Нечетная

Дело к вечеру,

Группе делать нечего —

Чан всех выебал.

Черная кожаная обивка неприятно отлипает от бедер, когда S пытается удобнее устроиться на двухместном диване. Она одергивает короткую юбку — белую с розовыми оборочками, до боли яркую на фоне строгого однотонного кабинета — и слышит голос, раздающийся, как из-под толщи воды: — …омегаверс, верно? S вскидывает голову, и в памяти проносятся воспоминания о прочитанном и невольно изученном. Она чувствует, как на щеках проступает багрянец, а нервы скручивает узлом. Он сидит напротив с ноутбуком на коленях. Смотрит вежливо, пристально. Когда пауза затягивается, тянется за стаканом воды. Протягивает. Внутри рыбки танцуют в водовороте. — Ничего не понимаю. Это про вязку, да? Он замирает с лицом без эмоций, как в маске Дэдпула, а затем, спустя мгновение, словно ледяная корка трещит под подошвой, — расцветает неуверенная улыбка. — Ахаха, о-ме-га-экс, — дробит по слогам, — в резюме было указано, что… впрочем, неважно. Давай начнем сначала. Сначала был шепот на ухо.

Бан Чан — как гэнг бэнг, только пишется по-другому.

Нонагон распался, углы посыпались, а скоро камбэк. Он хочет сделать все идеально, четко, и она может стать нечетной. Достаточно, чтобы заполнить пульсирующую рану, сосущую боль под впадиной между ребрами. Вместо брата, друга, предателя — красавица, принцесса, любимица.

Единое целое.

Испытание простое, всего три этапа: интро, вокализ, попурри. S бросает взгляд из-под ресниц, разглаживает кружево и начинает безбожно врать: — Пою. Танцую немного. Знаю бизнес, так сказать, изнутри. Чан верит, кивает, машет рукой — продолжай. — Всё знаю, — вампчана, вулфчана, думает, но вслух продолжает, — легко схожусь с людьми. Могу быстро разобраться в теме, быть на связи сутками, долго не спать. — Я тоже могу долго, — ухмылка мелькает на его губах. В голове у S только стук пальцев по аквариуму. — Это как? — Ну… ахаха, знаешь, — разводит пальцы на манер ножниц, — это позже. Есть вопрос поважнее.

В какой позе вы видите себя через пять лет?

— Что? — удивляется S, лежа на спине. Поперек двуспальной кровати. — Что? — повторяет Феликс над ней. Он упирает руки по обе стороны ее головы, томно глядит, наклоняется. Из губ в губы объясняет: — Те хвосты были на липучках. Глубже Чан запретил. Ему не нравится делиться с другими. — Всё в семье, — подтверждает сбоку Сынмин. У изножья матрас проседает, его изящные руки избавляют ее от туфель — по-детски милых, на каблучке — гладят косточку, массируют икры, готовят к большему. S поднимается, но крепкая хватка на шее укладывает ее обратно. Это не больно — интенсивно. — Феликс, — голос Чана звучит грозно. — Мы сюда не пауков трахать пришли! — он тянет за тесемки на ее плечах, натяжение ткани ослабевает, открывая взгляду линию груди. Чан не дает ему прикоснуться, хватает за запястье и оттаскивает к дивану. Он садит Феликса на колени, крепко держит за бока, смотрит в глаза. Шепчет что-то про ферму и наказание. — Не волнуйся, — отвлекает S Сынмин, оставляя почти целомудренный поцелуй на колене, — это у них такая прелюдия. Малыш любит сперва покозлить. Феликс, не оборачиваясь, показывает средний палец, а после раздраженно выдыхает, понукает Чана запустить ладони ему под майку (они все в черном — облегающем мускулы, обнажающем ключицы). Тот слушается, притягивает к себе ближе, так чтобы расстояния не осталось, и двигается, пока Феликс не начинает тяжело дышать. — Ты же сам раздразнил Йонбока, — слышится упрек.

Грех мой, душа моя, огонь моих чресел. Кончик языка отталкивается от нёба, чтобы дважды прижаться к зубам.

Со. Чан. Бин.

— Бан Чан объяснил, как всё будет? — обращается он к S. Она медлит с ответом. Объяснил ли? — Не совсем, — говорит осторожно. — А в поездку не приглашал? — Сынмин смеется и придвигается теснее. S моргает растерянно, глядя, как он устраивает ладони на ее ногах, вздрагивает от ощущения пальцев на внутренней стороне бедер. — Мы всегда вместе. Во всём. — И на всём, — поддакивает Сынмин, ухмыляясь. Чанбин целует ее в висок, в скулу, щедро рассыпает легкие поцелуи и продолжает: — Это правило.

Соглашайся или уходи.

Время замирает, воздух густеет и узор на потолке с меланхолией, вписанной в его линии, превращается в плавучие водоросли. Можно встать и уйти, избежать пронзительного взгляда, увернуться от прикосновений. Но там, за дверью — гравитация, бессердечная она сука, и холод серый, а здесь горячий шум крови в ушах и жар, красными пятнами расцветающий на бедрах. Сынмин не успевает оставить еще засос, когда Чанбин тянет его за подбородок к себе. — Ты не уймешься? — слышно. Слышно влажный звук поцелуя, но не видно лиц, сзади Феликс всхлипывает у Чана в объятьях, и это обидно. Горько так, что хочется ударить кулаком по одеялу. Слова вырываются быстро, не удержать: — А мне? Чанбин гладит S по голове, и волосы — ее, но чужие — струятся под ласковой ладонью, утекают меж пальцев и растекаются глянцевой поверхностью, поглощающей свет. По ней ступает кто-то. Она видит только длинные стройные ноги, обутые в тяжелые ботинки. Походка вальяжная — он не торопится, присматривается, опускается на колени. — Чану нравится по-французски. — А не рановато для анала? Хенджин морщится — Сынмин скалится. Чанбин сгоняет того с кровати, зажимает в углу и затыкает. — Наконец-то. Сынмин назло стонет громче, S опирается на локти, чтобы разглядеть лучше. Хенджин хочет что-то сказать, но Чан подходит из-за спины. На нем только спортивки на завязках, обнажающие подвздошные кости. — Вам, наверное, скучно, — склоняет голову к плечу. Его ладонь оглаживает шею Хенджина, большой палец очерчивает узор губ. Тот улыбается и языком скользит по очертаниям пресса, держится за штанины и оставляет звонкий поцелуй на солнечном сплетении. — Хочешь, она тоже будет нашей семьей? — спрашивает Чан. Хенджин облизывается и кивает. Его хватают грубо, впиваются в губы, наверняка до боли, и целуют: глубоко, жадно, так что видно языки в движении, слышно громкое дыхание и обрывистые стоны, ощутимо возбуждение. До самых костей. Чан отстраняется, держит Хенджина за волосы и направляет к S. — Тогда порадуй нашу принцессу. — А я думал, Феликс — принцесса, — раздается позади. — Ты так надоел, — устало, — иди сюда, — призывно. S не успевает задуматься, оставил Сынмин Чанбина или они теперь втроем, потому что Хенджин тоже любит по-французски. Влажно, со вкусом Чана на языке. S откликается, сжимает его волосы, чтобы не посмел отдалиться. И они целуются. Так хорошо… — Алё, хасенё! S не хочет прерываться, жадная до удовольствия. Упрямая, даже когда юбку задирают до талии резко и прикасаются к другим губам деликатно. Хенджин все же не сдерживается, смотрит. — Это никуда не годится, — Хан показывает влажные пальцы и говорит придирчиво, — дразни лучше. — Целуй лучше, — отвечает Хенджин в тон. Хан усмехается. — Это вызов? Забыл, что стало с Чанбином? Ты тоже там был, — его руки блуждают от ее талии вниз, мнут ягодицы со страстью, которой не дают выплеснуться. — Но проиграл-то он. — Спорим? — Спорим. Хан устраивается удобнее, льнет к S, не скупится на ласку и закидывает ее подрагивающие ноги себе на плечи. Языком выписывает узоры и отвлекается на влажные поцелуи поверх ярких меток Сынмина. S ничего не видит, кроме красных вспышек под зажмуренными веками, мнет простынь и подается ближе. От наслаждения вся содрогается. Внезапно Хан прерывается, и она открывает глаза, пытаясь сморгнуть влагу с ресниц. Хенджин больше не рядом. Рядом с Ханом. Обнимает его со спины, расстегивает ширинку на джинсах, запускает руку в боксеры и смеется, когда слышит беспомощные ругательства; оттягивает зубами мочку — просто издевается. Его место рядом с S занимает Минхо, который глядит на нее с интересом, обсасывая разноцветный леденец. Она тянется к нему в отчаянии, но он качает головой, усмехается и легко перехватывает оба запястья одной рукой. — Трогать нельзя, — объясняет. — Почему? — Я…ах, запретил! — отвечает Хан, безуспешно пытаясь вывернуться из крепкого объятья. Минхо наклоняется ближе, к самому уху: — Меня нельзя, но мне можно. Он кончиками пальцев спускает верх платья до талии, гладит грудь и ареолы сосков и глаз не сводит. Хан возвращается, игнорируя Хенджина, зализывающего ему укус на загривке, и S выгибается, падает, пропадает. Хочет большего. Хнычет. — Капризная. Минхо сует леденец ей в рот и сам контролирует ритм, улыбаясь. Хан на пределе и Чанбин зовет Хенджина к себе. S краем глаза видит Феликса у него на коленях. — Йонбок соскучился, — говорит Чанбин. Одна его рука крепко обхватывает Феликса за талию, другая под бельем, двигается меж ягодиц так, что у того глаза закатываются. Хенджин с Чанбином целуются через его плечо, прижимаются к его шее с двух сторон, доводят до исступления. S стонет в голос с ним в унисон, потому что Чан проникает в нее пальцами, большим выводит невесомые круги на клиторе, задевая язык Хана. Хан кусается, а Чан принимает как должное, хвалит: — Какой талантливый. — А еще на парселтанге могу. — М-м, и как сказать "веди себя хорошо"? — Отс-с-соси с-с-сучка. — О, в этом он тоже прекрасен, — Чан ловит взгляд S, — в последний раз брал в рот на пару с Минхо, и даже мой член не мешал им целоваться. Так мило. — Ты тоже попробуешь, — обращается Минхо к S. А если поперхнусь, думает она. — Помянем, — отвечает Сынмин. Он устроился щекой на коленях Чонина, который мягко перебирает его пряди: от скул до груди пятнами сползает румянец, ширинка расстегнута, каждая мышца расслаблена. — Смотри, как бы Чан снова не полез за цепью, — стращает Минхо. — Серой? — Красной. — Он ее сам красил, — говорит Хан, поцелуями добирается до ее пупка, касается впадинки кончиком языка щекотно и уточняет, — акрилом. — Гуашь сосет. — А Уджин не сосал, — звучит Минхо ядовито. — Зря это он. Делов-то: открой рот, скажи ста-а-а. — И снизу быть не хотел, — добавляет Феликс, — а с Чаном сверху только в позе наездницы. — Да, Чанбина-а? Тому не до разговоров: Хенджин крепко сжимает коленями его бока, дышит отрывисто, не поспевая за мощными движениями. Чанбин не в нем, но с ним — кожа к коже — в испарине, не останавливается. S отвлекается, потому что знакомым голосом доносится из далекого прошлого, словно с другого берега:

Ты как пончо, ты как пончо,

Завернуться в тебя и уснуть.

Ты как кончишь, ты как кончишь,

Обо мне не позабудь.

И с чистого листа

Опять начнем сначала…

Хан меняется в лице. От дерзкой игривости не остается следа, зрачки сужаются, он весь подбирается. Потому что Чан снимает с Минхо майку, а на сердитый взгляд лишь брови поднимает. — Что? Я к нему не прикасаюсь, только к одежде. Хан знает, что Чан потешается — не умеет по-другому, хоть любит их до дрожи, да вечно дразнится — но ничего не может с собой поделать, особенно когда тот почти касается губами шеи Минхо, едва сдерживая улыбку. Это неправильно.

Потому что Минхо кончает только с Ханом.

Хан вскакивает, отталкивает Чана и опускается с Минхо на пол. Седлает его колени, пылко прижимается к губам. У них это не в первый, не во второй, не в двадцатый — они подстраиваются мгновенно, двигаются синхронно, звучат схоже — но целуются, как в последний раз. Минхо ласкает их с Ханом. Медленно, протяжно, тягуче, отклоняясь, чтобы полюбоваться напряженной шеей, мягким изломом бровей и зажмуренными в эйфории глазами. Никуда не торопится, словно они наедине. S не успевает почувствовать холод, потому что Чонин протягивает к ней руки и помогает сесть. Не говоря ни слова, подносит ее ладонь к губам, сухо целует в центр и тут же лижет, прихватывая фаланги, смачивает слюной. Она сжимает бедра в погоне за ускользающим ощущением, от возбуждения туман в голове сгущается. Он направляет ее руку вниз, и ей не надо объяснять, что делать. S старается, держит ритм. Вглядывается в его лицо, разглядывает подрагивающие ресницы и глядит, как желваки ходят под скулами. Наслаждается чужим удовольствием. Стоны Хана и Минхо подстегивают, толкают, торопят закончить начатое и испытать облегчение от этого тяжелого, жаркого, почти болезненного… Их прерывает Чан. Он снимает с нее платье, поднимает на ноги, смотрит пытливо — у него в глазах бесы на шабаше — и переводит взгляд на свои штаны. — Хочешь? — спрашивает. Хочешь увидеть всё, хочешь почувствовать до конца, хочешь отдаться без остатка? Хочет. S ослабляет шнуровку — Чан без белья, но насмотреться не дает и кивает Чонину. Тот прижимается сзади: его возбуждение ощущается горячо и настойчиво, а руки на груди осторожные. Она кладет свои ладони поверх, заставляет сжать сильнее, и их стоны сливаются воедино. У Чана во взгляде голод, но он выжидает — мазохист. — Давай. Ты тоже заслужил. Чонин утягивает S в поцелуй. Они отдаются друг другу самозабвенно, пока она не чувствует дыхание на щеке и еще язык в танце двух. S вздрагивает, отклоняется растерянная. Но из объятья Чонина не вырывается. Он подхватывает S на руки, разводит ее ноги. Для Чана. Тот опять дразнится, не входит, хотя самого уже потряхивает. На коже выступила испарина — S собирает ее губами, царапает ему плечи и грудь без жалости. И Чан наконец-то ее целует. Это не томление Феликса, не жгучесть Сынмина, не нежность Чанбина, не пылкость Хенджина, не сладость Минхо, не изощренность Хана, не упоение Чонина. Это всё и сразу.

Чистый восторг, низменный кайф.

Он входит и двигается, господи-боже-ещё, ритмично, исступленно, горячо. Прихватывает губу зубами — оттягивает, слушает стоны — отвечает. Волны набегают внахлест, поднимаются по позвоночнику, омывают оголенные нервы, сдавливают легкие. Они всё выше, сильнее. Она всё отчаяннее, громче. И всё это один бесконечный горячечный… Чан улыбается сыто. Насмешливо. Гадко. Говорит: — Просыпайся. S открывает глаза в своей спальне. На лице солнечные лучи — под одеялом ноющее изнеможение. Она касается себя раз-другой, в памяти проносятся воспоминания о несбыточном, невольно испытанном. — Ну, какая же ты сука, — тянет вымученно. И тонет в долгожданной истоме.