь. — А куда мне податься? В скит? К тебе? Нет, пока я еще поживу. Здесь поживу. — Пока поживешь? — Колдун крепче сжал объятия. — Зачем ты убиваешь себя? Можно же подобрать лечение или как-то… — Нельзя. Уже поздно. К тому же, я всю жизнь потеряла, — зачем мне старость? — Девана… — Не надо, Гера. Просто, — женщина замялась, опустив ладони поверх рук Аверина, — побудь со мной немного, хорошо? — Сколько захочешь. Граф Гермес Аркадьевич покинул ее комнату уже когда вечерело. Во дворе его ждали оба дива: настороженный Владимир и понурый Кузя. Последний проникся к Деване, жалел ее и полностью оправдывал, — он чувствовал ее боль и горечь, ровно как и надвигающуюся смерть, которая вскоре должна забрать графиню. Он видел это и в глазах Ирины, которая украдкой рыдала, осозновая скорый печальный конец хозяйки; Борис и остальные слуги, не слишком горюя по ушедшему Максиму Викторовичу, отказывались давать какие бы то ни было показания против Деваны, настаивая на том, чтобы чужаки как можно скорее покинули имение. «Графине нужен отдыха. Она больна, ее нельзя тревожить. Дайте ей насладиться теми днями, что ей отведены». Слова Бориса набатом стучали в ушах Аверина. Насладиться теми днями, что ей отведены. Владимир молчал. Подозрительно молчал и избегал прямого зрительного контакта. Выдержка и самоконтроль помогали держать спину ровно и подбородок высоко, но колдун знал — он осознает, как глупо попался. — Не кори себя, Владимир. — Сказал Гермес, поровнявшись с дивом. — Перед ней всегда было сложно устоять. — Я проявил слабость. — Не жалость, все-таки. Слабость. — А Вы провели с ней ночь из жалости? Взгляд графа повеселел, но лишь на мгновение. Туше, иначе не скажешь. — Красивая женщина, желающая любви, — не будь ты на задании... — Но я был на задании. И, — Владимир бросил быстрый взгляд на окна спальни графини и, не увидив там знакомого силуэта, опустил глаза, — я почувствовал что-то знакомое. Что-то, что чувствовал сам когда-то. Это была великая откровенность. Одиночество, холод на душе, — много ли надо человеку для преступления, так ведь? — Ты до сих пор это чувствуешь. Иначе не поступил бы так, как поступил. — Рука Аверина опускается диву на плечо, слегка сжав его. — Не будем об этом. Во всяком случае, в моем арсенале достаточно формулировок, чтобы слегка изменить события произошедшего для отчета. Мне ведь, благодаря Управлению, теперь бумаги писать. — Напишем вместе. — Вмешивается в разговор Кузя, все это время внимательно слушающий разговор двух мужчин. — Только… Что теперь будет с ней? Ответа на это не знал никто. Никто и не видел, как вслед трем удаляющимся фигурам смотрела из окна одинокая женщина, которая наконец обрела свободу. Свободу, которая досталась ей дорогой ценой.