beautiful mess

      — Поверить не могу, что у тебя получилось, — Сан старается говорить тише, пока они идут по тёмному коридору спортивной базы. По стене расползаются два довольно непохожих силуэта: двое юношей в тренировочной одежде и с коньками в руках направляются куда-то после отбоя. Нарушение дисциплины неслыханной дерзости.       — Тренер Хван наверняка думает, что это для Минсоль. Надеюсь, у него хватит такта у неё этого не разузнавать.       — Разве это хорошо для пары? Ну, то, что вы…       — Не знаю. Но, видимо, он думает так, — Уён не знает, как правильно преподнести следующие слова, поэтому говорит, как есть, — мне и самому кажется, что я ей нравлюсь.       — Она знает…?       — Конечно, нет. Хотя знаешь, у нас все, кто чоктау на плоском ребре не шарашит, автоматически в педиков записаны.       — Тогда мы с Минги в безопасности, — ухмыляется Сан.       — Потрясающе, ага.       — Ну чего ты?       — И без того стрёмно, а от этих разговоров — так совсем. Я не совсем понимаю, что с ней делать, если я прав.       — Прости…       — Ничего. Подумаем об этом позже.       Сан открывает скрипучую дверь раздевалки ключом, который ему любезно передал Уён. У малого катка раздевалка совсем тесная, но так даже лучше. Пропускает Уёна и старается потише прикрыть за собой дверь. На всякий случай запирает. Обоих не покидает ощущение, что они делают нечто крайне преступное.       — Ты поэтому пропадал вечерами? — тихо спрашивает Сан.       — Ага. Молчал, потому что боялся до последнего, что не выгорит. Зато я теперь о каждом спортсмене знаю больше, чем Федерация, пока все эти бумажки перебивал.       — Мне бы было спокойнее, если бы я знал, где ты пропадаешь. Не знал, что и думать.       — Моя очередь извиняться?       — Брось.       Сан складывает коньки перед собой и краем глаза замечает, что Уён не шелохнулся в сторону своих и, опираясь на руки за спиной, старается выловить его взгляд.       — Сана-а-а-а…       — М?       — Зашнуруешь мне коньки?       Дважды просить не надо. Присаживается, опираясь на колено, и стягивает кроссовки с Уёна. Если бы тот не ожидал каждую секунду того, что их поймают и отчитают, обязательно насладился бы и видом, и моментом.       — Я не играться решил, у меня спина отваливается. Минсоль растёт, и мне нужно…       — Зачем мы тогда здесь? — Сан замирает. В глазах загорается тревога, а в голосе — недовольство.       — С ума сошёл? Когда ещё такая возможность выпадет?       — Ортез?       — Ты чего, просто крепатура. Потерплю. У всех что-нибудь болит.       — У меня не болит.       — Это пока.       — Ну спасибо.       — Ты счастливец, Чхве Сан, правда.       — Да, но не поэтому, — парирует он с довольной улыбкой.       — Соплятина какая.       Сан бьёт Уёна по коленке и по-родительски строго спрашивает:       — Носки где?       — Какие носки?       — Ты босой катаешься?       — Ну да… старые же коньки.       — Ты сумасшедший.       — Да. Но не поэтому, — передразнивает его Уён, жутко гордый использованной возможностью.       Сан делает всё основательно, но при этом с такой мягкой и безусловной заботой, что уголки губ Уёна устают быть приподнятыми. Он не позволил себе ни одного лишнего движения, но понять, что ему не всё равно, всё ещё проще простого.       — Сильно затягивать? — он поднимает глаза, и они очаровательно округляются.       — Не надо. Просто чтобы держало.       Повязав два банта перед Уёном, присаживается, чтобы обуться самому, предварительно натянув носок и расположив подкладку у щиколотки. По его мозолистым ногам можно было быстро определить, что природа была скорее против его нахождения в коньках.       — Идём? — бросает за плечо Сан, проверяя узлы на шнурках.       — Если ты готов.       Не отвечая, поднимается со скамьи и подаёт руку Уёну.       — Ты теперь со мной как с инвалидом возиться будешь? — бурчит, тем не менее принимая жест.       — Тебе же нравится.       Уён не находит, что ответить, и молча следует за Саном — они оба знают, что он прав. Сан идёт ко льду немного вразвалку, попутно заправляя рашгард в тренировочные штаны. Достаёт из задних карманов перчатки и надевает их, помогая себе зубами. Таким Уёну ещё не выпадало шанса его видеть, и эти крохотные детали особенно грели сердце.       — Стой, — вдруг говорит Сан, едва отворив калитку.       Без каких-либо усилий подхватывает Уёна, чтобы посадить на борт. Снимает чехлы с лезвий и помогает развернуться. Уён с самым радостным лицом на Земле спрыгивает с борта и метеором сигает на середину катка. То, насколько мало беговых ему для этого нужно, невольно завораживает.       — Лёд, конечно, как будто мы после хоккеистов, — сварливо замечает он, когда Сан подъезжает к нему.       — Плохому танцору лёд мешает?       — А ты что ли не чувствуешь?       — У нашей группы тут вечерний лед был. Так что…       — Упс. Язык мой — враг мой, — с виноватой улыбкой проговаривает Уён.       Приглядывается и замечает на льду несколько кругов от тодесов с лунками посередине и многократно высеченные следы заходов на подкрутки.       — Ну вы, конечно, со своими зубцами… — бурчит, чтобы заполнить тишину. — Чего делать будем?       — Думал, ты знаешь.       — Я, честно говоря, так замотался, что даже не думал об этом. Лопух. Ладно, придумаем. Проедем кружочек?       Сан протягивает ему правую руку, и Уён понимает, что совершенно не привык находиться с этой стороны. Юрко объезжает его и хватает так, как ему привычнее.       — Мне тяжелее перестроиться. Поведу.       Сан абсолютно не против, это даже несколько волнительно. В конце концов, по большей части, делом Уёна было действительно вести, а Сан, скорее, выполнял то, что от него требовалось.       Уён тянет за собой, и он банально за ним не поспевает. Сан, конечно, предполагал, что на мягких коленях Уёна можно уехать далеко, но в последний раз на одном льду они были малышами, а больше возможности убедиться в этом на собственном опыте не было.       Уён разворачивается, и подбирает его вторую руку.       — Такой медленный, — дразнит, не прекращая улыбаться как дурак. Сан с ним, рядом, на льду, рука об руку. Любовь всей его жизни и дело всей его жизни. Хотелось запомнить каждое мгновение крепко-накрепко.       — Ты дупель хоть скрутишь, господин конькобежец?       — У нас фигурное катание, а не прыжки на льду.       Сан повержено молчит.       — То-то же, — отпускает руку с силой и отталкивает, — сам теперь.       Уже немного разогретый Сан без промедлений начинает делать распрыжки, чтобы покрасоваться перед Уёном: упруго скручивает пару цаков, вспоминает связку, предшествующую заходу на прыжок в программе. Хруст лезвий, отлично слышимый в гробовой тишине, ненадолго прекращается. Прекрасный тулуп, прекрасный Сан. Вот бы отпечатать себе на глазницах, как резко и отточено его руки раскрываются — как удар тхэквондо, упоительно красиво. Уёну не хочется принимать этот негласный вызов, хочется просто вот так смотреть.       Сан даёт себе волю и делает ещё несколько прыжков, собирает причудливые каскады. День отработки парных элементов даёт о себе знать: он изголодался по тому, чтобы попрыгать.       Хоть его выперли из одиночного многим позже Уёна, он, к несчастью, не накопил приличной техники или стабильности, зато стал образцово-показательным парником. Когда Уён смотрел его прокаты, всегда больше всего переживал за прыжки, но сейчас он не падает ни разу. Не иначе как сила любви.       Уён возвращается к калитке, чтобы снять куртку, и кивком головы подзывает Сана к себе:       — Давай в позициях покатаемся, а то чего мы порознь.       — Признавайся: тебя судьи попросили?       — Ага, и наняли на подкатку. Давай, вальсовая.       Сан мешкается, на что Уён отвечает со снисходительной улыбкой:       — Левую мне, правую на спину.       От последовавшего касания по спине проходят мурашки. Прижимается ближе.       — На правой кросс ролл на меня.       — Мы что, паттерн учить будем? Хорошего ты обо мне мнения.       — Да просто покружимся, — Уён всё тянет и тянет, и у Сана не остается выхода. Он неуверенно делает то, что просит Уён, а тот моментально подстраивается под его амплитуду, прокручиваясь беззаботно, а затем снова тянет за собой, остаётся лишь поддаться.       — Мой шаг — твой следующий.       Сан концентрируется как может, чтобы не ударить в грязь лицом, как будто отвечает за весь свой вид перед техническим контролёром. Его память не заточена моментально распознавать шаги и повороты, поэтому он двигается скорее по наитию. Уёна это смешит, и он, всё ещё помогая Сану, кружится, отклонив голову. Не для соответствия паркетному вальсу, а искренне наслаждаясь моментом. Однако простая последовательность шагов быстро надоедает обоим. Внезапно крепко прижиматься друг к другу, держась за руки — уже недостаточно.       — Я киллиан знаю, — сообщает Сан о результате своего мозгового штурма на тему танцев на льду.       — Ого. Ну давай киллиан.       Уён не уточняет, открытый или скрещенный, высокий или нет. Об элементах Сана он знает не больше. Просто поворачивается к нему спиной и ждёт. Их правые ладони встречаются на талии Уёна, а его прозорливо вытянутую левую руку Сан берет в свою.       Уён толкается простой елочкой, и Сан вторит его движениям. “Без зрительного контакта не так интересно” — думает Уён. А Сан, пока смотрит в его макушку, не может не отметить, как легок Уён в своей стихии. В нём было много мягкой силы. Силы, которую усердно выдавали за безусильную плавность, врожденную статность. В нём горела тихая, лишенная театрального пафоса, страсть: каждой дугой он писал новую строчку хореем.       Высвобождается из хвата, закрутив себя, и, выписывая маленький кораблик мимо Сана, спрашивает:       — Выкинешь меня?       — Может, всё-таки выброшу?       — Я что, мусор? — берёт за руку и заставляет ехать подсечками за ним.       — Не знаю, Уён.       — Ну пожалуйста-а-а, один оборотик. А то я как с одиночником катаюсь. Я знаю, что ты об этом думал.       — Может, я тебя просто надо льдом покатаю, и ты успокоишься?       — Чего ты боишься?       — Ты знаешь, чего.       — Да разгруппируюсь я с одинарного, — Уён останавливается и закатывает глаза в попытках убедить.       — Ты не можешь уверен в этом. Не хочу быть тем, кто тебя уронит.       — Ну ногу подставлю, ну упаду. Там же ходу никакого не будет. Думаешь, если я не прыгаю, я на тренировках не падаю, так что ли?       — Ладно. Я подумаю. Давай пока другим займёмся, хоть привыкну к тебе.       — Это в каком месте ты от меня отвык? — спрашивает Уён, прыснув от собственной интонации и выбора слов.       — По рычагам… — отвечает Сан и поджимает губы. — В высокую поддержку хочешь?       — А можно?       — Раз спрашиваю — можно. Самое простое, что в голову приходит. От тебя потребуется только не мешать.       — Постараюсь с этим не напортачить.       — Смотри, я просто подниму тебя на вытянутых руках. Держи равновесие, тебе не должно быть тяжело. Но если поведёт, я тебя вытащу со стороны, в которую падать начнёшь. Головой не приложишься, обещаю. Если не будешь дрожать как осиновый лист, наберу немного скорости.       То, как разительно сменился тон их разговора с озорного и лёгкого, словно пузырьки шампанского, пока они танцевали, на инструктаж по технике безопасности, вдруг ударило по голове Уёна осознанием, какие опасные штуки Сан рутинно исполняет каждый день.       — Всё понял?       Уён кивает и сбрасывает с себя накатившее оцепенение.       — Руки давай, — Сан ловит его взгляд и старается подбодрить тёплой улыбкой.       Хватает, и Уён взмывает вверх. Высоко жутко: рост Сана и его вытянутые руки — это сколько? Метра два? Предплечья напряжены и немного дрожат, но, кажется, это не причина спускать его отсюда. Небольшое отклонение в балансе означает, что сейчас Сан оттолкнётся. У Уёна сводит живот. Если игнорировать то, что ему приходится прикладывать довольно много усилий, чтобы удерживать свой корпус, ощущение полета присутствовало. Не такого, как в прыжке, но медленного и затратного по силам парения.       — Жесть, — только и может выдавить из себя Уён, когда Сан опускает его.       — Если ты уберешь куда-нибудь ноги, я могу немного побыстрее.       — Куда я их должен деть?       — Разведи пошире или подогни.       Уён стреляет глазами, отчего Сан мгновенно тушуется.       — Ладно, давай, — резко выдыхает Уён, храбрясь, — тебе вообще не тяжело?       — Терпимо. Чинрён крутить надо. И на одной руке.       — Я как-то раньше недооценивал, чем вы занимаетесь. Правду говорят: лучше один раз попробовать.       — Зато я вашу танцевальную муторность оценил очень верно.       Уён делает недовольное лицо и даёт Сану себя подхватить. В этот раз старается меньше напоминать собой мертвый груз. От второго раза дыхание уже не перехватывает, но адреналина всё ещё предостаточно. Получить удовольствие от этого всё ещё не получается, но, в целом, опыт интересный.       Сан аккуратно ставит его на лёд, и тот игриво вытягивается в ласточке на бок. От кратковременной нагрузки мышцы Сана на руках налились кровью, и теперь он прибавил в своей и без того зашкаливающей привлекательности.       — Знаешь, что… в прошлом году вы делали поддержку в связке. Такую, немного балетную. Хочу.       Сан ухмыляется и складывает руки Уёну на талию. Что-то в его настроении переменилось.       — Можно, — говорит с придыханием, — только тебе придётся хорошо постараться.       — Это ты меня не урони. Головой ещё по льду чиркнешь.       — Не уроню, — с этими словами Сан притягивает его к себе.       Его дыхание невыносимо близко, но сердце Уёна разрывает другое: он источал сейчас столько надежности, что это одновременно сносило с ног и прибивало гвоздями к полу. С ним никогда не было страшно, но сейчас, в его руках не страшно так, что в этом чувстве можно захлебнуться. Он себе на льду доверял меньше.       То, как выглядят элементы со стороны — пёстрая блестящая обертка, секундная вспышка хлопушки. Это нужно почувствовать самому, чтобы понять. Столько риска, столько доверия, столько ответственности. Живот сводит, пальцы цепляются и тянут рукава рашгарда. Смотрит на Сана. Он не понимает. Он так привык.       — На самом деле, даже готовиться не к чему, — разворачивает Уёна спиной к себе, избавляя от томных мыслей, берёт правой рукой за талию.       — Вашу ножку, — Сан держит левую руку наготове на уровне груди. Прекрасно знает, что Уён дотянется. О его растяжке он знает не понаслышке. Хватает ногу под коленкой и готовится принимать вес на себя.       — Подгибай, — коварно игриво говорит Уёну на ухо.       Уён сгибает правую ногу в колене, и лишается последней точки опоры. Сан наклоняет его ниже, на что у Уёна возникает рефлекторный порыв натянуть носки и руки. Чувствовать напряжение в каждой конечности приятно, это оставляет приятное ощущение завершённости. Он не может этого знать наверняка, но готов поспорить, что со стороны это выглядело неплохо. Снова оказавшись на льду, смотрит на Сана с молчаливым восхищением.       — И правда балерина, — своеобразно хвалит Сан, — на ходу теперь?       — Да, пожалуйста, — из глаз Уёна разве что искорки не сыпятся.       — Хорошо. Пару подсечек назад сделаем, и поднимай ногу, когда готов будешь. Обе руки на себе почувствуешь — отрывайся. Правой держись за меня, левой можешь что-нибудь поделать.       С Саном кататься удивительно просто. Он хорошо понимает, что нужно объяснить, берёт на себя ровно столько, сколько необходимо. Редкое сочетание в меру строгой руки и доверительной поддержки. У Уёна нет сомнений, что давление соревнований не меняет этого. Как только официально объявят мужское парное, он восстановит тройной тулуп и уж как-нибудь избавится от Чинрён.       Свободной рукой, которой Сан выдал карт-бланш, Уён легко касается его щеки. На ходу элемент ощущается совсем волшебно. Сан понимает это по тому, как восторженно примолк Уён. Решает дать волю привычке — раньше это было заходом на выброс. Отпустив ногу, из рук не выпускает и крепко хватается за прощупываемые тазовые косточки. Немного приседает и без предупреждения резко приподнимает Уёна на месте. Разворачивает к себе и вздёргивает бровь:       — Этого ты хочешь? У тебя дыхание от поддержек перехватывает, — лелеет надежду спугнуть его. Вероятность падения, согласно его соображениям, примерно равна единице.       — Не на того напал.       — Ты ещё помнишь, как заходить на ритт? — сдаётся рекордно быстро.       — За кого ты меня принимаешь?       — Мне тебя на лед выкидывать, думаешь, я шучу сейчас?       — Помню.       — Показывай. Я держу.       Ладони Сана приземляются на бёдра. Держат крепко, а в животе Уёна завязывается узел. Он скрещивает ноги для риттбергера и складывает свои ладони на запястья Сана. Визуально помнит, что в выбросе должно быть так.       — Как отталкиваться, помнишь?       — Сана-а-а-а-а.       — Прыгни хоть пару раз, — отталкивает лёгким прикосновением за поясницу. Удерживает себя от шлепка.       Уён показательно скручивает несколько крошечных риттбергеров, пока Сан смотрит на него, как самый дотошный тренер на свете.       Выпрыгивает не высоко, но выезд даже с одинарного чудесный — глубокая и долгая ласточка, чёткое ребро. Вряд ли он за собой замечает эту красоту линий. Ему некогда любоваться собой. Сану, по правде говоря, тоже. Но, может, поэтому они и здесь. Он обязательно потом расскажет Уёну об этом.       — Хорошо. Смотри, я тебя сейчас просто подниму. Не толкаешься пока, — руки Сана возвращаются на бёдра, а руки Уёна — поверх них. Они оба немногословны и сосредоточены.       На совсем небольшом ходу назад Сан сначала немного отстраняет от себя, а затем с силой притягивает обратно, поднимая его через левую сторону. В высшей точке держит на вытянутых руках, так высоко, что у Уёна снова предательски сводит дыхание, как бы он не хорохорился. В этот раз Сан особенно плавно возвращает вцепившегося в него Уёна на землю.       — Понял, когда толкаться надо?       — Не уверен...       — Ещё раз.       Сан действует резче, и в этот раз Уён интуитивно немного приседает в нужный момент. Вероятно, сам этого до конца не осознаёт. После пары вполне успешных попыток оттолкнуться Сан притягивает его к себе за запястья, чтобы ободрить:       — Просто немножечко мне поможешь, м?       — Да ты, по-моему, и сам отлично справляешься, — беззлобно язвит Уён.       — Бояться надо, но в меру. Просто не забудь раскрыться, — быстро и незаметно целует в макушку перед тем, как наконец попробовать сделать выброс.       Вопреки ожидаем, Уён выезжает просто чудесно: даже не в тройки. Он поймал ощущение оборота и раскрылся исключительно вовремя. Дотягивает ласточку под пристальным взглядом Сана и победно вскидывает кулаки.       — Ты молодец! Я… я не ожидал, что у тебя так хорошо получится.       — Я тоже.       — Ещё?       Глаза Уёна округляются:       — Нет. Нафиг. Хватит с меня пока парного.       — Не понравилось? — с насмешкой спрашивает Сан.       — Хорошего понемножку, — не собирается признавать поражение Уён и ретируется подальше от Сана, чтобы тот не выбросил его против его воли. Он успел уловить искорку азарта, промелькнувшую в его глазах.       Предпринимает попытку отвлечь. Не тройной тулуп, конечно, но Сан так не сможет. Показывает новую, совсем недавно разученную серию твизлов, которой очень гордится.       Твизлы у Уёна лёгкие, как звон ветряного колокольчика, а сам он изящен, как балерина в музыкальной шкатулке.       — Новые позиции учим, черты сложности поменяли. Красивые? — подъезжает и спрашивает так непосредственно, точно он ребёнок, показывающий родителям сценку или танец.       — Красивые, — взгляд Сана такой теплый и трепетный, словно пламя свечи.       — А, мы же делали их на смотре. Ты должен был видеть. Мне так нравится смена положений. По сути, на тот же уровень, но выглядит сильно сложнее. Всё лето об них долбились, я рассказывал.       — Я не смотрел, прости.       — Чего? Почему? — Уён останавливается как вкопанный. Он знает программы Сана наизусть.       — Вы катаете прямо любовь. Ты так смотришь, касаешься… Мне неприятно. Извини. Прими это как на комплимент твоему актерскому мастерству, ладно?       Таланта скрывать эмоции у Сана не наблюдалось, поэтому хмурое лицо проступило тут же. Уёна поразило то, как быстро он сумел найти в этом что-то хорошее. Такой комплимент ему действительно польстил: если он продал эту иллюзию Сану, остальные и подавно купятся.       — Хочешь, скатаю для тебя версию без Минсоль? — немного помолчав, перебирая взад-вперёд лезвиями, наконец находится Уён.       — Умереть захотел? Какой тебе прогон произвольной в ночи?       — Брось, я же только макетик. Танец правда хороший получился, мне очень надо, чтобы ты его увидел. Тренер Хван всё равно не будет меня завтра нагружать. Да и чем я рискую, без поддержек-то?       — Уён, ты останешься без спины. В твои планы входило загнуться в юниорах?       — Твоя забота мне очень приятна. Но танец про любовь на пустом катке я своему парню хоть на зубах скатаю.       — Мне нечем будет ответить…       — Смотри и благоговей.       Уён за руку возвращает Сана к борту, где остались его чехлы и олимпийка. Выуживает телефон и пару наушников. Копается в хаосе папки загрузок, пока не находит нарезку своего произвольного танца. Вручает телефон и протягивает ладонь с наушником. Запоздало понимает, что в перчатках у Сана вряд ли получится самостоятельно с этим справиться. Надев наушник себе, а затем Сану, задерживается прикосновением на его волосах. Получается ласковее, чем было изначально запланировано. Уён постарается задержать эти щиплющие комочки нежности в своей груди.       — У тебя тридцать секунд, — усмехается Сан и опирается на борт.       Взяв весь каток для раскатки, на бешеном ходу стучит по передней поверхности бедра обоими кулаками. Резко тормозит в центре, становится спиной к судьям, а точнее, к Сану. Округляет плечи и прижимает руки к груди. Обычно Уён переживает из-за того, что рассинхронизируется в твизлах или налажает с заходом в поддержку. Но сейчас он боится, что может разочаровать. С чего это он решил, что лёд ему покорится. Сан включает музыку.       Начальные ноты невесомо ложатся цветами вишнёвых деревьев на душу: скрипка осторожно нашептывает свой волшебный мотив, который Сан уже слышал не раз. Красивый и простой. В нём был удивительный манящий надрыв, чередовавшийся с полным нежности спокойствия.       Танец начинается с дорожки на одной ноге, и Уён исполняет её на таком кураже, что ещё немного, и в Сана полетят брызги от его избытка. Приглядывается к работе колена и свидетельствует невероятное: сложный шаг за сложным шагом, а Уён даже не прибегает к тому, чтобы воспользоваться руками как рычагами — его раската хватает и без подобных ухищрений. До последнего натянутого пальца следит за музыкой: не следует, не догоняет, а сливается в единое целое, и лишь случайные блики лезвия в полутьме способны напомнить, что он сейчас не парит в воздухе. Легкий вихрь завершающего твизла перетекает в невесомую связку: Уён всё за чем-то гонится, по кому-то тоскует, виртуозно отвлекая от набора хода под нарастание музыки. Заходит на серию твизлов.       Не зная правил, трудно оценить их сложность, но вполне по силам оценить красоту. Без партнерши рядом не нужно следить за синхронностью и расстоянием друг до друга, оттого твизлы получаются душещипательно наотмашь. Меняет позиции рук: в первый раз держит их у груди, потом хватается за голову и завершает, вскидывая их к небу. В качестве связок использует самые красивые элементы, на которые способен, не успевая вписать их в общую лирику композиции: между первым и вторым твизлом — дерзкая “собачка”, похожая на удар ножом, между вторым и третьим — трепетный “падающий лист”. Ему приходится переделывать большинство движений на ходу, но именно здесь в этом не было никакой необходимости. Он делает это потому, что такой вызов щекочет ему мозг. На льду Уён был сметливее себя обычного раза в три.       В режиме живого времени он устранил из танца все подобия парных хватов, и его руки описывали в пространстве изящные и вполне самостоятельные движения. Хоть Сан и не слышит музыку на весь каток, Уён заботливо преподносит ему каждый нюанс языком тела. Сезон ещё не успел начаться, а он уже дышит синхронно с нотами, уму непостижимо. Каждый поворот резок настолько, насколько амплитудно сменяется тон музыки. Шаги нарастают и стихают с темпом, дуги тянутся ровно столько, сколько длится нота.       То ли вместо парного вращения, то ли вместо поддержки импровизирует на месте, чтобы не сбить рисунок. Заходит в простенькое вращение, не додерживает ни одной позиции, не меняет рёбер, а использует выкроенное время, чтобы подумать. Делает размашистый моухок и замирает. Ритм меняется, к музыке добавляется вокал. Разыгрывает незамысловатую пантомиму на судей, но, вероятнее всего, меняет её суть кардинально. Тянет руку к Сану: мягкая балетная кисть превращается в отчаянно старающуюся ухватиться ладонь. В глазах столько боли, что хочется отвернуться, лишь бы она перестала пронзать их обоих. Отрывает сам себя с места резким движением корпуса и пускается в горестный вальс с арпеджио.       В дорожке по средней линии катка борется, рвёт самого на себя на кусочки. Ухищряется пластикой изобразить, как его тела касается кто-то посторонний и постоянно оттягивает его: то назад, то из стороны в сторону, будит в груди праведное пламя и желание защитить. Иногда его лицо видно плохо, кроме сведённых бровей — обязательный элемент драматической программы, как маска в Сычуаньской опере. Как бы то ни было, Сан замечает, что Уён умудряется ещё и подпевать, в конец сбивая себе дыхание.       Музыка становится немного спокойнее перед своей кульминацией, и на протяжной ноте Уён проезжает в кораблике добрую половину длинного борта: сначала во внешнем, а потом во внутреннем. Так непоколебимо спокойно, будто свою битву в предшествовавшей дорожке он выиграл.       “Заменяет комбинированную поддержку” — не желая того, подмечает Сан. Он хорошо помнит, какой Уён в парных элементах. Хоть это воспоминание и несладкое на вкус — танцевальным поддержкам трудно не завидовать. Более того, к ним трудно не ревновать. На смотре он опустил голову в телефон и больше не поднимал до того, как музыка не стихла, когда увидел, как близко губы Минсоль были к губам Уёна в той проклятой вращательной поддержке, как, закинув руку ему на шею, она смотрела на него, пока он крепко держал её за талию. И хоть Уёну не хватало класса актерствовать в тот момент, и на его лице очевидно не читалось ничего, кроме усилия, смотреть на это было невозможно, желваки сами сжимались до зубного хруста. Сан с Чинрён так друг на друга не смотрят.       Он знает наверняка, что за поддержку Уён сейчас пропускает. Сан с трудом мог представить, как парень перед ним мог поставить партнершу лезвиями себе на бёдра и провезти её так в кораблике, не мог даже примерить это на себя. А Уён делал это не первый год, и, хоть таким образом его экспрессии совершенно не доставалось внимания, он был рад не перетягивать одеяло на себя. На девочек давили не в пример сильнее, и оттого казалось правильным обращать внимание зрителей в первую очередь на партнершу. Благородный жест, которому суждено быть перемолотым жерновами системы.       Отдохнув в корабликах, Уён с новыми силами рассказывает свою надрывную историю. В программе остались одни украшательства, поэтому он отпускает себя полностью. Проплывает мимо Сана в слайдинге, задерживается в нём определённо дольше положенного. Несколько отточенных сложных шагов, в них теперь больше амплитуды, язык тела сменяется на ликующий. Ему больно, но он счастлив. Никто его больше не удерживает, не говорит, что делать.       Бауэр вдоль всего борта. Плавный и красивый. То, как он двигается и держит руки сейчас, напоминает раненую сказочную птицу, чёрный силуэт которой исчезает в дали небосклона. Спираль длится долго, весь протяжный вокализ, но лишь под конец, сбросив морок, Сан вспоминает, что у Уёна сейчас болит спина. Быть может, искусства без боли и правда не бывает.       Делает широкий внутренний аксель в последнюю ноту и падает на колени. Вряд ли по плану. Сбрасывает со спины весь груз и касается локтями льда перед собой, лоб приземляется на ладони. Точно не по плану. Через пару выдохов поднимается. Устало, сначала опираясь на лёд, а затем на колено. Вдыхает ртом и запрокидывает голову. Руки привычным жестом поддерживают поясницу. Сан подрывается к нему моментально:       — Эй, ты чего, Уёни… Больно?       — Ш-ш-ш… ты не понимаешь.       В его глазах нет печали, и, прикрыв рот рукой, он делает несколько слёзных выдохов. Уголки глаз устремлены вверх, будто за ладонью он улыбается.       — Не знал, что смогу сказать, что люблю тебя, вот так. Невероятно, — говорит он, успокоив слёзы, — дай кружок остыть.       Еле передвигает ногами, стараясь дышать поглубже, и Сан следует за ним тенью. Состояние Уёна казалось ему настораживающим. В кино так сходят с ума.       — Текст почитай потом. Это прямо про нас, — как ни в чем не бывало бросает Уён за спину.       — Ты поэтому подпеваешь? — Сан равняется с ним, по привычке занимая левую сторону.       — Поэтому я так хорошо понимаю, что я делаю. А то, что я подпевал, я и не заметил.       — Устал?       — Конечно.       — Ты хорошо постарался, — подхватывает на руки и, немного покружившись, сажает на борт. Остаётся стоять перед ним, изучает глазами, старается заглянуть за два чернёных зеркала и понять, что сейчас творится у него в голове.       Теперь Уён был выше Сана. День, когда многое переворачивается с ног на голову.       — Ты прекрасен на льду. Неописуемо, — говорит Сан, влюблённо смотря снизу вверх, — спасибо, что станцевал для меня, это было так красиво и… я думаю, я понял, что ты хотел сказать.       Сан едва придерживает его за талию, но постепенно прикосновение становится всё более крепким. Говорит тихо, отчего голос становится ниже. Его лицо совсем близко, щеки украшают довольные ямочки, а глаза сощурены. Чтобы дотянуться до губ, нужно лишь немного наклонить голову. Пальцы в нарастающем нетерпении сжимают поясницу Уёна не хуже ортеза. Будучи не в силах противостоять, Сан порывисто скидывает перчатки на лёд и берёт лицо Уёна в свои теплые ладони. Цепляется за фрагменты танца, застывшие перед глазами, и хочет ответить своим поцелуем на каждый момент, когда Уён показывал боль или страх. Без поддержки Уёна немного уводит вперёд, поэтому руки Сана незамедлительно возвращаются на место, чтобы заняться тем, что у них получается лучше всего — не дать упасть, во что бы то ни стало. Если нужно, принять удар на себя.       — Сан, нас же убьют… — отрываясь, шепчет Уён.       — Если бы кто-то видел, уже давно остановил бы, — отвечает Сан за завесой из челки Уёна, — я могу прекратить, если хочешь.       — Не надо.       А песня в наушниках всё продолжала играть, возвещая о неприкосновенной любви.       До души Сана не добралась та безумная эйфория, завладевшая Уёном, но он был абсолютно так же безмерно счастлив. Они редко виделись, ещё реже ездили на соревнования вместе, их никогда не селили вдвоем, и никто особо не догадывался, что они вообще общаются. Они не прятались, у них попросту не было времени. Не вылезать с катка было весело Юнхо и Минги — им не приходилось располагать на чашах весов некое подобие личной жизни и лишние минуты тренировки, которых может не хватить в решающий момент.       Но сейчас, с Уёном в руках, было ясно одно: всё будет хорошо. Как-нибудь, всё обязательно получится. Лёд связал их, и не стоит пенять на него сейчас.