Кошмар

Тяжёлый грохот разносится по пустому коридору. Белые стены тихо наблюдают за происходящим, тая в себе молчание. Холодное молчание белоснежного кафеля. Пол скользящий. Он такой же белый. Белый, тихий, тянущийся вперёд. Воздух холоден. Каждое движение сопровождается лёгкой дрожью. Здесь находится также тошно и противно, как и в чёрной пустоте. Пустоте, закутывающей тебя как одеяло. Тяжёлое плотное одеяло, покрывающее с головой. С головой до самых ног. Оно душит. Заставляет падать на колени, вскидывать голову вверх, хватая открытым ртом частички воздуха, как голодный птенец ждёт еды от матери. Здесь бесполезно кричать, здесь бесполезно рыдать и умолять о пощаде. Здесь ты сгниёшь… Тело было довольно большим. Но оно покрывается еле заметным паром. Когда-то оно было тёплым. Тёплым, как материнское молоко. С губ течёт красная жидкость. Её запах пока не достаёт до ноздрей. Глаза выпучены, открыты в последнем мгновении. «Что ты в них видишь?» Страх. Страх, не исчезающий с замёрзшего мёртвого лица. Его рот был открыт. С лица его текла кровь. Более тёмное пятно было на голове, чуть виднелось на лбу. Волосы прилипли к друг дружке, собравшись в пучки. Некоторые прилипли к дыре. Дыре, из которой и сочилась жидкость. Она тёмного цвета, но преимущественно бордовая. В свету лампы она казалась именно такой. Она течёт не так, как вода. Она тянется. Тянется с головы до самых губ и подбородка. Нос разбит. Он смещён вправо. Он тогда хрустнул так… неприятно. Как хрустят раздавленные жуки. Раздавленные жучки с крепким панцирем. Он не похож на хруст макарон. Нет, вовсе нет. Тело белело не так быстро, как говорят в фильмах и книгах. Оно медленно теряет свой живой цвет, превращаясь в чистый бумажный холст, на котором уже ничего не напишешь. Даже если вы на картину выльете белую краску, проблески будут видны в любом случае. Это как замазать корректором синие чернила. Как только он застынет, текст будет виден, хоть и не так ярко. Рука тряслась. Тяжёлый вес металлического лома существенно влиял. Почему… Почему они так дрожат? Кровь капала с тихим, разносящимся по белой тишине «кап». Кап… кап… кап… Кровь текла и с ладоней. Она стекала вниз по сгибам металла. Этот запах. «Запах?» Запах. Запах крови. Это был глубокий, насыщенный аромат, напоминающий о метафорических криках, захваченных в мрачном танце смерти. Сладковатая, тяжёлая нота, как будто сплетённая со страхом и безысходностью, окутывала пространство, пронзая мысли о том, что произошло здесь. Сначала она едва уловимо накрывала, будто шершавая паутина, а затем разрасталась, переливаясь во всеразрушающую пелену. Каждый вдох напоминал о забытых трагедиях, о потерянных душах, обладающих странной красотой даже в своем страдании. В этом аромате ощущались история и время, как будто каждая капля, скатившаяся по холодному бетону, шептала заветные секреты мрачного прошлого. Шаг. Снова шаг. Шуршание одежды. Лужа крови медленно растекалась. Случайно вступив в неё ногою, движение не остановилось. Кровавые следы шли следом. Прямо сзади, словно тот убитый уже преследует. Тяжесть. Становится плохо. Что-то давит. Сжимает шею, заставляя задыхаться. На каждый вдох приходится тратить больше сил, нежели, когда делаешь это не задумываясь. Зеркало. Блеск гладкой поверхности, отражающая тебя. Кровь покрывает с головы до ног. Брызги оказались намного больше, чем ожидалось. Зеркало искажает отражение. Оно насмехается. Насмехается над твоей тяжестью. Ему смешно. Зеркала. Зеркалам смешно. Они наблюдают за нами с невидимой улыбой и страшно выпученными глазами. Ужасно. Чертовски ужасно. Треск. Осколки разлетаются по белому пространству, застывая в воздухе. Слышен крик зеркала. Его громкое, пищащее возмущение. Его разбили. В осколках твоё разбитое отражение. Зеркало будет выставлять тебя хуже, чем ты есть на самом деле. Ведь ты его разбил… Но осколок попал в руку. Он вонзился в неё! Сердце колотится, в ушах стучит, словно молот, когда вижу это. Кровь. Яркая, горячая, она медленно стекает по белоснежной поверхности, напоминая демонический поток, разрушая тишину и покой. Глотнув слюну, чувствую, как внутри поднимается волна тревоги. Груди сжимаются, дыхание становится прерывистым. Тошнота, как свинцовая гиря, падает в живот, заставляя представить, как она расползается по венам, как коварный яд. Волосы становятся дыбом, а кожа покрывается мурашками — оружием против невыносимого страха. Каждый звук вокруг вдруг становится резким: капли алой крови падают, словно удары молоточков о сердце. Но не могу отвести взгляд. Сознание кричит, умоляя убрать этот ужас, отвернуться, но ноги, словно в следах завороженности, не поддаются. Эмоции, как буря, захлестывают: страх, беспокойство, слабость. Я чувствую, как реальность распадается на кусочки, и мир вокруг меня теряет свои контуры. Эти яркие красные пятна затмевают все. Они притягивают, обжигают и в то же время отталкивают. Ужасный парадокс, когда красота такого цвета, как будто манит, напоминая о жизни, но в то же время пугает своей непреклонной конечностью. Мое горло сжимается, и я понимаю — это не просто кровь… это символ страха, который всегда рядом, и, возможно, никогда не уйдет. О боже, боже, боже… Здесь молитвы бессильны. Веки тяжелеют…

***

Её вырвало в пакет, оставленный мистером Сильвером на подобный случай. Что это было? Это был кошмар. Кошмар, продолжающийся каждый сон. Только закрываешь глаза, как перед глазами этот ужас. Ужас, запускающийся как сериал, который так не хочет смотреть. В животе продолжает что-то бурлить. Голова жутко раскалывается. Это самая плохая ночь, если её можно так назвать. Знакомый писк. Словно кто-то на игрушку наступил. Только стоит открыть глаза, а он уже здесь. Ждёт, как маленький щенок, пока кто-то погладит и приласкает. Как тут отказать? Он и сам о тебе волнуется. Положив длинноволосую голову себе на грудь, она гладит мистера Ползуна по гладким волосам. Пакет упал в мусорное ведро, неподалёку от кровати. — Доброе утро… — она вздохнула, стараясь забыть этот кошмарный цирк искажённых зеркал, мёртвого тела и кровавого ужаса.